Текст книги "История зеркала. Две рукописи и два письма"

Автор книги: Анна Нимова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

С другого конца улицы послышался дробный топот, гулко загремели колеса, обернувшись, я увидел, как прямо на меня, сильно раскачиваясь на неровной дороге, движется богато отделанный экипаж, а за ним виднеются ещё два. Сразу догадавшись, я отбежал к соседнему дому, стараясь оставаться незамеченным, но видеть вход в мастерскую.

Привратник, проводивший дни перед мастерской, уже осведомленный о визите, торопясь, распахнул ворота и исчез, очевидно, забежав в дом предупредить, но едва я успел моргнуть, как он снова стоял на улице, сгибаясь чуть ли не до земли. Экипажи остановились в ряд, из одного, толком не заметил из какого, выпрыгнул маленький юркий человек и прямо по размокшей грязи быстро раскатал узкий, винного цвета ковер от двери первого экипажа до самых ступенек, ведущих к входу.

Одно так быстро сменяло другое, в то же мгновение, оторвав глаза от ковра, я увидел, как на входе уже возвышаются мессир Дюнуае, Антонио, Ла Мотта и кто-то ещё, со спины не мог различить. Вот они почтительно склонили головы, когда всё тот же юркий человечек бросился к экипажу и, распахнув дверь, подставил руку, помогая выйти.

Почему-то я был уверен: в обычные дни король носит простую одежду, скорее, похожую на ту, что довелось видеть на Жюсте и других гвардейцах – даже не знаю, с чего это взял. А тут из экипажа показался невысокий мужчина в роскошном костюме серого бархата, подбитом ярким голубым шелком – я отчетливо запомнил этот цвет. Широкий, искусно расшитый серебряной нитью воротник прикрывал пухлую шею, такая же отделка спускалась по низу рукавов, при этом сами рукава были столь пышны, что, казалось, их раздувает легкий порыв ветра. Я приметил сапожки его величества из блестящей кожи, узкие на ноге – и как только взрослый мужчина смог их натянуть? – украшенные ремешками с пряжками и высоченными каблуками, явно служившими добавлением к росту. Конечно, это был великолепный наряд придворного, но он никак не соответствовал моему тогдашнему представлению об одеянии для мужчины, пусть и знатной крови, тем более, в убогости нашей улицы, и я смотрел на него во все глаза. Удобным сие громоздкое одеяние я бы точно не назвал, особенно, когда заметил, как неторопливо его величество направляется к входу, где, одинаково согнувшись, словно замерли четыре изваяния. При ходьбе король Людовик опирался на шпагу, то ли по причине слабости ног, то ли стараясь придать походке большую твердость. Не представлялось, что он пользуется шпагой для другого случая – уж слишком мягко рука покоилась на рукояти. Верно, шпага полагается ему по праву рождения, – решил я, вспоминая, как при необходимости обращался со шпагой Жюст.

Из экипажей к мастерской подошли ещё несколько человек, вероятно, ближайшее окружение. На короткое время все задержались у входа, и мне были отлично видны лица. Черты лица его величества казались немного заплывшими, а, может, плохо очерчены с рождения, и я поразился, насколько они маловыразительны. Не было в них ни силы, ни твердости, ни значения, но больше всего лицо портили неровные складки, окружавшие рот. Непрестанно двигаясь, они строились так, что придавали лицу то унылое, то брезгливое выражение, хотя, скорее всего, это не соответствовало действительному настроению. И таким обычным становилось лицо, что, окажись король в скромном платье и без высоких каблуков, его бы приняли за небогатого горожанина, причем, довольно заурядного, отягощенного самыми простыми заботами. Если убрать шляпу с затейливо уложенными перьями и широкую ленту, стягивающую наряд, перед нами окажется мужчина средних лет, много повидавший в жизни, причем, больше дурного, чем хорошего, а ведь в то время он был ещё молод. Я удивлялся неподобающим мыслям в своей голове, других же у меня не находилось…

