Текст книги "Прежде чем сдохнуть"

Автор книги: Анна Бабяшкина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Постепенно все вернулось в норму. Волосы отрасли стильным «ежиком». Открылся новый журнал и не без давления мужа меня взяли туда редактором отдела культуры. Компания, где работал муж, давала много рекламы в этот глянец и они не смогли отказать ему в таком пустяке. К тому же, я на самом деле неплохо справлялась, я ведь и правда оживала. Даже месячные вернулись. Правда, они уже не отличались былой регулярностью и появлялись теперь по какому-то диковинному расписанию, но все-таки…

Словом, я не умерла. Я очень даже выжила. И сохранила свой брак. Несмотря ни на что.

А теперь я узнала, что когда я так кроваво расправлялась с собой, чтобы не сделать ему больно, так вытравляла себя изнутри, Сашка жил. Да еще как ЖИЛ!

Выяснилось, что долгий век нашего брака – совсем не мое личное достижение. Это не я его спасла искупительной жервой. Оказалось, что эта крепость выстояла лишь потому, что ее не захотелось разрушать ничтожной Таньке! Наверное, если бы мой покойный муж был все еще жив, в этот момент я убила бы его сама.

Как вы уже, наверное, поняли, у Александра с этой самой Татьяной был роман. Об этом я тоже сразу догадалась, как только увидела злосчастный снимок. Но то, что еще и Катька окажется Сашкиной дочкой – это было «ту мач» для меня.

Впрочем, в этом деле были дополнительные обстоятельства, которые можно, пожалуй, трактовать как оправдывающие их обоих… К тому же эти обстоятельства объяснили мне и мрачно-мистическую направленность творчества Татьяны, и ее вечное ожидание удара по башке за каждое жизненное прегрешение…

А вышло все так.

Танькина жизнь удалась далеко не приторным «Бэйлисом». И ее тоже было за что пожалеть: хотя бы за то, что ее муж не мог иметь детей. Причем, бесплодным он стал чудовищно нелепо.

Успешный психотерапевт Евгений Рождественский однажды проходил плановый полный медицинский осмотр. И в результате узнал совершенно неожиданную и очень неприятную новость: оказывается, он страдает раком яичка. И дело зашло так далеко, что ему требуется операция. Да, ему придется удалить одно яичко. Это, конечно, очень грустно – ведь Евгений относительно молод, не женат, бездетен. Но это не трагично: у него же останется второе яичко. Так что ни о каком бесплодии речь не идет. К тому же после вовремя проведенной операции такие пациенты, как правило, живут очень долго и вполне счастливо. Даже до семидесяти лет доживают.

Так что Женя хоть и нервничал изрядно, но был вынужден довериться коллегам и лечь под нож. Операция прошла успешно. За единственным исключением: очень быстро выяснилось, что врачи удалили не то яичко. Не больное. А второе, вполне здоровое, с которым и связывались надежды на полноценную жизнь после операции, последующее отцовство и так далее. В результате пришлось удалить и второе.

Конечно, Женю не могла утешить информация, что удаление здорового яичка вместо больного или здоровой груди вместо пораженной раком, – довольно распространенная врачебная ошибка. Она случается в силу субъективности понятия «право» и «лево». То, что для пациента «право», для человека, который стоит напротив него – как раз «лево». И наоборот.

Судебные процессы против медиков по поводу такого рода ошибок возникают с неприятной регулярностью.

В случае с Женей ситуация усугублялась двумя обескураживающими обстоятельствами: во-первых, он-то со своим лечащим врачем вполне правильно поняли друг друга и вполне корректно обозначили пораженный орган. Путаница проникла в медицинские документы с неожиданной стороны: какая-то безумная врачиха, которая совсем никакого и отношения-то к делу не имела, пользуясь тем, что в элитной клинике, где наблюдался пациент Рождественский, был введен прогрессивный электронный документооборот и любой врач в любой момент мог открыть на своем компьютере медицинскую карту больного и внести свои дополнения и правки, зачем-то влезла в электронную медицинскую карту элитного пациента и заменила в ней слово «правое» на «левое». Мотивы ее так и остались не ясными. Более того, она полностью отрицала свою вину, но система безошибочно отслеживала, кто именно из врачей и когда добавил или удалил какую-то информацию. Никаких личных или иных мотивов для такого преступления так и не было найдено.

