Текст книги "Бегом на шпильках"
Автор книги: Анна Макстед
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]
– Да-да, – перебиваю я. – Такая хорошенькая, такая ярко-зеленая пампушка, такая бедная, такая несчастная…
– И вот я смотрю, как ты начинаешь суетиться в поисках подходящего листа, куда можно было бы положить эту мерзость, и, в конце концов, находишь, а гусеница не держится, соскальзывает с него, и я слышу, – клянусь, собственными ушами слышу, – как ты говоришь: «Ну же, солнышко, давай, надо постараться, ты же ведь хочешь превратиться в бабочку?» – Бабс делает паузу. – Вот это, – добавляет она нежно, – человек с добрым сердцем и прекрасной душой!
Все вокруг словно в тумане. После долгого молчания я тихо шепчу:
– Но я этого не чувствую. Не знаю – почему. Не чувствую – и все.
Бабс со шлепком обхватывает ладонями лицо. Я смотрю на ее роскошные волосы: пляшущие локоны, игривые завитки, шоколадные волны, ванильные полоски.
– Ты обманщица, – констатирует она. – Да, обманщица. Правда, ты об этом и не подозреваешь. Мне кажется, ты просто не хочешь принимать то, что на самом деле чувствуешь.
На секунду она замолкает, но тут же выпаливает:
– Ты такая упертая! Мне казалось, ты разозлилась на меня, когда мы с Саем поженились, но на самом деле ты разозлилась гораздо раньше. Возможно, Нэт, моя помолвка действительно сыграла роль спускового крючка, но это всего лишь оправдание. Если дети чувствуют, что родители не могут или не хотят оценить их по достоинству, они начинают искать для себя другие пути. И когда твоему отцу все осточертело и он сделал ноги, ты пережила сильнейший эмоциональный стресс. Но признавать этого не желаешь. И вот, с тех самых пор, ты просто проигрываешь один и тот же сценарий с каждым мужиком, что появляется в твоей жизни. То, что некоторые из них – неплохие люди, не имеет для тебя значения. Ты давишь, давишь, давишь на них, – и так до тех пор, пока они не уходят от тебя. Ты не чувствуешь, что тебя ценят, но обвиняешь в этом совсем не тех людей. Ты довела себя до толщины бумажной салфетки, но все равно позволяешь себе чувствовать лишь одно: «я толстая». Хотя это ключевое слово на самом деле относится к чему-то совсем другому.
– Толстая значит толстая, Барбара. В нашем западном мире нет ничего, – разумеется, за исключением педофилов и убийц, – более постыдного, чем толстая женщина. Разве что толстая женщина, пытающаяся говорить с набитым ртом. Быть толстой – плохо, Бабс. Быть толстой значит быть омерзительной, глупой, жадной, потакающей своим слабостям.
– Мне кажется, ты ошибаешься. Понятие «толстый» не означает ничего из того, что ты только что перечислила. У тебя искаженное восприятие действительности. Лично я знаю множество крупных женщин, которые умны, властны, щед…
– Если ты скажешь «Доун Френч», [36]36
Британская комедийная актриса (род. в 1957), снявшаяся в таких картинах, как «Приключения Пиноккио» (1996), «Молоко» (1999), «Все возможно, детка!» (2000).
[Закрыть]я закричу.
– Натали, – обрывает меня Бабс, – я сейчас говорю не о знаменитостях. Я говорю о женщинах, которых я знаю. Но когда тыговоришь «толстые», то имеешь в виду вовсе не тех тучных теток, кто действительно страдает ожирением. Ты имеешь в виду женщин, чей вес превышает 57 кг. А ведь это 90 процентов женской части человечества. Тебе никогда не приходило в голову, что твои представления не совсем нормальны?
– Толстых все жалеют. Считают неудачницами.
Бабс поджимает губы.
– То есть, ты хочешь сказать, что если ты «мисс Скелет», значит, ты удачлива и совершенна? Так, что ли?
– Именно так, – резко огрызаюсь я.
В голове вертится одна нехорошая мысль. Бабс будто прочитывает ее.