Но размышлял я недолго: зрелище окончилось быстро. Продолжая начатый разговор, все удалились в мастерскую, на дороге с экипажами остались лишь юркий человечек да наш привратник, с трудом разгибавшийся после усердных поклонов. Я ожидал увидеть толпу из сбегающихся посмотреть на тех, кто по воле рождения наделен властью править нами, но приезд остался почти незамеченным обитателями домов по соседству. Никто не бежал следом, приветствуя короля громкими криками. Те немногие, что прошли в тот час перед мастерской, любопытствуя, замедляли шаг, заметив экипаж, украшенный тем же гербом, как и наши ворота, но, вспоминая о делах, торопились дальше, и прошли мимо от силы человек пять. Было рано для тех, кто приезжал делать заказы или выбрать понравившуюся мебель, и время тех, кто без особой цели шатался в наших переулках, праздно глазея в распахнутые двери, норовя что-нибудь стянуть, ещё не наступило. Остальные оказались слишком заняты или не сочли нужным прерываться. Улица, слегка оживившись, снова погрузилась в дремотное состояние, лишь ветер тащил по земле остатки какого-то мусора, да временами скрипели колеса экипажей, когда лошади, устав от ожидания, переступали ногами.

Меня охватило разочарование. Не того я ждал, и вот теперь с ещё одной фантазией придется расстаться. Хорошо, что хоть намеренно не искал этой встречи. И с чего я всё себе придумываю? Но, боюсь, не один таков… Как, оказывается, много мы сочиняем о людях и вещах им принадлежащих, только часто это не то что далеко от настоящей жизни, а полно противоположностей к ней – с этими мыслями я стал подниматься вверх по улице.

Впрочем, на сей раз увиденное не имело большого значения, не стоило о нём сильно задумываться. Главное в сегодняшнем дне – чтобы король остался доволен мастерской и одобрил наше дальнейшее существование, – подумал я и про себя наскоро прочитал молитву.

*****

25

Однако вскоре мои мысли приняли другой ход. Не сразу, но постепенно пришло осознание, что тем утром я встретил не простого человека, а короля – стоило задуматься об этом. Неважно, что он низкого роста и наряжен подобно особе женской – это наш король, я видел самого короля! Надо же случиться такому! Младший сын бедного крестьянина из всеми позабытой деревни стоял в каких-то десяти шагах от первой особы во всей Франции. Расскажи я это в своей деревне – ведь никто не поверит. Другие просто не знали о его приезде, а то не преминули бы выбежать на улицу: все-таки – наш король, может, только избранным позволяется встреча с ним. Зачем это было дано? Мы, столь далекие по происхождению, рожденные на разных концах, в какой-то час смогли настолько приблизиться друг к другу, что я его видел, и, если бы он чуть повернул голову, непременно заметил меня. Оставалось дивиться таким поворотам судьбы.

Раздумывая, я шел по улице, машинально повторяя её изгибы, поворачивал вместе с ней, надеясь таким образом выйти в город, и очнулся, когда почти налетел на ворота, принадлежащие Сент-Антуанскому аббатству. Хотя у меня не было намерений идти непременно в эту сторону, тем не менее, я здесь оказался.

Ворота были гостеприимно распахнуты, если слово гостеприимно подходит к месту, где люди молятся об искуплении и ищут спасения от постигших несчастий. Решив передохнуть, я прислонился к одному из деревьев, живой оградой обступивших аббатство. Росли они, наверно, не меньше ста лет, тянулись узловатыми ветками к небу, позволяя ветру стряхивать на землю капли воды весной и засохшую листву осенью. Вот и сейчас на меня летели мелкие брызги – ещё одно напоминание о наступающей весне.

