Текст книги "Рыба моя рыба"

Автор книги: Анна Маркина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 7 страниц)

Скоро во Францию

Дж. Б.

Пгт, оставленный мной, был солнечным и сиротливым. Пока полуостров мыкался по разным хозяйским рукам, Кореиз почти не помнил себя – разве только младенчество в колыбели Крымского Ханства, и то, может быть, приснилось. Но он помнил русско-турецкие войны и руки приемного родителя. Эти руки обняли его с имперской снисходительностью и шпыняли потом, как бедного родственника, от губернии к губернии, от уезда к уезду. Тогда он был маленьким – с десяток дворов, и за век еле вырос. Советская власть застала тут интернациональный клубок из пяти сотен жителей, прибитых к местным горам великой историей, – крымских татар, русских, греков, украинцев, армян, белорусов, немцев и одного еврея. Эту дворовую помесь нарекли поселком городского типа. И к моему рождению на закате советской власти он, бестолковый и теплый, дорос до десяти тысяч человек.

Кто половчее из Кореиза сбегал, получив паспорт или аттестат. Сбежала и я. В начале в Севастополь, потом в Москву.

Раз в году я приезжала к родителям. Первый день мы радовались и праздновали встречу, а потом неделю ругались. Этим летом папа как раз снимал меня с душного тридцатичасового поезда. Самолеты не летали из-за войны. Папа посадил меня в машину и повез домой. Перед поселком ремонтировали дорогу, продавленную оползнем. Наводнения и оползни бывали в Кореизе чаще, чем я, а потому встречали их как буйных соседей – пережидали, пока барагозят, и жили дальше.

Возле автобусной остановки я заметила прилавок с инжиром. В Москве инжир продавали поштучно в филейчиках, как конфеты ручной работы, а на кореизской дороге по-нормальному – ящиками. Я попросила папу остановиться.

– Это не Дунаева? – он подался к лобовому стеклу, присматриваясь.

Папа был директором художественной школы и вел пофамильный учет своей бывшей поросли.

В продавщице я едва узнала одноклассницу: ее щеку занимала фиолетовая гематома, похожая на инжирную шкурку. Стрижка – короткая, с желтым мелированием, золотой зуб, халат в ромашках и ногти с землей под ободками.

– В гости приехала? – спросила она то ли с осуждением, то ли с завистью, когда я подошла.

Раньше Аня Дунаева была веселой и мягонькой, как пухлый летний шмель. Мы вместе ходили из школы по раскисшим тропинкам и самопальным лестницам. Она – в свою двухэтажную халабуду, которую делили четыре семьи, а я в свою однушку, которую дали папе с мамой как молодым учителям. У нас ванны и выварки всегда стояли наполненными, потому что даже холодная вода была по часам. Редко где работало отопление, а в холода спасались обогревателями. Выстиранное белье зимой надо было сушить особым образом, чтоб не заплесневело от сырости.

Анин район был хуже нашего, почти что крымский гарлем – дома, как алканавты, еле стояли, грязные и обшарпанные, привалившись друг к другу. На обвитых лианами и виноградом улочках торговали травой, а вечерами там тусовались опасные парни, от которых лучше было держаться подальше. Впрочем, днем я заходила к Дунаевым в гости, хотя мама мне запрещала. Тогда Анина бабка жарила для нас котлеты из рапанов. Иногда с нами обедали какие-то мужики, которые прицеплялись к Аниной маме, но быстро менялись.

Работая уборщицей в санатории, Анина мама получала больше, чем мой папа-директор. Но деньги у нее разлетались, как бабочки.

Однажды к кособокому дому явилась старая жилистая татарка. Неделю она обивала порог, утверждая, что это ее дом и она будет за него бороться, пока ее не прогнали руганью и пинками. В год моего рождения крымских татар реабилитировали, и они, с узбекской пылью на ботинках, еще долго тянулись в свои прежние владения. Побитые молоточками местной бюрократии, они захватывали необжитые районы и начинали строиться там без всяких на то разрешений.

Во втором классе Аня всех уверяла, что ее в школу привозит львенок. И обижалась, когда над ней смеялись. В пятом классе она рассказывала, что новый папа подарил ей норковую шубу. Но на уроки продолжала ходить в старенькой синтепоновой куртке, а иногда – с синяками.