– О господи, – говорит она. – Ты думаешь, я просто ревную. Натали. Пожалуйста. Я ведь беспокоюсь о тебе. Я же хочу, чтобы у тебя все было хорошо. И знаю, что худоба тут не поможет. Однажды, сто лет назад, в тот единственный раз, когда я решила сесть на капустную диету, – от меня стало вонять сортиром, и я все время пердела. Зато выглядела – закачаешься! Грудь стала плоской как Голландия. Лишь со временем я поняла, что меня вполне устраивало то, что было раньше. Я имею в виду мое тело. Я пользуюсь им. Я наслаждаюсь им. Я хочу нюхать розы, бегать по холмам, гладить собаку, наблюдать за закатом солнца, заниматься любовью с Саем. И пусть это звучит немодно, но мое тело не мешает мне заниматься всем этим. А что твое тело делает для тебя, Натали? Ты же относишься к нему как к тюремной камере.
Я качаю головой. Насколько я понимаю, я оказалась на скамье подсудимых из-за того, что не вылизываю тарелку до конца, и теперь мне, похоже, светит пожизненное. Из-за этого весь сыр-бор.
– Я ничуть не разозлилась, когда ты вышла замуж, – пищу я. – Я была только рада за тебя. Прости, пожалуйста, – добавляю я шелковым голоском, – если все выглядело именно так.
Бабс стискивает зубы.
– Нэт, – говорит она. – Ты постоянно играешь в одну и ту же игру: смирение, покорность, «простите, если что не так». Но на самом деле в тебе масса того, что никак не назовешь смиренным. Сила, энергия, власть. Ты – волчица, прячущаяся под овечьей шкурой. И иногда мне даже кажется, что ты издеваешься над нами.
– Над кем это: над нами? – спрашиваю я холодным тоном, недовольная аналогией с волчицей.
– Надо мной. Над своей мамой. Над своим отцом. И даже над Тони, – если он когда-нибудь соизволит открыть свои чертовы глаза и посмотреть на то, что творится у него под носом.
Какая наглость!
– Я прошу тебя никогда больше не говорить о моем брате в таком тоне, – обрываю ее я. Вонзаю ногти в ладони до тех пор, пока боль не становится нестерпимой. – Все это не имеет никакого отношения ни к тебе, ни к моей семье. И ты, и они – нормальные люди. Я прекрасно понимаю, что теперь, когда ты с Саймоном, на меня у тебя остается гораздо меньше времени. Всем известно, что мама у меня – тяжелый случай, но она добрая и заботливая, и я люблю ее. И еще я люблю папу и обожаю Тони. Да, он не любит размазывать слезы и сопли, ну и что с того?
– Они-то нормальные, но вот ты! Ты ненормальная. Морить себя голодом – далеко не лучший способ обратить на себя внимание, Нэт. Вспомни, что у тебя есть голос. Воспользуйся им.
Ну, все. Мне просто необходимо побыстрее сделать так, чтоб она заткнулась. И я говорю:
– Бабс, не надо беспокоиться обо мне. Я просто тщеславная маленькая дурочка, которой хочется выглядеть супермоделью.
Глава 17
Никто не любит, когда его милостыню швыряют обратно в лицо. Когда тратишь столько времени и сил, набивая пластиковый мешок для мусора испачканными и давно вышедшими из моды ошибками прошлого, чтобы те, кому не так повезло в жизни, могли походить по Косово в футболке с надписью «Фрэнки сказал: Расслабься!», полосатой юбке-трапеции и фиолетовой сеточке для волос, то ужасно больно и неприятно видеть, что твой щедрый дар отвергли.
Бабс вскакивает на ноги. Я смотрю на нее. Мое сердце колотится так, что кажется, будто вот-вот выскочит из груди.
– Ладно, – говорит она. В ее тоне столько холода, что рядом с ней даже белый медведь потянулся бы за пуховиком. – Если ты такставишь вопрос, то – пожалуйста.
Высоко задрав голову, она решительно шагает в прихожую, а я мелко семеню за ней, словно маленький щенок. Протянув руку к замку, Бабс твердым голосом добавляет:
– По крайней мере, я попыталась.
Сильным рывком она распахивает входную дверь и громко хлопает ею за собой. Ну прямо как в дешевом сериале – если бы не красный шарф, который застревает в захлопнувшейся двери и, судя по удивленному вскрику, пытается придушить Бабс. С полминуты я слушаю, как Бабс воюет с шарфом, и решаю не дожидаться требовательного звонка и раздраженного «благодарю».