Прижавшись к дереву щекой, я ожидал пронизывающей сырости, но неожиданно легкая прохлада коснулась лица, заставив расслабиться – было немного похоже на прикосновение тонких шершавых пальцев. С угрызением подумал, что даже ни разу не удосужился навестить отца Бернара, а он был добр во время нашей встречи, и в этом городе – единственно знакомый человек, кроме известных по мастерской, – не подойти ли к нему сейчас…

Вдалеке на дороге появилась хрупкая фигурка, двигалась она очень живо, словно пританцовывала, приближалась поначалу стремительно, но вскоре шаги замедлились, а, подойдя близко, она и вовсе остановилась. Рядом я увидел тоненькую девушку лет шестнадцати, в поношенном, но опрятном платье из темного сукна в мелкую полоску. Сверху была наброшена короткая накидка с выцветшим бархатным воротничком, накидка казалась ей велика, должно быть, досталась от матери. Явно смущаясь, девушка обратилась ко мне:

– Не укажешь ли, где находится больница?

Я кивнул на строение по соседству с примыкавшей к воротам трапезной. В памяти сохранилась та ночь, когда, явившись в Париж, подобно другим обездоленным, я искал в нём прибежище. Девушка поблагодарила, направилась к крыльцу, но в воротах снова задержалась. Я догадался, что она здесь впервые и, несмотря на решительный вид, чувствует себя неуверенно. Так и есть: немного подумав, она снова повернулась в мою сторону.

– Скажи… Тебе приходилось там бывать? Мне нужно навестить одного человека, не знаешь ли, как можно его разыскать?

В голосе слышалась робость, и, хотя ничего больше она не прибавила, в словах звучала просьба, я понял, словно её мысли были моими.

Мне не удалось ответить также просто, как говорили со мной другие, как говорит сейчас она. Я желал помочь, но растерялся в её присутствии и никак не мог заставить свои глаза смотреть прямо, скорее, у меня получались быстрые, исподлобья взгляды, которые помимо воли я бросал на неё. Это было не намеренно, просто не находил сил взглянуть открыто, но, наверно, она усмотрела в этом что-то подозрительное, я чувствовал, как с беспокойством она ожидает, что последует дальше.

Вместе мы молча прошли за ограду и остановились на дорожке, расходившейся по двору между церковью и другими строениями. Встреча с отцом Бернаром весьма бы пригодилась, – решил я, значит, её не миновать, но раз Господь посылает для того предлог, стало быть, так ему угодно.

– Кого вы хотите отыскать? – обратился к ней.

– Дедушку, он болел всю зиму, а на днях ему стало совсем худо. Его увезли в аббатство, и с тех пор мы не имеем никаких известий о нем. Его имя Анри. Анри-Франсуа Вийон.

Чуть слышно я повторил имя.

– Подождите здесь, – с этими словами направился в церковь.

В тот день удалось разыскать отца Бернара, не прибегая к помощи других: он сам вышел мне навстречу. Только закончилась литургия, из церкви нестройными рядами шли монахи, а за ними я разглядел служителей саном выше, к моему счастью, отец Бернар оказался среди них. Почти побежал за ним, по неловкости налетая на проходивших, в удивлении они сторонились, и их недовольные восклицания нарушили однообразный гул, стоявший во дворе аббатства. Отец Бернар оглянулся – замечательно, что он сразу меня узнал. Тот день вообще был удивительным в моей жизни: всё, о чем я едва успевал подумать, сразу исполнялось.

Дождавшись, чтобы большая часть монахов покинула двор, отец Бернар подошел ко мне.

– А, Корнелиус, – он приветливо улыбнулся.

Было приятно, что отец Бернар запомнил моё имя.

– А я всё думал: когда же ты нас навестишь? Столько дней прошло. Я надеялся: должен же ты, по крайней мере, справиться о своей лошади.

Дружелюбие, с которым он ко мне обратился, чуть не сыграло злую шутку: я позабыл об осторожности, хотя, следуя наставлениям Жюста, жил с ней последние месяцы.

– Сказать по правде, отец Бернар, это не моя лошадь.

– Вот как? А чья же? Во всяком случае, никто другой за ней не приходил.

Я прикусил язык, но холод успел зародиться где-то в глубине и дрожью разлился по телу. Наверно, лицо моё изменилось, иначе не могу объяснить внимательный взгляд отца Бернара – он вопросительно взглянул на меня, я же поторопился с рассказом, что привело на этот раз.