В четырнадцать она влюбилась в старшеклассника-татарина. Он был поджарый, вороной и ретивый – из тех татар, кто не брал по несколько жен и у кого женщины не ходили в хиджабах. Но Аня татарской семье не нравилась. Полгода я слушала рассказы о тайной истории любви в духе: «О что за свет я вижу на балконе?» Как-то на приморской гулянке, где мы жарили мидий на жестяном листе и вливали в себя многолитровые запасы домашнего вина, во мне заговорил перебродивший виноград и выдал Анину тайну. Вино у нас делали все – от директоров школ до чуть ли не мимо пробегавших собак; летом давили виноград в ванных, а потом весь год спотыкались об огромные бутыли. Слух сошел на школу, как оползень. Оказалось, что мальчик знать не знал ни о какой Ане, а давно встречался с другой девчонкой. Ее подружки забили мне стрелку за распускание грязных слухов. Поддержать меня на стрелку Аня не пришла. А там разверзлось целая Куликовская битва, в которой я была как Ослябя и Пересвет вместе взятые. После этого с Аней мы больше не дружили. Меня поставили на учет Управления по делам несовершеннолетних и сняли только с поступлением в институт, прислав бумаги о моем помиловании прямо на кафедру, чем создали мне своеобразную репутацию.

После школы я училась в Севастополе на факультете вычислительных систем, лазила с друзьями в опустевшие подземные склады и ходила мимо муляжных домов с нарисованными окнами, которые во времена холодной войны прикрывали подземные заводы. Преподаватели на меня смотрели, как на козу в огороде. Думали, что у девочек с парнячьих факультетов извилин хватает только на то, чтобы на этих факультетах искать мужей и растаскивать их золотой запас на свои хозяйственные нужды. Впрочем, нужды эти были существенными. Я жила в общаге, которая напоминала шестипалубный корабль. С одного ее борта в окнах виднелось море, а с другого – мусорка. Внутри не было ни общей лестницы, ни лифта, из-за сквозняков все вечно болели, а длинные палубы соединялись черт-те как – чужаки не могли перебраться с этажа на этаж. Секция с плитами, туалетами и душем была одна на три этажа, а душ – без горячей воды. Приходилось таскаться с цинковым ведром на другой этаж, греть воду на плите, а потом через длинный коридор добираться до душа. Так что мужа я, и в самом деле, нашла быстро – Костя носил ведра с водой и поливал меня из ковшика – так было удобнее мыть голову.

Мы окончили институт и решили перебираться в Киев. Я осталась в Севастополе с котом и собакой, а Костя мыкался по собеседованиям в столице. Я собиралась переехать к нему, когда он устроится, а пока работала культурным обозревателем. Очередное бегство моего полуострова от хозяина к хозяину застало меня за написанием статьи о секте, маскирующейся под клуб любителей Рериха. Костя звонил из Киева и рассказывал о волнениях, потом – о стрельбе и мертвых, потом о том, что его работодатель сам организует такси сотрудникам, чтобы обвозить их вокруг опасных районов. В Крыму началась паника. Магазины стояли голые, как детишки перед купанием. Работали полевые кухни. Появились российские военные и бородатые сербы в камуфляже. Сербы болтались по настороженным улицам с автоматами. Люди бушевали на площадях. В неразберихе сбросили прежнего мэра и выдвинули нового, «народного». Как кнуты щелкали по городу слухи – один страшнее другого: русские боялись, что их будут убивать татары, татары боялись, что будут убивать их, все боялись, что придут украинские националисты и будут убивать всех. В первые дни паники из банкоматов выгребли последние деньги, а потом украинские карточки перестали работать. Мы с котом и собакой грустно пересчитывали остатки наличных, спрятанных в пароварке. Я боялась, как бы мы с Костей не застряли с разных сторон границы, и уговорила его вернуться.