Второй неприятный момент заключался в том, что Женя даже не смог как следует наказать врачиху, сыгравшую в его жизни столь роковую роль. Он не мог устроить ей публичную порку и засадить в тюрьму. Потому что тогда бы весь свет узнал о его проблемах, и над ним бы начали посмеиваться (конечно же, мужик без первичных половых признаков и обреченный теперь до конца жизни сидеть на гормонах – это очень смешно для тех, кто не оказывался в подобной ситуации), вдобавок ему бы перестали доверяться клиенты (врач не смог решить свои медицинские проблемы и держать под контролем хотя бы свою собственную жизнь). Так что тетку-вредительницу просто по-тихому уволили с негласным запретом на профессию и предупреждением, что у нее всегда будут самые худшие рекомендации.

Вот, собственно, и все.

Случившееся, однако, не помешало Жене найти девушку, которая его полюбила и вышла за него замуж, ясно понимая, что этот брак будет бесплодным. Девушкой этой оказалась тихая библиотекарша по имени Таня.

Двенадцать лет пара жила в полном довольстве друг другом. Обустраивала дом, разводила собачек и кошечек, наживала добра и муштровала прислугу. Карьера доктора Рождественского становилась все более блестящей. Его звали решать свои личные проблемы сильные мира сего и приглашали поднимать командный дух большие корпорации. А тихая и покладистая жена смотрела ему в рот и не создавала никаких неприятностей.

Однако чем дальше за тридцать, тем более неспокойное впечатление производила Таня и на своего супруга, и на его друзей. Ей почему-то вдруг перестало сидеться дома, она записалась сразу в десяток кружков, а вдобавок еще и напросилась ассистировать мужу на корпоративных тренингах по тимбилдингу.

На одном из таких тренингов она и встретила будущего отца своей дочери, который по совместительству являлся моим мужем, – менеджера крупной нефтяной компании Александра Булгакова. Все само собою как-то удачно совпало. Конечно же, Татьяна никогда бы не решилась клеить клиента мужа, тем более прямо у него на глазах. Но тут неожиданно выяснилось, что Таня и Саша давным-давно знакомы: сто лет назад они вместе отдыхали в одном пионерском лагере и даже целовались, выпив ужасной дешевой «Мадеры», после которой их нещадно тошнило в разные стороны. И поэтому Женя с большим пониманием отнесся к тому, что после тренинга Таня не села на пассажирское сиденье рядом с ним и не поехала домой. А отправилась выпить кофе со старым знакомым. Он даже не удивился, что Таня появилась дома лишь под утро с неестественно распухшими губами – ведь люди столько лет не виделись, им столько всего надо было обсудить. Конечно, целую жизнь за два часа не расскажешь.

Словом, он спокойно дал ей забеременеть от моего мужа. Когда же Татьяна сделала тест на беременность и как честная женщина начала собирать чемоданы, лопоча, что заберет с собой только то, что принесла в этот дом, и что она просит ее простить и понять, и что она вполне осознает степень своего падения, Женя попросил ее не уходить. Он очень-очень просил ее об этом. И обещал, что будет любить ее ребенка как своего, тем более, что своих у него уже не будет. Он очень рад, что у них, пусть и так странно, но все-таки появится ребенок, которого они смогут воспитывать вместе. А если она уйдет – он уже не найдет женщину, перед которой так сможет открыться. Он останется совсем один и ему будет очень плохо. Татьяна всплакнула над его несчастным будущим, но ушла.

Семь месяцев она жила на съемной квартире, которую оплачивал мой муж. И все это время Татьяна, должно быть, ощущала себя самой желанной из всех беременных женщин в мире. Потому что и Сашка, и Женька дрались за ее ребенка так, как будто бы она вынашивала как минимум Иисуса или Эйнштейна.