Открываю дверь сама. Я – в одних трусах, она – сердито насупившись: какую-то долю секунды мы стоим, уставившись друг на друга, – и обе взрываемся от смеха. Мы хохочем до колик в животе, и мне даже приходится сжать ноги и перейти на знаменитую походку Микка Джаггера, дабы предупредить постыдную катастрофу.
– Перестань! – Я едва перевожу дух. – Прекрати сейчас же, а то я… – корчусь, извиваюсь, дергаюсь, как марионетка на ниточке. – Нет, вроде все нормально, поднялось обратно!
Вся трясущаяся, уже на грани истерики, Бабс выдавливает из себя:
– Хренов шарф!
Постепенно наш смех ослабевает, из бурного потока превращаясь в тоненький ручеек. Застенчиво улыбаясь, я бормочу:
– Не уходи. Останься еще чуть-чуть, и мы, мы… – буквально выдавливаю из себя слова, – … обо всем поговорим.
Бабс улыбается в ответ. Такая сладкая, медово-сахарная улыбка и множество мелких морщинок вокруг глаз.
– Только при одном условии.
– Каком?
– Ты оденешься. Иначе простудишься и умрешь, – добавляет она, передразнивая мою маму.
А я и забыла, что стою в одних трусах: зубы стучат, руки синие.
– Хорошо. Только давай я принесу тебе чашку ча…
– Давай-ка я уж сама, – перебивает Бабс. – Я знаю, где у тебя чайник. Займись лучше собой.
Улыбнувшись, отправляюсь в спальню. Мне не хочется натягивать прежнюю одежду. О боже. Чувствую себя как боксер-тяжеловес перед вешалкой с кружевными блузками. Неужели в ее словах есть хоть малая толика правды? Бабс думает, я сержусь, что она вышла замуж. Неужели я такая эгоистка? Пытаюсь посмотреть на себя ее глазами: толстая, эгоистичная, краснорожая, бьющаяся в истерике девица. Может, надо было побольше потратиться на свадебный подарок?
Если все это правда, то мне ужасно стыдно. И даже если не все. Я просто не выдержу, если Бабс начнет думать обо мне плохо.
Вытаскиваю из шкафа мягкий, розовый топик в обтяжку, – тот, что выбрал для меня Мэтт, дабы подстегнуть на первый шаг к неверности. Влезаю в него: топ повисает, словно простыня на огородном пугале. Примерно с того момента, как Бабс обручилась с Саймоном, я всячески старалась избегать близкого контакта с зеркалом. Но сейчас я заставляю себя взглянуть правде в глаза. Мои волосы торчат пучками, – на голове, естественно; подмышки у меня, слава богу, всегда выбриты. Лицо цвета натурального йогурта. Здрасьте, «Эдвард Руки-ножницы». [37]37
Фильм Тима Бёртона (1990 г.), у главного героя которого вместо рук – гроздья острых лезвий и очень бледное лицо.
[Закрыть]Пристально вглядываюсь в зеркало, будто вижу себя впервые. Ну и уродина! Бабс права: я действительно не хотела, чтобы Саймон забирал ее у меня. И это делает меня еще уродливей. Но ведь она же первая бросила меня. Мы всегда были не разлей вода. Как две горошины в одном стручке. Покуда на горизонте не появился Саймон, – вальяжный, тощий, вечно выделывающийся дылда Саймон, – и не украл ее у меня.
В эту секунду я благодарю небеса за то, что не все наши мысли становятся достоянием общественности. Неужели я и вправду считала, что Бабс должна отказываться от всех романтических предложений только потому, что они могут причинить неудобство мне? Да я просто чудовище! Я – из тех психопаток, о которых пишут в бульварных газетенках. Мне должно быть стыдно. И мне действительно стыдно. За многое стыдно. За то, что выросла в Хендоне. За то, что не стала лучшей в университете. За свои лапищи седьмого размера. Хотя это уже что-то новенькое в моем и без того длинном списке позорных вещей. Неужели я ждала, что Бабс попридержит свою личную жизнь, покуда я не разберусь со своей?