Большой туман напал на Севастополь. Вначале Костя работал удаленно и ему кое-как пересылали зарплату из Киева, потом перестали. Ради денег я строчила по крымской культурной жизни, как пулеметчик, – иногда писала по пять статей в день. У нас не было столько культурной жизни, сколько я писала. Зато было много политических мероприятий и выходили сборники стихов о таврических красотах с портретом президента на обложке. Поскольку я не высказывалась в духе таврических красот, меня перестали звать на местное телевидение и даже читать стихи на концертах.

Полтора года мы перебивались кое-как и не знали, что делать. Нормальной работы не было. В Украину мы переехать не могли, потому что в Крыму оставались наши родители, в Европу – потому что невозможно было получить визу. Я съездила на разведку в Москву, и Москва мне понравилась. Ее гордые центральные улицы, занятые театрами и кафе. Её легкомысленные литературные вечера. Шелковый аромат чубушника, укрывавший спальные районы. Со зверями под мышками и двумя чемоданами мы перелетели в новую жизнь.

– Двести рублей кило, – сказала Аня и сверкнула золотым зубом над инжиром.

– Давай два, – я кивнула и добавила из вежливости: – Как дела?

Хотя по Дунаевой было видно, как у нее дела.

– Хорошо! – Аня звучала так, будто мы расстались только вчера.

Я глянула в ее истоптанное жизнью лицо.

Она протянула пакет с инжиром:

– А ты в Москве, говорят? Пишешь стихи еще?

– Ага.

– А я скоро во Францию. – Аня хлопнула газетой по звенящей мухе на прилавке, но не попала. – Визу таланта дают. Как художнику. У меня выставки в Ялте были, так меня сами нашли, прикинь? Только с визой сложно пока, сама знаешь – нигде нас не признают…

– Ну удачи, – ответила я. – Когда-нибудь признают.

– Заходи, если что! – крикнула она почти отчаянно вслед нашей машине.

Мы проехали по извилистым улицам, желтым от солнечного света, мимо супермаркета, где раньше мостились торговые ряды с турецкими платьями, мясные лавки и тандыры с горячими лепешками. Торговые сети пришли в Кореиз вместе с новой властью и теперь смотрели как победители на ленную поселковую жизнь, в которой мало что поменялась.

Рыба моя рыба

*

– Людмила Николаевна, саня на этой неделе не придет в школу, у нас бабушка умерла

– Арсений, примите мои соболезнования…

– Мы домашнее задание постараемся сделать

– Хорошо. Держитесь!

– Спасибо Вам!

*

– Людмила Николаевна, здравствуйте! Можно мы эту неделю тоже пропустим? У сани похоже психотравма, не хочет выходить из дома

– Арсений, добрый день! Я вам очень сочувствую, но по семейным обстоятельствам можно пропустить не больше недели. Вас нет уже десять дней.

– Ну что я сделаю, если он не выходит из комнаты! Силой тащить?

– Тогда нужна справка от врача!

– Так он же не болен……

– Арсений, либо приходите в школу, либо несите справку!

– Хорошо, понял. Спасибо!

*

– Арсений, Саши опять не было

– Он сидит у аквариума и укусил меня!

– Укусил??

– утром, когда я пытался собрать его в школу…

– Это на него не похоже. Он же очень спокойный.

– Я же говорю, у него травма

– А почему он сидит у аквариума?

– Он считает, что там бабушка…

– ???

– Думает, что бабушка стала рыбой…

– Так.

– я не знаю, что с ним делать и сколько это продлится

– А вы пробовали с ним говорить о смерти?

– Я ему сто раз говорил, что бабушки больше нет. Он не верит. Говорю, мы ее похоронили, положили в землю. А он такой мы тело положили в землю а не душу а душа теперь в рыбе(((

– Так.

– …

– Я посоветуюсь и напишу вам завтра.

– Хорошо! Спасибо!

*

– Арсений, добрый вечер! Как вы там?

– Добрый вечер, Людмила Николаевна. Сегодня врача вызывали, справку не дали. Извините нас, пожалуйста, не знаю, что делать.

– Что врач сказал?

– что Саня симулирует. Наорала на него, потом на меня.

– Ужас! А вы что?

– Ну я ей сказал, что это она врачебную деятельность симулирует и что мой сын просто очень любил бабушку. Она же у него была вместо мамы, фактически…

 – Ох.

– Может, психолога ему в интернете поискать?