Я не знаю, и, видимо, никогда не узнаю, хотел ли Сашка развестись со мной и совсем уйти к Таньке и ее будущему ребенку, или просто планировал жить на две семьи. Но это происходило как раз в то время, когда я не решалась разорвать наш затянувший брак, соскочить и сбежать к Андрею. Но факт остается фактом – мы с ним одновременно засунули головы в какие-то параллельные жизни, жадно хватали там ртами другого воздуха и тщательно оберегали эти параллельные миры друг от друга. Причем, Сашка делал это потрясающе грубо и неловко, и только баба в моем состоянии другой влюбленности могла не заметить этот чудовищный наигрыш. Я тогда была так переполнена другими чувствами, так по-детски не сомневалась в своей неотразимости, что принимала все эти его слова «ты самая-самая», «люблю тебя одну» и эту неожиданную вспышку реанимированного интереса ко мне за чистую монету. Теперь-то, конечно, было очевидно, что это были маскировочные движения хвостом, которые делает каждый нашкодивший кот, чтобы убаюкать внимание хозяйки. Да, я все-таки довольно бесталанная в эмоциональном плане идиотка.

А закончилось все так, как и должно было закончиться: Татьяну забрал из роддома Женя. Потому что именно ему она подарила эту привилегию. При этом он еще и чувствовал себя избранным и страшно польщенным.

В тридцать четыре года она стала мамой очаровательной девочки, которую назвала Катей. Ребенка логично записали на Рождественского. Тем более, что за все это время Женя и Таня так и не развелись.

«На самом деле она очень хорошо относилась к папе и сильно его любила, – с жестокой пацанской искренностью рассказывал мне Петя. – Но все-таки не смогла уйти к нему. Потому что она очень жалела тебя и не хотела причинять тебе никакой боли. Она очень верит в закон космического равновесия и в то, что на чужом несчастье счастья не построишь. Что если ты сделаешь кому-то плохо, то судьба обязательно накажет за это. А знаешь, почему? Вообще-то, это страшная-страшная тайна, но я знаю. Тетя Таня рассказывала, что ее муж дядя Женя в свое время жестоко бросил женщину, которая от него забеременела. И за это судьба его и наказала, лишив возможности иметь детей. Так что ты не должна плохо думать про тетю Таню и Катю. Они к тебе очень хорошо относятся».

Все-таки я вырастила потрясающего идиота. Только дебиловатый инфантил смог бы выдать мне всю эту информацию, да еще в такой форме…

Впрочем, кого еще можно было родить от моего мужа? Мало того что он заделал ребенка на стороне, у него еще хватило ума познакомить своего законорожденного сына с незаконорожденной дочерью. «Брат и сестра должны знать друг друга. Когда вы вырастете, вы поймете, как это здорово – иметь родного человека, знать, что у тебя большая семья, которая всегда придет на помощь», – вещал им Сашка. При этом Таньке он счел возможным показывать моего сына, а мне ее девку – нет. И даже смог добиться от Петьки того, что тот столько лет молчал и хранил папин секрет.

В общем, наибольшей идиоткой в этой истории выглядела я. Теперь меня уже не удивляли те загадочные взгляды, которые бросала на меня Танька в пансионе: я тоже всегда с нездоровым интересом разглядываю всяких даунов, дурачков и уродцев. Но при этом очень пугаюсь, когда они замечают мой интерес и начинают зырить на меня в ответ. Прямо съеживаюсь вся. Очевидно, у Таньки на меня была такая же реакция.