Что со мной? Мне грустно? Или я злюсь? Нет, я даже не знаю, что такое злость. Но если засунуть руку поглубже в душу и пошарить там, то на нее наверняка налипнет мерзкая слизь. Я просто переполнена гадостью и мерзостью. Сделана вовсе не из того, из чего делают всех хороших девочек. Я сделана из улиток и слизняков. Тыкаю себя в живот: твердо. Эта внутренняя гниль – несомненно, нечто большее, чем маленькие конфетти зависти.
Что же мне делать? Знаю. Я сотворю что-нибудь эдакое, чтоб доказать: я все еще достойна ее дружбы. И я даже знаю, что нужно сотворить. И это будет сделано на шестьдесят процентов от доброты, на тридцать – из эгоизма, и на десять – из любопытства.
Я все-таки предложу ей это.
– Нэт, ты там в порядке? – слышится голос из-за двери.
Я даже подпрыгиваю от неожиданности.
– Да-да, все нормально, сейчас выхожу, еще буквально секундочку.
Натягиваю коричневые сапожки из змеиной кожи, – те, что заставил меня купить Мэтт. Шпильки такие высокие, что даже мои ножищи кажутся в них крошечными. Правда, расплата за такие каблуки – ломота в спине весь следующий день. Делаю глубокий вдох и распахиваю дверь в прихожую. От добрых намерений даже руки чешутся! Бабс протягивает мне чашку кофе.
– Черный, без сахара.
Чувствую благодарный трепет. Вообще-то я терпеть не могу черный кофе. Он такой горький, будто грызешь семечки от яблок. Бабс прекрасно знает, что я предпочитаю кофе с молоком, но пить его все равно не буду, так как от молока поправляются.
– Знаешь, – говорю я поспешно, – я, наверное, добавлю молока.
Чашка вздрагивает в руке Бабс.
– Хотя бы капельку. Я решилась.
Бабс несет кофе на кухню, словно преданный вассал, доставивший голову изменника своему королю. Я не обязана пить его. Сорок девять калорий на каждые сто миллилитров наполовину обезжиренного, то есть почти в шесть раз больше – в одной пинте. Ничего, завтра можно будет устроить двойную пробежку. А еще лучше – сразу, как она уйдет.
Я по капелькам цежу молоко в кружку. Бабс кричит:
– У тебя лягушка во рту!
Виновато поднимаю глаза. Она использовала наш секретный шифр (что означает: «не молчи! выплюнь!»), чтобы я почувствовала себя лучше.
– Нэт, – добавляет она мягким голосом. – Ты молодец, что не боишься.
Чувствую себя посмешищем.
– Ага, – говорю я. – Пятилетние дети борются с раком, а я, значит, такая храбрая, что не боюсь добавить каплю молока в кофе.
Бабс склоняет голову набок, знаком приглашая меня за собой в гостиную. Я плетусь следом, дрожа от страха. Ужасно боюсь, что она снова начнет ругаться, и потому сейчас мне хочется угождать ей во всем.
– Бабс, – говорю я. – Как там дела у Энди?
Если Бабс и удивлена, то умело это скрывает.
– Нормально.
– Так он… – мне хотелось задать вопрос очень тактично, но мои рецепторы тактичности по своему обыкновению вступили в перепалку с рецепторами бестактности, – подыскал себе жилье? Или все так и живет с родителями?
– Пока ищет. Я предложила ему пожить у нас, но, по правде говоря, Сай вроде как не в восторге от этой идеи. Сама знаешь: молодожены и все такое, – добавляет она с примесью сарказма.
– Ой, так это ж замечательно! – вскрикиваю я. – Ну, в том смысле, что у меня же комната пустует. Так что, если он хочет, то может пока пожить здесь!
Хочется верить, что широту моего щедрого жеста не ослабило то вопиющее обстоятельство, что на сегодняшний день, – если только я не хочу лишиться крыши над головой, – мне и в самом деле требуется квартирант.
– О! – умеренно радуется Бабс. – И что же заставило тебя передумать? Ой, прости, мне надо было самой догадаться: ну конечно же деньги.
– Нет! – пищу я. – Дело вовсе не в этом! В смысле, да, конечно, мне сейчас нужны деньги, но, правда, дело не в этом. Дело в том, что…
Я замолкаю. Некоторым мало унизить человека. Им непременно надо не только всадить нож, но еще и провернуть его.