– Так он справку не даст, наверное. Надо на прием куда-то… Буду думать.

– Я вот что хотела предложить, пока ищете психолога. Мы тут с Ольгой Николаевной и Марией Степановной посоветовались… А если рыбу просто с собой взять?

– в смысле?

– Раз он не хочет ее оставлять, пусть берет с собой. Некоторые дети же приносят в школу игрушки. Пусть Саша приходит с аквариумом. Он постепенно адаптируется, с ребятами начнет общаться… и потом в себя придет. Ему главное сейчас помочь пережить горе. С другими людьми, а не в четырех стенах.

– я даже не знаю, аквариум тяжелый

– А не бывает походных вариантов?

– я подумаю, Людмила Николаевна, спасибо Вам огромное!

– Вы не волнуйтесь, все встанет на свои места. Мы Саше обязательно поможем справиться.

– спасибо!!!

*

– Людмила Николаевна, доброе утро, Вы гений!! Саня согласился пойти в школу!

– Сам? Или с аквариумом?

– с крючочком, да

– Крючок?

– крючочек, это наша рыба…

– Ааа…

– У меня как раз отпуск заканчивается. Я заказал переноску для рыб

– Ура! Вот увидите, общение с ребятами Саше поможет. А что, бывают специальные переноски для рыб?)

– такой пластиковый контейнер с ручками, с дырочками и дверцей вверху))

– Ого! Когда теперь в школу?

– послезавтра точно будем!)

– Хорошо. Я лично прослежу за классом, все объясню, не волнуйтесь

– вы спасительница!!)))

– Вы ему только скажите, чтобы он про бабушку не очень распространялся…

*

– Людмила Николаевна, добрый вечер! Извините, что постоянно дергаю. Как все прошло?

– Арсений, добрый вечер. Вроде неплохо. Он ребятам показывал рыбку, все ее разглядывали. Только он, действительно, от нее не отходит. Все носятся на перемене, а он в классе сидит((

– Как вы думаете, это надолго?

– Я же не психолог. Но думаю, скоро пройдет… должен же он переключиться на одноклассников. К тому же ему нравится одна девочка. Может быть, это как-то подстегнет.

– Да? Что за девочка?

– Таня Пшеничкина. Тоже рыбами увлекается.

– хорошо, а то я завтра возвращаюсь на работу, времени почти не будет

– Ок

– мне только его возить постоянно придется в школу и из школы, а то боюсь Крючочек замерзнет, холодно

– Арсений, вы со всем разберетесь

– Извините. Я наверное вас отвлекаю?

– Я на концерте

– Извините и спасибо! Хорошего вечера!

*

– Арсений, вы где? Саша уже целый час сидит в классе один, уроки давно закончились.

– не могу приехать на работе

– А что с ребенком делать? Это уже не в первый раз!!!

– людмила николаевна не могу говорить скоро освобожусь

– Мне, что ли, вашего ребенка домой вести? Вам не стыдно?

– …

– людмила николаевна, простите, пожалуйста, не могу вырваться сейчас. Пусть сам идет домой, там 7 минут пешком.

– А рыба не замерзнет?

– ну пусть быстро идет, накройте ее чем-нибудь, я не знаю

*

– Людмила Николаевна, с 8 марта! Спасибо вам за все!))

– Спасибо

– Я купил утепленную сумку и контейнер поменьше, чтоб в сумку умещался) Еще стенки пенопластом обложил) Теперь можно так носить. Так что саня теперь сам будет приходить и уходить

– Ок

*

– Арсений, добрый вечер! Как Саша?

– Я пока на работе, но вроде как обычно…

– Восемь вечера уже…

– кто-то должен оплачивать психолога…

– Он вчера сильно расстроился?

– А что было?

– Вы бы с ним почаще разговаривали! Он вчера попросился на урок технологии вместе с девочками. Сказал, что хочет научиться шить, как бабушка. У них задание было – принести из дома кусок ткани, чтоб сделать из нее цветы. Учитель Сане разрешила прийти на урок, но все начали его дразнить: что он ведет себя как девчонка. Потом к нему Таня подсела, хотела помочь. А он сказал Тане, что это ткань из платья его бабушки, в котором она умерла, и про переселение души опять завел пластинку. И Таня тогда запищала, побежала мыть руки и закричала, что он ненормальный.