***

Такой потрясающе никчемной я не чувствовала себя еще никогда. Даже тогда, когда брилась налысо, я ощущала свою жизнь более ценной и осмысленной, чем сейчас, когда я четко знала, что, по крайней мере, треть жизни меня обманывали, что у моего мужа, у моего сына, у моей семьи была важная другая жизнь. Были общие секреты от меня. В то время когда я загибалась, ампутируя себе все живое без наркоза не понятно ради чего, какая-то черноволосая дура сидела в снятой моим мужем квартире и зло подхихикивала надо мною, да еще и изображала при этом из себя Мать Терезу, заставляя этих туповатых мужланов восхищаться широтой ее души. Вот сучка! Меня аж пошатывало от злости, и я не могла попасть пальцем в электрический выключатель. И это злило меня еще больше. Я точно знала, что где-то здесь на стене должна быть кнопка, которая зажигает свет в туалете. Я очень хотела что-нибудь расхерачить и пописать.

Шел третий час ночи и приютившие меня Петька с Дашкой, которые и выжили меня из моей собственной квартиры, поселив туда каких-то дурацких квартирантов, давно сладко спали. Лишь у меня сна не было ни в одном глазу. Я шарила по стене в коридоре и беспорядочно била по ней ладонью, в надежде попасть в выключатель.

– Мама, что ты здесь тыркаешься? Почему ты не спишь? – услышала я Петькин голос, и меня тут же ослепил резкий электрический свет.

– Почему я не сплю? – угрожающе-ласково переспросила я, автоматически съеживая ресницы. – Потому что твоя старенькая мама, дорогой сынок, захотела пописать. Но я нахожусь не в своей квартире, а в совершенно незнакомом для меня доме и не могу наощупь найти выключатель. А в твоей квартире я нахожусь потому, что ты выселил меня из моей. И поселил рядом с тетенькой, которой очень весело и потешно было смотреть на меня все это время. Ты обеспечил тетю Таню домашним зверинцем, который она могла наблюдать, не отходя от кассы. Я стала для нее дрессированным тюленем и пуделем в одном лице! Афф-афф! – я сложила руки перед грудью и типа подпрыгнула. – Спасибо большое, что на старости лет выставил меня в таком забавном ракурсе! – я попыталась изобразить перед сыном низкий поклон в пол, но не рассчитала и пребольно навернулась башкой прямо об пол.

Мое надрывное ерничество закончилось вызывающе некрасиво: вдобавок к падению, я заревела от боли, да еще и обоссалась. Все-таки я довольно долго пыталась найти злосчастный включатель света в сортире.

– Боже, мама, тебе опять плохо! – ахнул сын.

Похоже, он еще помнил мои психиатрические приключения двадцатилетней давности. Поэтому сразу бросился звонить докторам. Но я быстро поняла, чем мне это грозит и, собрав остатки сил в кучку, поднялась и приняла максимально спокойный вид. Естественно, в пределах того, что мне было на данный момент доступно.

– Дай сигарету! – потребовала я.

– У меня нет, – ответил Петька и съежился в своих дурацких белых трусах типа «боксеры», сделавшись похожим на недобитого бройлера.

– Я сказала, дай сигарету! – рявкнула я. – Прекрати мне врать. Думаешь, я не знаю, что ты куришь? Да уже десять лет как знаю! Тебе мало того, что вы с твоим папашей врали мне всю жизнь?

Петька полез в свою сумку и вытащил пачку и зажигалку. Я закурила, прихватила с вешалки в ванной махровый халат и поплелась на кухню. Петя пошаркал за мной.

– Зачем ты вызвал психиатричку? – ледяным голосом спросила я.

– Тебе плохо, тебе нужна помощь, – тускло ответил сын, изучая пол.

– Мне плохо, но мне не нужна психиатрическая помощь. Она нужна тебе, чтобы признать меня невменяемой и недееспособной и получить законное право распоряжаться моей квартирой, и больше не тратить время на уговоры меня. Ты сольешь меня в Кащенко и будешь весело трахаться со своей Дашей, пока меня будут обкалывать выедателями мозга. Спасибо, сын! Это именно то, чего я заслужила за то, что ерзала на холодном жестяном столе, выдавливая тебя из себя. Давай! Валяй! Может, сразу зарежешь меня, чтобы я тебе не мешала? Тогда ты вообще сможешь спокойно распоряжаться моим скарбом. Всего-то и расходов, что на похороны.

Я выдвинула ящик стола, выхватила оттуда нож и кинула его Петьке. Он испугался и отскочил.