– Я-знаю-что-последнее-время-я-какая-то-мрачная-и-мне-самой-от-этого-тяжело-и-я-знаю-что-энди-ищет-себе-квартиру-и-ты-подумала-что-он-мог-бы-пожить-здесь-а-я-проигнорировала-намек-и-теперь-хочу-наверстать-упущенное.
– Еще раз, пожалуйста, – Бабс закидывает ногу на ногу.
Ну, что я вам говорила? Садистка!
– Я знаю, – тяжело вздохнув, повторяю я, – что последнее время я какая-то мрачная, и мне самой от этого тяжело. Правда, очень тяжело. И я знаю, что у Энди проблемы с поиском временного жилья не дороже миллиона фунтов в месяц, и я поступила… э-э… необдуманно, не предложив ему пожить у меня. Так что сегодня я решила исправить свою ошибку.
Замалчиваю тот факт, что после того случая на караоке-вечеринке, мой интерес к ее брату неуклонно растет. Так что я совсем не прочь понаблюдать за Энди с более близкого расстояния. Чисто в научных целях, разумеется.
Бабс со стуком опускает кружку на мой стеклянный кофейный столик, и я едва сдерживаюсь, чтобы не заорать: «Осторожней!»
– Как это мило с твоей стороны, Нэт. Просто чертовски мило! Я сегодня же спрошу его, хорошо?
– Да, – говорю я, розовея от удовольствия и молясь всем святым, чтобы Энди оказался не таким ужасным неряхой, как его сестра.
Бабс все продолжает улыбаться мне, и я уже не знаю, куда себя девать. Затем она поворачивает на пальце обручальное кольцо с рубином-булыжником (ей хотелось не такое кричащее, но Саю, наоборот, хотелось именно орущее) и выпаливает на одном дыхании:
– И прости меня, пожалуйста, за то, что я была такой черствой по отношению к Крису. Я знаю: он тебе нравится. Просто я… наверное, мне просто стало жалко Сола, а Крис… мне он показался каким-то фальшивым, но Сай говорит, что раньше он таким не был, – и вообще, главное, чтобы он нравился тебе и чтоб хорошо к тебе относился, а остальное не имеет значения.
Похоже, мы постепенно скатываемся в девчачьи поддавки («О нет, это ты прелесть, а никуда не годная – это я, и как вообще могло так получиться, что ты решила, будто я подумала, что это ты никуда не годишься, если на самом деле ты такая прелесть, и т. д., и т. п.»), и решаю не сопротивляться.
– Спасибо, Бабс.
Мне удается подавить неудержимое желание устроить ей хорошую словесную выволочку.
– Опять лягушка! – громко кричит она.
Быстро зажимаю рот рукой.
– Ужас! Как ты все замечаешь? Будто у тебя там встроенный детектор лжи.
– Давай выплюнь! – приказывает Бабс.
– Ладно, – покрепче хватаюсь за кружку с кофе. Меня бросает и в жар и в холод одновременно. – Я только хотела сказать, что вот ты все время твердишь, чтобы я перестала кукситься и чтобы взбодрилась, но, когда я решаю сменить Сола на Криса, ты почему-то сразу пытаешься сосватать мне Робби!
На всякий случай съеживаюсь. Стеклянная ваза тактичности уже валяется на полу: вся вдребезги.
– Я имею в виду… – начинаю я снова.
– Нет, – восклицает Бабс, – не надо, все нормально, ты должна высказаться! – Она тянет последнее слово так долго, что получается какая-то бесконечно длинная сосиска. – Ты права. Ты совершенно права. С Робби я погорячилась. Прости. Мне просто хочется видеть рядом с тобой нормального парня. В смысле, мне кажется, можно терять контроль над собой разумным образом, а можно – пагубным. А Крис – это как раз пагубный вариант. С ним ты забываешь обо всем – в отрицательном смысле слова.
– То есть, ты хочешь сказать, что я должна терять контроль над собой, при этом контролируя себя?
– Именно! – говорит Бабс. А затем фыркает: – Ой, иди ты знаешь куда! Хотя, – добавляет она, – по большому счету, так оно и есть. Скажу тебе честно: я мало что смыслю в расстройстве аппетита, – она бормочет так, будто пробует языком на вкус свою неловкость, – но я же вижу, как тебе тяжело… заставить себя съесть столько, сколько тебе действительно необходимо. Нэт, ты все же попробуй есть хоть чуточку побольше, получать чуть больше энергии, ну, хотя бы ради меня, а?