– ((((( Может, он хоть теперь выбросит эту идею из головы?((( Сколько можно уже – два месяца

– Ну он же не специально, это защитная реакция.

– Не знаю. Мне кажется, он все понимает, просто так привлекает к себе внимание

– А психолог не помогает?

– да шарлатаны они все

– Ну вы, в общем, с Сашей поговорите

– ок

*

– Людмила Николаевна почему мой ребенок пришел домой весь в грязи и избитый? Его что бьют в школе? Почему вы не следите за классом?

– Арсений, вам чуть позже позвонит директор, когда вернется.

–…

– Возьмите трубку!!!!!! Объясните мне немедленно, что происходит!!

– Арсений, у меня урок. Я не могу все свое время посвящать вашему сыну «с особенностями».

– ну сказать-то мне, что его обижают, вы можете?

– Я вам говорила.

– вы говорили, что над ним девочки смеются, а не то, что его избивают

– Над ним все смеются! а вы как думаете, четыре месяца ходит с аквариумом и говорит, что в нем живет умершая бабушка. Вы представьте, какую эту реакцию вызывает

– а бьют-то его за что?

– Это он набросился на старшеклассников.

– в смысле? Саша не может ни на кого наброситься, вы о чем!

– Насколько я поняла, над ним решили пошутить и позвали с собой за школу курить. Один старшеклассник сказал, что у него тоже бабушка умерла и что это помогает…

– курить???  в таком возрасте!?

– И они вначале дали ему сигарету, а потом стали спрашивать, правда ли, что он считает рыбу своей бабушкой. А потом отобрали у него сумку и стали тушить окурки в контейнере. И он тогда набросился на самого старшего и расцарапал ему шею и лицо… Еле оттащили. Тот, на которого Саша накинулся, разбил об стенку контейнер, а сумку забросили за забор. Но Саша успел спасти рыбу – он ее подобрал и побежал в столовую за водой.

– ужас

– Директор пока что в отъезде, но все виновные будут наказаны. Такого больше не повторится!

– Конечно, не повторится. Я ему сейчас объясню, где раки зимуют…

*

– Все. Завтра придет без рыбы.

– Наконец! Вы с ним поговорили?

– Поговорил.

– Ну хорошо.

*

– Арсений, простите, что беспокою ночью, но я никак не могу заснуть. Скажите, пожалуйста, с Крючочком все в порядке?

– не совсем

– Что вы сделали?

– я его сварил

– Вы его сварили?

– да

– Зачем вы его сварили?

– Я сразу сказал либо ты перестаешь придуриваться, либо я сварю эту чертову рыбину. Он не перестал придуриваться.

– … что с Сашей?

– Сказал, что ненавидит меня. И что нас всех самих надо сварить.

– Вас точно.

– встретимся на дне кастрюли, Людмила Николаевна

– Если он опять откажется ходить в школу, то нужна будет справка от врача.

– ок

Этот вагон не отапливается

Он спросил со стремянки:

– Это что?

И покрутил в воздухе деревянной шкатулкой с волчьей мордой на крышке. Крышка не открывалась.

Мы съехались только-только – скоропалительно и безрассудно; так съезжаются влюбленные и начинаются войны.

Теперь Рома пытался втиснуть свои книжные баулы в мои шкафы, а мои книги сопротивлялись, словно жители Козельска во время монголо-татарского нашествия. В поисках приюта для Гаспарова, Гинзбург и трехтомника Георгия Иванова, который ничем не отличался от моего трехтомника, Рома добрался до верхней полки хромого шкафа, в который ссылались отщепенцы моего канцелярско-книжного мира – плохо изданные сборники стихов знакомых с дарственными подписями, журналы с публикациями, старые тетрадки с конспектами, высохшие фломастеры, монетки из разных стран и облезлая классика советского разлива, привезенная еще из родительской квартиры.

– Это Север, – сказала я и обхватила ладонями носок тапка, торчавшего с алюминиевой ступеньки.

– Север? – переспросил он.

– Мой бывший кот.

Разглядев его замешательство, я добавила:

– Он умер.