– Значит, тебя всегда надо ожидать только по делу. Хотя это не так уж плохо, сын мой. Но ты удивишься, я скажу, что кое-что слышал о тебе. В мастерской тобой довольны, говорят, ты весьма смышлен и, главное, старателен.

– Кто говорит, отец Бернар?

– Кто? Да хотя бы сеньор Риго.

– Вы знаете сеньора Риго?

– Конечно, он часто приходит в церковь, впрочем, как и другие работники. Как твой друг Ансельми. Разве ты не знал об этом?

Для меня это была новость, когда же они успевают сюда приходить?

– Нет, не знал… Я ведь почти не выхожу из мастерской.

– Да, они говорили, – мне показалось: отец Бернар смотрит на меня укоризненно. – Знаю, ты много трудишься, и похвала, что передали о тебе, справедлива. Но о душе нельзя забывать, в особенности, когда тебя что-то тревожит.

Я не удержался.

– Почему вы думаете, что меня что-то тревожит?

– Заметил по твоим глазам, – рука его прикоснулась к моему лбу, и невольно наши глаза встретились. – Видел их тогда, вижу сейчас: они не меняются, в них все та же тревога.

Он участливо наклонился.

– Ты не согласен со мной?

Я счел благом промолчать, тогда он заговорил снова:

– Причины для тревоги могут быть разные: тоска по родным или сожаления о прошлых деяниях, опасения, беспокойство о будущем. Не берусь судить, что мучает тебя, но проявление одно: тревога изводит людей, мешает предписанной им жизни, и если избавление от неё не придет во время, она может превратиться в источник страданий и даже болезнь.

Отец Бернар говорил от чистого сердца – я чувствовал – потому терпеливо выслушивал, хотя, надо признать, терпение давалось нелегко, и, верно, он об этом догадывался. Заметно было, как, не встречая ответа, про себя он раздумывал, что послужит большей пользе: продолжить ли расспросы или остановить разговор до более подходящего часа. Пребывая в нерешительности, он привычным жестом сцепил пальцы рук.

– Но пойми правильно, я говорю не для того, что бы принудить тебя силой своего сана к исполнению естественного для христианина долга. Хочу лишь напомнить: молитвой, как и участием в других таинствах, мы обращаемся к Господу, через неё получаем возможность сблизиться с ним, просим прощения за вольно или невольно содеянное, и искренне раскаявшемуся Господь дарует успокоение.

Всё-таки слова его тронули меня, разбудили старые сомнения. То, что он говорил, каждый из нас усвоил с малолетства, истина сия, многократно услышанная в церкви или повторенная родителями, является опорой в жизни, помогая выстоять, потому к ней трудно оставаться равнодушным. И кто знает, чем бы закончился тот разговор, я совсем решился на откровенность, как неожиданно в ушах моих зазвучал голос, и голос тот произнес: Если ты готов открыть душу… ещё не значит, что другой пришел к тому же… Где я слышал эти слова, как относились они к сказанному священником – но прозвучали так отчетливо, будто в наш разговор вступил третий, и этот третий велел мне хранить молчание. Губы мои сомкнулись, словно их прикрыла незримая ладонь.

Для отца Бернара моё молчание выглядело как сомнение, похоже, это его огорчило, хотя смотрел он всё также с пониманием.

– Впрочем, я не настаиваю. Не являюсь твоим наставником, не могу обязать тебя к послушанию. Говорю лишь, заботясь о тебе: храм всегда открыт мятущимся душам. Справедлив суд Божий, но милость его безгранична.

Я вдруг подумал, что обо мне отец Бернар мог слышать не только от сеньора Риго. Если они регулярно молятся в аббатстве, значит, столь же исправно ходят к исповеди. Что, если обо мне рассказывал Ансельми? Такое вполне могло быть. Выходит, отец Бернар неплохо осведомлен, и, спрашивая, на многое знает ответ. И теперь так упорно пытается разговорить меня. Вдруг Ансельми имеет сомнения относительно моего прихода в Париж и делился ими…

Вслух я пробормотал, что впредь использую каждую возможность, чтобы присутствовать на богослужении.