Я курила и наблюдала. Он дрожал и смотрел на меня. Потом взял трубку телефона и отменил вызов.

Я затушила сигарету.

– Ну и на том спасибо. Спасибо этому дому, пойду к другому, – сказала я, глядя исподлобья на сына. – В общем, не поминайте лихом.

Я отправилась в коридор, сунула ноги в туфли, цапнула свою сумочку и принялась отпирать входную дверь.

– Мама, ты куда? Тебе нельзя, куда ты в таком виде? – Петька привалился к двери и не выпускал меня.

– Я не хочу ждать, когда ты в следующий раз захочешь избавиться от меня. Я найду более безопасное место.

– Мам, ну посмотри на себя: ты мокрая, ты в моче, ты в халате, у тебя взгляд безумный. Поспи, дождись утра, а потом мы что-нибудь придумаем, – Петька дрожал от холода и, наверное, чуть-чуть от нервов.

– Нет уж, дорогой, я не хочу, чтобы с утра меня под белы рученьки увезли на белой машинке, – я мощно отпихнула его, выскочила в коридор и нажала кнопку лифта.

Петька выбежал за мной. Я рванула к лестнице. Он встал поперек ступенек и раскинул руки, пытаясь меня задержать. Я ломанула прямо на него, толкнула, и он мешком полетел вниз. Хряснуло. Петька застонал, а рука его противоестественно изогнулась между кистью и локтем. Как будто бы у него образовался второй локоть. Он сделался похожим на двухколенного кузнечика.

Я стояла на пролет выше и с ужасом наблюдала, как он там, внизу, ощупывает здоровой рукой сломаную и одновременно ею же сбрасывает с лица крупные, как капли сентябрьского дождя, слезы. Боже, как мне стало его жалко! Почти как себя. Я сползла к нему, села рядом на холодный цемент и плакала вместе с ним. Я целовала его в руки, в глаза, в макушку, в коленки, в спину. Я просила у него прощения и обнимала так, что, казалось, его ребра этого не выдержат. Мне было так стыдно и больно.

Это продолжалось долго – до тех пор, пока откуда-то рядом с нами не появились Даша и врачи скорой. Даша старалась не смотреть на меня. Она даже специально смотрела мимо меня. Но я все равно чувствовала исходящие из ее глаз лучи презрения и ненависти, предназначенные мне. Они рикошетом попадали в меня от крашенных в цвет дрисни стен, от пола и от белого потолка. Я не обижалась. Я понимала: она ревнует. И это радовало меня как мать: делало спокойной за судьбу сына. Значит, он попал в руки девушки, которой он действительно не безразличен. И это радовало меня как женщину: если ко мне ревнует другая женщина, значит, я еще не совсем умерла.

***

Дашка и Петя вернулись из травмпункта под утро. Он – с загипсованной правой рукой, она – с синяками бессонницы под глазами. Мы не обменялись ни словом. Только взглядами.

Они тут же обессиленно провалились в сон. Я позавтракала, тихо собрала свои вещи и так же тихо захлопнула за собой дверь. Мне больше нельзя здесь было оставаться. То, что мой сын не сдал меня сегодня ночью в психушку, не гарантирует того, что он не сделает этого завтра. К тому же в их модели мира на двоих «мама Софа» явно была третьим лишним. Мне не предусматривалось там места.

Вернуться к себе в квартиру я тоже не могла.

Поехать назад в пансион – и того хуже.

Я оказалась бомжем с собственной квартирой и оплаченным пребыванием в богадельне.

Я каталась по МКАД в ощущении полнейшего тупика. Денег у меня почти не осталось. Нарезая третий круг по МКАД, я раздумывала над тем, чтобы купить на оставшиеся деньги палатку, уехать в какую-нибудь глухомань. Жить на берегу очень тихой и медленной реки грибами и ягодами. Разжигать по вечерам костер и смотреть на небо. И вокруг меня не будет никаких людей, которые смогут меня обидеть, вывести из душевного равновесия или напомнить мне о чем-то больном.