Голос у нее вкрадчивый, как у мамы, подкупающей свою пятилетнюю дочурку конфетками. Вернее, такой вкрадчивый, как у моеймамы, подкупающей своюпятилетнюю дочурку конфетками. И мне очень хочется угодить ей. А расстраивать – совсем не хочется.
Но и толстеть я тоже не хочу.
– Нэт, я тут сделала домашнее задание. И сейчас выдам тебе лишь маленький кусочек той информации, что я собрала. Оказывается, чтобы набрать полкило веса, человеку требуется 3500 калорий сверх нормы. А это двадцать батончиков «Марса»! Всего каких-то несчастных полкило!
– Вообще-то, – отвечаю я, – это двенадцать «Марсов». Но, – улыбаюсь, давая понять, что очень ценю ее информацию, – все равно, спасибо за намек.
Со стороны может показаться, что я спокойно сижу на диване, скрестив руки на груди, нога на ногу, но внутри у меня творится что-то невообразимое. Мне хочется забрать обратно предложение Энди. К черту интригу! Я не хочу, чтобы он все время торчал здесь: высматривал, вынюхивал, шпионил для Бабс. Три тысячи пятьсот калорий?! Всего-то?!
Смотрю на ее уверенное, плотное тело, развалившееся на моем диване, переполненное неподдельной, дружеской заботой, и сожалею, что не могу отогнать раздраженное выражение, ползущее по моему лицу, словно краб. Усилием воли заставляю себя поднести кружку к губам и сделать малюсенький глоточек. Проглатываю, и во рту тут же становится липко: молочность цепляется как напалм. Сглатываю еще раз, но липкость не исчезает. Чувствую, как все мои внутренности покрываются зловонной белой пленкой. Молоко. Мерзко и отвратительно.
– С тобой все в порядке? – спрашивает Бабс.
Отрицательно трясу головой.
– Нэт, – говорит она мягко. – Не бойся. От одного глоточка ты не раздуешься, как борец-сумоист. Зато, если будешь больше есть, у тебя перестанут выпадать волосы. Твоему организму необходима поддержка.
Бабс хватается за диван, стараясь не хихикать. (Она вообще часто смеется в самый неподходящий момент: как-то раз ей даже пришлось убежать с похорон своей бабушки, чтобы не обидеть священника.) Так что я не принимаю ее хихиканья на свой счет. Волосы я действительно хочу сохранить. Разве можно говорить о каком-то успехе в жизни без волос? Что лучше: быть жирной и волосатой, или тощей и лысой? Ответ неутешителен. Чувствую себя старой девой, которую обвиняют в колдовстве. Если всплыву, то сожгут на костре как ведьму, а если пойду ко дну, то значит – всего лишь старая дева средних лет, – ой, извините, ошибочка вышла.
Сижу и фантазирую, как буду мыть волосы и не облезать при этом как кошка.
– Мне надо все хорошенько обдумать, – говорю я. Больше самой себе, чем Бабс.
Она кивает, медленно и осторожно, и протягивает мне руку, так же медленно и осторожно. Чувствую себя паценткой дурдома, которая может внезапно наброситься на лечащего врача с вилкой наперевес.
– Все нормально, Бабс. Я постараюсь есть побольше и быть хорошей. Не сомневайся.
– Нэт! – восклицает Бабс, сияя. – Да это же просто, блин, фантастика!
Она в очередной раз лупит чашкой по моему стеклянному столику и стискивает меня в объятиях. Я пытаюсь ответить тем же, – вы только представьте себе: изюминка в щипцах для колки орехов. Но, поскольку руки мои крепко прижаты к бокам, мне удается лишь слабо похлопать ее по бедрам: самое дальнее место, до которого я в состоянии дотянуться. А пресловутый красный шарф садистски щекочет мне подбородок. Не могу сказать, что мне удобно, – и, тем не менее, словно ниоткуда, вдруг всплывает ощущение полной умиротворенности и спокойствия, которого я не испытывала уже давно. А самое удивительное: когда я обещала Бабс постараться лучше питаться, я, похоже, говорила вполне серьезно.
Что есть правда? И какими килограммами ее измеришь?