– Хорошо, сын мой, теперь пойдем, посмотрим, что можно сделать для твоей знакомой. Как, кстати, её зовут?

*****

26

Оказалось, девушку зовут Ноэль. Скрывая улыбку, отец Бернар полюбопытствовал:

– Кто же дал вам такое имя?

– Дедушка.

– Тот самый, кого вы навещаете?

– Да. Я родилась в канун Рождества, и он всегда говорил: это лучшее имя для младенца, пожелавшего явиться на свет в такой день. Все удивляются, но я не обижаюсь.

От дежурившего в больнице монаха мы узнали новости об Анри. Тот был жив, хотя сильно ослаб. Присев на самый краешек жесткого лежака, Ноэль теребила в ладонях сморщенную, вялую руку старика, то принималась рассказывать, как они с матерью ждут его возвращения, то вопрошала стоящего рядом отца Бернара, когда появится возможность забрать больного домой.

На лице монаха, с которым отец Бернар говорил, значились сильные сомнения в том, что Анри удастся покинуть больницу в добром здравии, всё-таки годы его были немалые, но говорить про то вслух не стали. Да и сам Анри, судя по виду, не особенно верил в исцеление, хотя старательно улыбался запавшими губами. Зябко кутаясь в истрепанное, кое-где с заметными проплешинами одеяло, он принялся было расспрашивать о каких-то мелочах по хозяйству, когда речь его прервалась хрипом. Воздух, не находя выхода, шумно бился в горле, переходя в надсадный кашель, сотрясающий высохшее тело. Руки старика беспомощно скользили по одеялу. Ноэль в испуге обернулась к монаху, тот подал чашу с водой, но старику ещё долго не удавалось справиться с приступом, слишком долго, чтобы предсказывать благополучный исход для болезни.

Зрелище подействовало угнетающе, к тому же я невзлюбил это место с тех пор, как довелось провести здесь ночь. Видя, что Ноэль больше не требуется моя помощь, я потихоньку вышел во двор.

День приблизился к своей середине, и в тот час стало особенно заметно, как весна пробует занять место, отведенное ей природой. Пелена ещё скрывала небо, но был уже не тот плотный со сгустками туман, недвижно висевший утром. Весна превращала его в тонкое кружево, причудливо вившееся, сквозь него пробивались хрупкие лучи, робкие, почти незаметные в небе, они переливались, как божественное сияние, в ветках сонных деревьев. И тишина уходила вместе с зимой, сейчас двор наполнили звуки: из открытой двери трапезной доносились голоса, перекликаясь с ними, звенела вода, стекавшая с крыш в огромные бочки, расставленные под желобами.

Я снова задумал отправиться в город, но, прежде чем покинуть аббатство, решил войти в церковь. Дверь, почерневшая и разбухшая, с трудом поддалась моим усилиям и гулко захлопнулась, едва я переступил порог. За дверью этой ничего не менялось. В сумраке с трудом виднелись святые и аллегории, украшавшие росписью стрельчатый купол. Весенний свет был слишком слаб, чтобы осветить стены и пробраться под самый верх, и казалось, от ровно теплящихся возле изваяний огоньков исходит больше света, чем пробивается сквозь узкие окна. А может, так оно и было. Когда я опустился на колени перед Девой святой, заметил, что лицо её озарено, хотя и трудно представить причиной тому лишь крошечную свечу, мерцающую рядом.

Меня мучил вопрос: отчего отец Бернар говорит о тревоге в моих глазах, сам же я не нахожу в них ничего особенного… Я считал, что жизнь моя наладилась, и теперь хотел стереть остатки прегрешения, если таковые в виде тревоги на лице ещё сохраняются. Просил искренне, а закончив обращение, продолжал оставаться в смирении, надеясь поймать в себе хоть отзвук, что дал бы знать, услышана ли моя молитва. Долго стоял в молчании, не думая ни о чем… Наконец, поднялся.