Движимая этим бредом, я поехала в магазин «Твой дом», потратила там последние деньги на какую-то дурацкую палатку, шампуры и спальник. С нулем на кредитной карточке и запасом наличности на пару подзарядок автомобиля, я рванула по самому южному из Москвы шоссе (я понимала, что палатка – это довольно зябкое жилище, и поэтому мысли мои устремлись к югу). Я мчалась по широкой Симферопольской трассе и прикидывала, где бы мне разбить свой аскетичный лагерь.

Вечерело, июньская жара спала, и в воздухе разливалась прохладная истома. В открытое окно врывался ветер, в магнитоле орал старик Элис Купер. Настроение мое улучшалось.

Наверное, сын не зря намеревался сдать меня в психиатричку, потому что мысли мои из полного упадничества и самоуничижения довольно быстро вознеслись в какие-то неадекватно заоблачные выси. Я уже видела себя живущей в землянке, в скиту, просто каким-то Сергием Радонежским в юбке. Я предполагала, что буду врачевать и утешать наложением ладоней и силой скорби. Отпугивать волков силой взгляда и питаться запахом росы. В общем, довольно ярко бредила.

Отъехав километров на пятьдесят от Москвы, я свернула на второстепенную дорогу и сбросила скорость. Я кралась вдоль кудрявого клеверного луга, с интересом присматривалась к реденькой рощице, и, наконец, затормозила у соснового леса. В бор «свиньей» врезалось широкое поле, щетинившееся низкорослой рожью. К опушке ныряла проселочная дорога. Она очерчивала поле по периметру, как будто удерживая его в рамках однажды обозначенных границ и не давая посевам наступать на территорию деревьев.

С некоторым страхом я скатилась вниз с асфальтовой дороги в пыльные, но хорошо утрамбованные колеи. Я поняла, почему мне всегда хотелось иметь большой джип типа «Гранд витара», «Раф 4» или «Пасфайндера». Очевидно, я всегда держала в подсознании такую возможность бегства в пампасы. Джипа я так и не купила, и поэтому сейчас довольно осторожно кралась на своем седанчике по коварной неокультуренной дороге. Отъехала метров двести и остановилась. Вышла из машины и обнаружила под каждым деревом либо импровизированный туалет, либо столь же стихийную помойку или черное костровище. Пожалуй, не подходящий антураж для обитания будущей Святой Софьи. Подавляя внутренний ужас и страх, покралась дальше. В итоге я очутилась на довольно сносной полянке метрах в семистах от асфальтовой дороги и метрах в пятидесяти от проселочной. Если смотреть со стороны трассы, то точка моей дислокации оказалась почти в левом верхнем углу прямоугольника ржи. По крайней мере, в сгущающихся сумерках она выглядела вполне пристойно и из темноты на меня не наступали использованные пластиковые пакеты и шуршащие упаковки из-под чипсов и сухариков. Я обошла поляну и обнаружила, что южная ее сторона переходит в небольшое болотце, из которого жалко торчат скрючившиеся малахольные березки. Я вообще заметила, что чем хуже и гаже земля – тем вероятнее, что оттуда будут торчать именно березки. Очень редко из вонючего болотца торчат сосенки или дубы. В этом смысле, конечно, симптоматично, что Россия традиционно считается березовым краем.

Как бы то ни было, я сочла поляну вполне годной для проживания будущей звезды духовно-эзотерического небосклона Софьи Булгаковой и начала разбивать свой бойскаутский лагерь. Палатку я установила довольно ловко – все-таки сказывалось детство, проведенное на турслетах. И даже уверенно сообразила костровище. Машинка моя смогла прокрасться к самой поляне, с трудом протискиваясь между тесно стоящими деревьями. Но все-таки она была со мной.

Наконец, можно было скомандовать себе «Отставить суету!» и спокойно предаться созерцательности. Я и скомандовала. Мозг, однако, отказывался выполнять команду и продолжал со скрипом ворочаться, как поврежденный после удара о слишком высокий бордюр картер, царапающийся о погнутую защиту.