Рома смотрел на меня пристально. Теперь пристально смотрели двое – он и волк со шкатулки.

– Это прах кота?

– Угу, – промычала я.

Север был помесью ангоры и какого-то дворового доходяги; в нем все было породистым – голубые глаза, белая пушистость, дружелюбие и только рыжее пятно на хвосте да общая тяга к мелкому бандитизму, выдавали в нем смешанное происхождение. Кота я завела на четвертом курсе. Он жил со мной и моей соседкой Ви в институтской общаге. Там, конечно, нельзя было держать животных. Но на нашем этаже расплодился целый подпольный зверинец. В комнате возле лифта пригрели огромного кролика, который перегрызал провода и всюду оставлял за собой веселые коричневые шарики, аспирантка в конце коридора разводила морских свинок на продажу, а по соседству с нами жила бородатая агама, которая любила сидеть на руках. Правда, только наш кот день и ночь нес караул возле двери и выпрыгивал из комнаты при любом удобном случае, так что мы носились за ним по этажам. Но нам все спускали с рук. Ви встречалась с охранником, а охранник дружил с комендантом. Месяца через четыре, когда Север возмужал, а нам надоело бегать за ним, я сбагрила котенка маме. К тому моменту похожая судьба постигла и кролика, и агаму – они все переехали к родителям своих безалаберных хозяев, и только морские свинки еще держались, но и они со временем куда-то пропали.

Рома стряхнул мои ладони и спустился. Его голос стал холодным, как зимний вечер за окном.

– Ты серьезно? Ты хранишь остатки кота рядом с кроватью?

Звучало так, будто я не просто храню урну с котом, а сама его и сожгла, причем живьем.

– И?

Я не понимала, зачем портить особенный день – день, когда мы съехались.

 – Это очень странно.

Рома долго курил на балконе и смотрел на новостройки, покрытые темнотой и снегом.

Я обиделась.

Через час он пришел на кухню. Уселся на табуретку и наблюдал, как я делаю фарш. Перекрикивая мясорубку, спросил:

– А почему он в коробке с волком?

Я пожала плечами.

– Ты не знаешь? – в его голосе проступила тяжесть, словно в него ссыпали мешок гравия, и слоги, как камешки, стучали друг о друга.

– Наверно, других не было; не помню.

– Давно он умер?

Я выключила мясорубку. Со временем у меня сложные отношения. Я была верна ему – никогда не опаздывала, не тратила чужое, но едва знала в каком году закончила институт или школу и не помнила дней рождений даже тех друзей, с которыми мы их праздновали по десять раз. Все смешивалось в какую-то теплую, соленую массу, похожую на летнюю воду в море.

– Лет пять назад…

Рома опять закурил:

– Это ненормально.

Я сосредоточилась на фаршировке перцев, с которых срезАла красные скальпы с зелеными хвостиками.

Он предложил примирительно:

– Давай вместе съездим похороним его?

– У тебя есть лопата?

Я знала, что у Ромы нет лопаты. Пока мы перевезли только кучу его книг, одежду, компьютер и кофемашину. В его квартире осталась майнинговая ферма, которая занимала всю лоджию, и полупустые шкафы. Он повесил wi-fi розетки и сокрушался в такси, что придется расстаться с фермой и следить за ней на расстоянии. Разве у человека с майнинговой фермой может быть лопата?

– Купим, – ответил он.

– Я не хочу.

Я, действительно, не хотела, чтобы у меня в квартире стояла лопата и не хотела ехать закапывать Севера в ледяную землю.

– Я здесь никогда не буду хозяином. – Он вернулся к своим книгам и моим шкафам.

Мы заснули, не сказав друг другу ни слова.

Утром Рома пил кофе и, не отрываясь, смотрел в окно. Там сыпался безразличный снег.

Я вспомнила, что было две недели назад.