К своему удивлению во дворе встретил Ноэль, я-то считал – она давно покинула аббатство, а оказалось, всё это время она провела в больнице, стараясь облегчить состояние больного, и ушла, когда старик задремал. Я не решился её окликнуть, но девушка подошла сама.

– Спасибо тебе, – и слова её прозвучали как тот отзвук, что безуспешно пытался расслышать, стоя коленопреклоненным. В жизни меня никто не благодарил. Сильно смутившись, я отвечал: такая помощь не стоит благодарности, на это услышал:

– Если не требуется благодарности, можешь обратиться за помощью ко мне, когда тебе понадобится.

Я не смог представить, что мне от неё может понадобиться, и в то же мгновенье пришла мысль узнать, не по пути ли нам в город или расспросить о дороге. Ноэль же просто сказала:

– Идем, я провожу.

На первом повороте она в нерешительности остановилась, потом ещё раз оглядывала дома по обе стороны, вскоре же шла уверенно – это означало: мы пришли в места, хорошо ей знакомые. Какое-то время мы шли молча, но молодость тяготится тишиной, а Ноэль была в хорошем настроении, видно, после встречи в её душе сохранилась надежда. Слово за слово мы начали разговор. Говорить стало легче, встречая на лице девушки оживление, а в словах – интерес, я почти не смущался. Трудно, когда ответом служит замкнутый взгляд, а когда чувствуешь в собеседнике расположение, ответное просыпается в тебе.

– Вы родились в Париже? – спросил я.

– Да. Как ты догадался?

– По тому, как вы говорите.

– Разве люди, рожденные в других городах, говорят как-то иначе?

– Да.

– На французском языке, но по-другому?

– Да.

– А как ты отличаешь?

Чуть растягивая от неуверенности слова, я объяснял:

– Я знаю, как звучит речь человека, рожденного на юге Франции, как говорят люди в Лионе. Теперь знаю, как говорят в Париже.

– Ты много путешествовал?

При этих словах глаза её оживились, совсем как у меня, когда грезил на кухне постоялого двора.

– Нет, но я встречал разных людей.

– Где?

– На постоялом дворе, недалеко от Лиона.

– На постоялом дворе? Что же ты там делал?

– Работал, пока не перебрался в Париж.

– И давно ты в Париже?

– Уже тому несколько месяцев.

Краем глаза я следил за ней. Почувствовав, она обращала на меня свой взгляд, тогда я делал вид, что интересуюсь только дорогой. В моём теперешнем положении, когда рука выводит эти буквы, я нахожу страшно глупым мой прошлый интерес исключительно к внешности, но не могу не признать: почти каждое знакомство начинается именно с этого интереса, тем более знакомство между ещё совсем юными людьми.

Никто не назвал бы Ноэль красавицей. Глаза самого обычного серо-голубого цвета под пушистыми бровями, слегка приподнятыми к вискам. Немного широкое лицо, хотя, возможно, оно казалось таким из-за прически: волосы гладко убраны со лба под отворот небольшой шапочки, завязанной лентой под подбородком. Черты лица тонкие, явно не хватало чувственности, которая бы заставила их проступить резче и придала лицу большую выразительность. Одежда более чем скромная.

Стороннего человека в Ноэль могла привлечь только юность – то радостное, но скоротечное время, когда лицо светится от чистоты желаний и искренности надежд, и часто этого оказывается вполне достаточно, чтобы покорять другие сердца. Разговаривая с ней, я никак не мог отделаться от мысли, что лицо Ноэль напоминает мне о чем-то давнем, почти забытом, что-то смутно проявлялось в памяти, но так неуловимо – я не смог разобрать… Впрочем, не особенно задумывался: впервые шел рядом с девушкой, и не просто шел – девушка дарила свое внимание, это было очень волнительно, а потому я, не переставая, поглядывал на неё.

Держаться она старалась с достоинством, но я видел: Ноэль из бедной семьи, хотя, наверно, богаче по сравнению с моим достатком. В ней чувствовалась легкость, данная природой, и эту легкость она невольно передавала всему, что её окружало. Мы шли между людьми по узким проходам и говорили, говорили… Город перестал интересовать, я был не в силах отвлечься и обратить внимание на что-то иное.