Совсем стемнело. Рассмотреть что-либо за пределами желтоватой ауры пылающих поленьев стало невозможно. Желанного покоя и умиротворения не наступало. Мне сделалось холодно и страшно. Я вскочила и в панике затоптала костер, опасаясь, что «на огонек» могут забрести лихие люди. В темноте залезла в палатку. Внутри нее звенели комары, пахло сыростью и поганками. Под резиновым днищем явственно чавкала мокрая земля. Очевидно, болотце распространяло свое тлетворное влияние куда дальше, чем я предполагала. Я начала чесаться – и из-за комаров, и на нервной почве. Мне стало реально страшно. Знакомые мне дыхательные техники не помогали расслабиться. Лес сделался каким-то чрезвычайно шумным. Все время похрустывали ломающиеся ветки, и мне мерещились шаги. Поднялся ветер и, казалось, что он нагибает кроны всех деревьев прямо к моей палатке. Они склонялись племенем людоедов над ее крышей и плотоядно шипели громким шепотом:

– Кы-ы-ы-ыш-ш-ш-шь! Еш-ш-шь! Душ-ш-ши-и-и-и!

Какого черта я – тетка, которая ни дня в этой жизни не могла прожить одна, которая больше всего в жизни панически боялась одиночества, очковала остаться один на один даже с самой собой, вдруг решила, что может стать схимницей и жить одна в лесу?! Где были мои извилины? Они что, совсем выпрямились в прямую кишку?

Опять что-то хрустнуло и прошелестело. На брезентовый тент шлепнулась какая-то фигня, и сердце мое чуть не выпрыгнуло горлом. Меня подбросило, я схватила все, что попалось под руки, и ломанулась в машину. Вскочила на водительское сиденье, заперлась на все замки и только после этого снова начала дышать.

Из машины все выглядело уже не так страшно. Особенно когда я дрожащими руками воткнула магнитолу и поймала радио с легкой музыкой. Теперь все это снова выглядело просто забавным приключением. Я решила пересидеть ночь в машине – выехать из леса в этой темноте я бы не смогла. Я вообще теперь очень удивлялась, что мне удалось сюда загнать тачку.

Благодаря релаксирующему действию попсы и бодреньких диджеев, меня, наконец, отпустило, и я тихонько юркнула в сон.

Проснулась от холода, долго ощупывала пространство вокруг в поисках одеяла и пытаясь понять, что случилось с моей подушкой. Почему у меня так нечеловечески затекла шея? Когда, наконец, открыла глаза и вспомнила, в какую жопу я себя загнала, мне почему-то стало смешно. Вечерней паники не было. Наверное, потому что даже сквозь темную хвою прорывался рассвет, а веселые утренние птицы заглушали даже самую бойкую круглосуточную радиостанцию.

Всегда любила утро. Я легко просыпаюсь. Всегда раньше будильника. Потом я, конечно, могу еще хоть четыре часа валяться в постели и притворяться спящей. Но сам момент, когда уже можно выпрыгнуть из постели, я ощущаю как удовольствие. Это как открыть новую книгу любимого автора и знать, что предстоит столько увлекательных страниц! Это как начальные титры фильма, который обещает быть потрясающим. Это как сборы на первое свидание. Это как собеседование перед приемом на новую работу. Это как выбор новой машины в автосалоне. Это как в первый раз выйти на улицу в клевом платье. Это как в первый раз ехать по незнакомой дороге. Это предвкушение, это предощущение, это чистый кайф! Ты только вступаешь в наступающий день, и сейчас, когда ты только выныриваешь из-под одеяла и день еще не написан, ты можешь выбрать, каким он станет.

У меня был период, когда я вставала довольно поздно – чтобы не пересекаться с мужем, который собирается на работу. Тогда я довольно ощутимо страдала от невозможности ворваться в этот день сразу же, как только открылись глаза. А сегодня была потрясающая возможность не просто шагнуть в новый день, но шумно ввалиться в него. Я же была одна в лесу!