Он читал вслух Фолкнера – один из тех йокнапатофских романов, до которого сложно добраться самостоятельно. Он читал мне его, потому что хотел поделиться чем-то важным. Я лежала рядом, уткнувшись носом в его плечо, он гладил меня по спине. Я видела, как скатываются слезы из-под его очков. Так трогал его текст. Я стирала слезы с его щек, и мне самой хотелось плакать от любви и счастья. Казалось, что в жизни ничего не может быть лучше. Потом он захлопнул книгу и сказал: «Переезжай ко мне». Но его однушку и так занимали ферма и шкафы с книгами – там не было места даже для моей одежды. К тому же я ненавидела к нему добираться – после метро еще сорок минут на электричке – по вечерам там толкались усталые люди. И я предложила: «Давай лучше ко мне?». Моя квартира была больше, а жила я ближе к метро. Он ответил: «Ты меня все равно выгонишь». Но я пропустила его слова мимо ушей, как ребенок, увлеченный своими игрушками.

Спустя два вечера я опять ехала к нему – в холодном темном вагоне. Я ужасно замерзла и хмуро смотрела на зимнее подмосковье из электрички. Мимо проходил парень в шапке-ушанке, он склонился над моим сиденьем.

– Этот вагон не отапливается, – сказал он.

Как будто можно было не заметить, что отопления и света нет.

– Я знаю, – сказала я.

– А зачем вы в нем едете? Там дальше теплее…

Мне не хотелось объяснять, что я еду в хвосте, потому что выход с платформы у меня в хвосте, что в теплых вагонах больше людей, а я терпеть не могу забитые вагоны, а еще – что мне просто не хотелось куда-то двигаться, и в понятной холодной темноте было по-своему спокойно.

Я не ответила, и парень ушел.

Рома был в скверном настроении.

– А стол возьмем? – с порога спросил он.

Все эти дни он терзал меня звонками и сообщениями по поводу переезда. У него стоял большой круглый стол на кухне.

– Вряд ли он ко мне влезет, – я сняла пальто и засунула ледяные руки под теплую воду, чтобы согреться.

Рома глядел на меня хмуро, привалившись плечом к дверному косяку.

– В семье должен быть круглый стол, – без надежды произнес он.

Несколько дней мы все паковали: с балкона пробирался задорный морозный ветер, бодро трещал скотч и пахло бумажными коробками. Рома то, по-детски воодушевленный, прибегал и спрашивал нужно ли взять с собой ножи или кофемашину, то погружался в печаль и нерешительность. Как-то он написал, что посмотрел ролик на Ютубе, где блогер сказал, что мужчина не должен переезжать к женщине, и он, Рома, наверное, и вправду, не должен.

Я его успокоила. Еще через пару дней мы погрузили в такси коробки и сумки, а потом Рома стал расставлять книги и нашел Севера на верхней полке.

 Он не объяснил, почему молчит. Только потребовал перфоратор и повесил на стену держатель для ножей.

Собираясь на работу предложил поменять кастрюли:

– На твоих отбита эмаль.

Я сказала, что эти кастрюли дороги мне как память и выбрасывать я их не буду.

– Это вредно, – парировал он, – можно отравиться. Как ты можешь вообще из них есть?

Я пыталась объяснить. Но он недовольно ушел на работу.