В мастерскую вернулся под вечер. Никого из работников не было, только возле одного из столов заметил Пьетро Риго, и невольно опять вспомнились слова отца Бернара о тревоге на моём лице. Подошел к Пьетро – он осматривал зеркало, зачищенное накануне. Пьетро вздыхал, очевидно, результат был малоутешительным, и, действительно, присмотревшись, я заметил неровные разводы на гладкой с виду поверхности.

Зеркало отражало Пьетро и другое, хорошо знакомое лицо – я-то был уверен, что узнал его полностью, почему же не вижу в нем изменений… Не очень рассчитывая получить ответ, я всё-таки решил заговорить, вроде, ни к кому не обращаясь, но в надежде, что буду услышан:

– Я видел своё лицо много раз, и оно не меняется, всё то же. Но другие находят в нём что-то иное, чего не дано видеть мне, наверно, есть какой-то секрет в этом.

Пьетро снисходительно взглянул на меня, потом усмехнулся.

– Говоришь, другому глазу виднее…

Оставив зеркало, он задумчиво скрестил руки на груди.

– Лицо меняется постепенно. Иногда это занимает годы, и сам ты не можешь поймать момент, когда в нём проявится новое, о чем ты даже не подозревал. В этом и есть секрет. Чем реже видишь человека, тем заметнее перемены в нём, а твоё лицо всегда с тобой – где уж самому о них догадаться.

– Хотя, пожалуй, никакого секрета нет, – он неловко поднялся после долгого сидения. – Если будешь смотреть в зеркало каждый день, ты ничего не поймешь, это для глупцов, мой мальчик, для тех, кто озабочен своей внешностью за неимением других забот. В зеркало надо смотреть только в минуты размышлений, тогда оно откроет тебе тайны.

Пьетро отошел, стал проверять, как горит печь, было слышно, он что-то бормочет и гремит задвижками. Я остался один и, не в силах оторваться, рассматривал, как на зеркало ложатся тени. И раньше не раз наблюдал, как, опускаясь, они задерживаются на поверхности, но лишь на самый краткий миг, и словно проваливаются, устремляясь дальше, в глубину, но не мог понять, откуда она берется, эта глубина, если само зеркало не толще моего пальца. Взгляд мой ловил путь, по которому они следовали, но быстро они терялись, исчезали… А потом, оттолкнувшись от чего-то невидимого, возвращались, чтобы явить собой отражение. Тщетны усилия, зеркало лишь играет со мной, – с досадой думал я, – дразнит, а сама тайна остается сокрыта. Насмехается над моими безуспешными попытками её разгадать, верно, оно – как живое. Стараясь не испортить поверхность, я осторожно провел по ней рукой. Пальцы оставляли едва заметный след, он тут же таял, а на его месте проступало мерцание. Может, душа зеркала рождается, когда его шлифует рука мастера, – мелькнуло в моей голове.

*****

27

Напряжение, державшее всех цепкими руками, спало, когда нас известили, что король Людовик остался весьма доволен стекольным производством. Новость эту узнал Дюнуае, передал Антонио, тот, наверняка, поделился с Пьетро, Ла Мотта невзначай оказался рядом и подслушал, и скоро об этом перешептывались во всех углах мастерской. Последним узнал я, как всегда, от Ансельми.

– Он не только остался доволен, он распорядился выделить новые деньги, много денег – восемьдесят тысяч ливров, чтобы расширить мануфактуру.

Скажу: даже представить не мог столько денег. Невероятное, немыслимое богатство! Я завороженно слушал, мне мерещилась комната, доверху засыпанная монетами.

– По его заказу мы будем делать ещё больше зеркал, – уверенно договорил он.