Я распахнула дверцу машины, прыгнула на еще мокрую росистую траву и закричала:

– Ура-а-а-а-а-а! С добрым утром, Соня! С добрым утром, мир! Здравствуйте, солнце, лес! И ты, болото, тоже здравствуй!

Я прыгала и даже кувыркалась. Какое это потрясающее ощущение: знать, что ты можешь кричать и никто тебя не услышит. Что ты кричишь не потому, что тебе надо кричать, а потому, что ты не можешь не кричать – так тебя прет, так захлестывает ощущением полноты жизни. Ощущением того, что все больное, ранящее и сложное осталось где-то там – во вчерашнем дне. А сегодня начинается совершенно новый, и ты в нем абсолютно свободна. Ты можешь кричать какую угодно чушь, обцеловать все стволы всех деревьев в пределах досягаемости, упасть на траву и возить по ней лицом, с наслаждением вдыхая запахи мокрой осоки, комьев глины, кольчатых червей. Запах земли… Словом, ты можешь быть неадекватной. Потому что рядом нет никого, кому ты должна быть адекватна. Ведь адекватность – понятие относительное.

Когда я, наконец, накувыркалась, умылась росой, почистила зубы с водой из бутылки, я поняла, что я здесь останусь. Что я здесь смогу. Впервые в жизни я буду жить одна. Тотально одна. Без мужа, без сына, без соседей, без подруг на телефоне, без Интернет-френдов, без собеседников из телевизора. И мне будет неплохо. Мне будет по-новому. Я смогу подружиться с этим лесом. Главное – правильно выстроить график дня. Надо чуть-чуть спать днем, чтобы бодрствовать в самое страшное время – ночью. И тогда потом, при свете солнца, мне опять будет классно. Я здорово взбодрилась. Обошла свои владения. Переставила палатку на более возвышенное и сухое место. При этом ясно понимая, что палатка – это мое дневное жилище и, наверное, даже кабинет. А спать я все равно смогу только в машине, которая запирается изнутри. Разложила задние сиденья автомобиля и оборудовала на них роскошную двуспальную кровать. Она даже тянула на сексодром, если бы мне нашлось с кем заниматься здесь сексом. Впрочем, это уже снова какие-то несамодостаточные мысли начали пробираться в башку, и я их быстренько слила.

Обложила костровище дерном. Запасла дров. Сходила в поле и дальше – по дороге до ближайшей деревни. Деревня оказалась не какой-нибудь захудалой дырой, а культурным центром с домом-музеем Чехова. Купила еды, воды и водки. И с удовольствием вернулась к себе.

По моему новому расписанию, пришла пора отходить ко сну. Уже засыпая, я слышала, как жаловался на недокорм мой мобильник и настойчиво просил подзарядить его батарейку.

– Обойдешься! – буркнула ему я и сладко уснула.

Проснулась я, как и планировала, в сумерках. Энергичная и свеженькая. Посидела у костра, перекусила жареным на огне хлебом со свежим огурцом. Потушила огонь и устроилась в чреве машинки. Бодрствовать оставалось еще около пяти часов. Радио довольно быстро наскучило, я вытащила из бардачка любимый девайс – ручку с подсветкой и блокнот. И начала писать эту самую книгу. Писалось на удивление легко, история так и лилась сама на бумагу, я уже даже представляла, как стану перебивать этот текст в компьютер, а потом взорву им мозг всем обитателям нашего пансиона. Но стоило мне только подумать о пансионе и о том, как он встретит мой текст, как в руке произошел паралич. Я не могла больше написать ни строчки. Тогда я хлебнула водки и запретила себе думать о пансионе, о сыне, вообще о ком-либо думать. Стоило уезжать так далеко, чтобы и теперь, когда все эти люди за сотни километров от меня, они продолжали держать меня за руку? Да пошли они со своими оценками! В конце-концов, этот текст – единственное, что не дает мне уснуть в страшном ночном лесу, развлекает меня, будоражит и веселит больше, чем любые шутки диджеев! Это то, что спасает меня от сумасшествия и истерики.