Раньше я жила в городе, который летом укрывался тополиным пухом и в котором ежегодно перекрашивали ДК. В выходные я ходила за покупками на шумный рынок, болтала с соседями, которые помнили, как я росла, ездила на велосипеде купаться на речку, а по будням спешила на работу вместе с людьми, которые набивались в вагон, как мокрые селедки. Так было после института. Я жила с мамой и Севером. Совсем недолго. Потом мама заболела. Ей поставили диагноз: мультифокальная глиобластома. Стоило открыть любой форум, чтобы понять, что глиобластома и жизнь не совместимы. В Бурденко сделали операцию и удалили из мозга часть опухоли. Но другие очаги удалить было нельзя. Мама истончилась и ходила с тросточкой в белых высоких больничных чулках. Спустя время ей назначили семь курсов химеотерапии. Это было не как в фильмах. Не надо было ездить в больницу на особые процедуры и давно уже изобрели противорвотное. Надо было просто принимать таблетки дома. Их должен был бесплатно выписывать городской онколог, но место онколога занимала двухсоткилограммовая тетка; к ней собиралась многочасовая очередь с пяти утра, но она все равно не могла ничего выписать, потому что лекарства были разворованы. Раньше мама работала на хорошей работе, и лекарства вместе с водителем нам стал присылать ее начальник. Иногда этот водитель нас возил в больницу, в монастырь или к гомеопату. Однажды мама уже не смогла подняться обратно в квартиру. И водитель еле-еле, с долгими передышками на лестничных клетках, затащил ее на руках на четвертый этаж. Лифта у нас не было. Больше мы водителя не видели. Еще у мамы началась депрессия из-за опухоли и приступы эпилепсии, а препараты надо было давать по часам. Я уже не только не ездила на работу, но вообще мало куда ходила. Только по магазинам или прогуляться по городу. А когда по важным делам мне удавалось выбраться в Москву, мне потом ужасно не хотелось возвращаться домой. Я стала ненавидеть подмосковные электрички. Мне хотелось жить прежней юной жизнью, которая развеялась, как бархатная южная ночь. Из-за депрессии, вызванной опухолью, мама вела себя странно, например, очень сердилась, если я покупала в магазине восемь помидоров, а не четыре. Скоро она уже не могла встать с постели, путала Билана и «Билайн» и почти перестала разговаривать. Тогда Север, который всегда спал у нее в ногах, стал приходить спать ко мне. Я обрабатывала пролежни и стирала простыни. Пролежни не заживали. Иногда вечером ко мне приходил парень. Мы познакомились в приложении. В тот момент я уже не знала, понимает ли мама, что происходит, и слышит ли она нас из-за закрытой двери. Но как-то утром она спросила: «Это были его родители?» «Чьи?» – не поняла я. «Твоего парня», – ответила мама. Конечно, никаких родителей к нам не приходило. Потом парень уехал по работе в другую страну, редко звонил и вернулся чужим человеком. Мама совсем перестала говорить и только лежала с согнутыми руками и ногами, как засохший кузнечик. Я вызвала участкового врача, чтобы спросить, что делать, но та в ужасе убежала, ничего не посоветовав. Потом мама умерла. Ко мне приехали друзья выбрасывать мамин диван. Стояла щетинистая зима, и мы докатили диван до помойки по раскорябанному льду. Вскоре я продала квартиру и купила новую поменьше и поближе к Москве. Я любила ее. После подписания договора я вошла в нее утром со стаканчиком дешевого кофе из ларька, обошла пустые комнаты и долго смотрела в высокие окна с балкона. Там, передо мной, лежал новый город, погруженный в летнее цветение, и новая жизнь. Жизнь, в которой наконец была не только смерть. Я привезла с собой все остатки детства: выросшего Севера, родительские книги и кастрюли, картины и фотоальбомы, даже старые фломастеры, бог знает, зачем упакованные.

В метро я плакала. Я уже чувствовала, что в огромном яблоке моей надежды, ползает большой червяк и оставляет после себя пустоту и грязь. На улице я тоже плакала. Мой ученик, плохослышащий мальчик с кохлеарным имплантом в ухе, писал «матиматика» и «рассположиться».

Дома мы c Ромой говорили весь вечер. Этот разговор был, как стрекочущий поезд, который увозит мысли куда-то к теплому побережью и за которым ты наблюдаешь с обледенелого московского перрона. Рома сказал, что ему «здесь плохо». Что ему не нравятся тонкие стены, не нравится, что дом панельный, а не кирпичный, не нравится, что у меня газовая, а не электрическая плита, не нравится мой матрас и не нравится на нем спать и вообще многое не нравится. Я спросила, что я могу сделать, чтобы ему было лучше. Он сказал, что обои в гостиной, оставшиеся в квартире от прошлого хозяина, ему тоже не нравятся, и мы можем их заменить на стеклообои. Они безопасные и долговечные. Я заказала шпатлевку, сиреневую краску, грунт, валики и стеклообои. Повсюду валялась разобранная мебель, закрытая пленкой от краски и пыли. Иногда мне казалось, что такой же пленкой обмотали мне голову и теперь я задыхаюсь. Сиреневые стены получались красивыми, но все было уже не так, как прежде. Я вспоминала, как осенью Рома катал меня на спине по осеннему парку, а потом вокруг волновалось желтое море из листьев, и мы долго стояли, обнявшись, под кленом, на котором ветер надувал алые паруса.