В один из вечеров вскоре после моего нового знакомства мы разговаривали в мастерской. Мы остались одни, и Ансельми уселся прямо на стол, небрежно сдвинув в сторону мешавшие резаки, я же устроился напротив. Раньше Ансельми не позволил бы подобные вольности, но наступило время короткого затишья, когда людям даровано право на отдых, дабы собраться с новыми силами. В те дни особенно стало заметно, как меняются лица: на смену хмурой сосредоточенности пришло расслабляющее спокойствие, стирающее изломы, порожденные внутренним напряжением. Хотелось надеяться: похожее умиротворение коснется и меня. Все чувствовали себя увереннее, понимая, что достигли желаемого, и немного гордились успехом.

– Ещё больше? Но мы и так работаем без отдыха по многу часов каждый день. Чтобы сделать больше, надо попросить день не заканчиваться.

Ансельми согласно кивнул:

– Ты прав, самим нам не справиться, но скоро из Венеции придут новые работники – это вопрос решенный. Поговаривают – они уже в пути.

Я насторожился.

– А что будет со мной?

– С тобой? А что с тобой может случиться? Для тебя ничего не измениться, продолжишь свою работу. Мастера довольны – ты отлично справляешься.

С благодарностью я взглянул на него, волнение улеглось. Сейчас он говорил со мной как равный, признавая и моё право разделить общую радость. А может, я сам стал другим за последнее время…

– Ты знаком с людьми, которые придут в мастерскую?

– Я слышал немного, но наверняка о них может знать только Дюнуае. Даже Антонио не посвящен, всё делается очень скрытно.

– К чему эти тайны?

Он нахмурился.

– Корнелиус, не будь наивен, ты не первый день в мастерской. Сам знаешь, что производство имеет множество секретов и, разумеется, в Венеции не в восторге, что о них станет известно французам. Если мы сможем делать зеркала, итальянские стекольщики начнут терять свои заработки. Речь идет о деньгах, об огромных деньгах.

И, понизив голос, добавил:

– Нам ведь тоже пришлось тайно сюда добираться.

– Ты говоришь о дороге в Париж?

– Это сначала мы ехали по дороге, но в Лионе нас нагнали…

– Кто нагнал?

На мгновенье он запнулся, но я смотрел с требовательным нетерпением, и вполголоса он продолжал:

– Помнишь, я говорил, что нам пришлось задержаться в Лионе, так вот… Я расскажу тебе. На самом деле мы оставались там не по своей воле, нас удерживали. Они называли себя посланцами Республики.

– Кто – они? – не понял я.

– Слушай, не перебивай, – махнул он рукой. – Когда мы уехали из Венеции, нас было семь человек. Мы добрались до Турина, где уже ждали королевские гвардейцы, всё прошло спокойно. Не прячась, мы поехали дальше, только потом узнали: они просто не успели нас перехватить. Опоздали на несколько часов – видно, в тот день удача была на нашей стороне. Но в Лионе посланцы – их было трое – явились прямо в гостиницу, где мы остановились. Они хотели говорить с Антонио и Пьетро, передали им какие-то бумаги, а Антонио отказался разговаривать. Тогда посланцы набросились на остальных, стали угрожать, все кричали, ругались между собой… Посланцам всё-таки удалось уговорить троих вернуться, и следующим утром они их увезли. Гвардейцы предложили отправиться в путь ближе к вечеру, считалось – так будет безопаснее. Один из них говорил, что отлично знает дорогу, которой никто не пользуется, и нас не разыщут при всём желании, но в лесу мы сбились. Дальше ты знаешь.

– Так вот как вы там оказались… – протянул я. Ансельми всё-таки решил мне рассказать.

Некоторое время в мастерской стояла тишина. Ансельми, покусывая губу, о чем-то сосредоточенно размышлял, может, вспоминал ту встречу, а может, думал о тех, кто так и не добрался до Парижа.

– Почему они решили вернуться, Ансельми?

Он неопределенно пожал плечами.

– Наверно, испугались за свою жизнь. Вообще-то, по законам Республики, стекольщикам, если они отправятся работать за пределы Венеции, грозит смерть.

Меня снова охватило беспокойство, только теперь оно поднялось не изнутри, а пришло от другого человека. Я почувствовал: он что-то умалчивает. Неужели он опять, не договорив, уйдет, оставит меня одного теряться в догадках?