Текст книги "Подвеска Кончиты"

Автор книги: Анна Князева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 12
Москва, наши дни

Генеральный директор «Евросибирского холдинга »Добрынин захлопнул папку с только что подписанным контрактом.

– Осталось выпить по рюмочке и пожать друг другу руки.

Переговариваясь, представители обеих фирм направились к бару, расположенному в дальнем углу кабинета.

Вячеслав Алексеевич Дайнека отстал, рассчитывая втихаря улизнуть.

– Ты куда?

– Прости, Борис Ефимыч. Не спал всю ночь. Хотел пораньше уехать домой.

Называть генерального по имени-отчеству вошло в привычку, несмотря на то что они были друзьями со времен студенчества.

– Что-то случилось? – встревожился Добрынин.

– Пока ничего. Но на сердце неспокойно.

Борис Ефимович многозначительно постучал пальцем по левой стороне груди:

– Беречь его надо. Мы с тобой уже в таком возрасте…

– Борис Ефимыч, ждем!

– Иду! – похлопав зама по плечу, Добрынин присоединился к компании, а Вячеслав Алексеевич удалился.

Секретарша провожала шефа озабоченным взглядом, пока он не пересек просторную приемную и не скрылся за дверью своего кабинета. Спустя минуту спросила по переговорному устройству:

– Вячеслав Алексеевич, вам ничего не нужно?

– Принеси, пожалуйста, кофе. Или нет, лучше чаю.

Перебирая документы, он решал, какие из них взять домой, чтобы там поработать. Не определившись, положил в портфель всю пачку и включил переговорное устройство, намереваясь отменить свою просьбу.

Однако секретарша уже зашла в кабинет.

– Вячеслав Алексеич, утром, когда вы прилетели из Омска, я не успела вам доложить. Звонила Настя, и я сказала ей о вашем отъезде.

– Спасибо.

Только сейчас Вячеслав Алексеевич вспомнил, что Настя осталась в их городской квартире. Значит, прежде чем уехать на дачу, он должен ее забрать.

Было без четверти десять, они вполне могли успеть к обеду. При мысли об украинском борще с чесночными пампушками, который обещала приготовить Серафима Петровна, мать Насти, в животе заурчало. Ночью в самолете он отказался от ужина, а утром из Домодедова поспешил на подписание важного контракта.

– Прости, Лида, чай – в другой раз.

– Хорошо, – секретарша бесшумно скрылась за дверью.

Вячеслав Алексеевич надел пальто, взял портфель и вышел из кабинета. Спустившись в подземный гараж, столкнулся с Сергеем Вешкиным.

– Уже на работе? А я заехал домой, немного вздремнул, – признался Сергей.

– Ничего нового?

– Ломашкевич пока не звонил.

Попрощавшись с Вешкиным, Вячеслав Алексеевич выехал из гаража в сторону Третьей Тверской-Ямской.

На подъезде к дому ему сделалось стыдно, что он забыл о существовании Насти. Вячеслав Алексеевич резко свернул к Белорусскому вокзалу и притормозил у цветочных рядов. Вспомнить, какие цветы нравятся Насте, не удалось.

– Придется наугад…

Он купил белые розы, положил букет на заднее сиденье и, захлопнув дверь, опустил воротник пальто. День выдался теплый, весенний ветерок разносил запахи свежести. Вячеслав Алексеевич с удивлением ощутил прилив романтической нежности. Ему пришло в голову, что сегодня особенный день, а значит – без подарка не обойтись.

В ювелирном магазине к нему кинулись сразу две продавщицы.

– Здравствуйте, могу я помочь? – спросила одна.

– Разве что выбрать подарок.

Девушка уверенно направилась к ярко освещенной витрине.

– С чего начнем?

– Может, колечко?

– Колечко или перстень? – вкрадчиво уточнила вторая продавщица.

– Есть какая-то разница? – Вячеслав Алексеевич никогда об этом не думал. До сих пор Настя покупала все, что ей нравилось, без него. – Я в кольцах не разбираюсь.

– Тогда будем смотреть все!

Продавщица отомкнула витрину, и он понял, что увяз по самые уши.

Увлекшись, Вячеслав Алексеевич выбрал перстень с крупным сапфиром и такие же серьги. Рассчитавшись, вышел из магазина вполне довольный собой. Казалось, этой бессмысленной тратой он смог успокоить свою совесть.

У подъезда Вячеслав Алексеевич вспомнил, что забыл в машине цветы. Пришлось за ними вернуться. Потом еще раз – за ключами, которые остались в бардачке.

Открыв дверь квартиры, он сразу прошел на кухню, отыскал высокую вазу и поставил цветы. Потом заметил, что стол сервирован для завтрака, не задумываясь, сделал себе бутерброд и налил в чашку кофе.

– Славик…

Вячеслав Алексеевич обернулся и увидел в дверях Настю.

– Доброе утро, милая, – потянулся, чтобы поцеловать ее, но она отшатнулась. – Что-то не так? Прости, знаю, о чем ты… Жди меня здесь.

Он вышел из кухни, чтобы достать из пальто коробочки с драгоценностями. В прихожей было темно, Вячеслав Алексеевич споткнулся о туфли, включил свет и обескураженно замер. Приставив ногу к ботинку, на глаз определил, что тот на два размера меньше.

Из ванной донесся шум воды…

Когда он вернулся к Насте, они молча сели за стол. Наконец дверь ванной открылась, кто-то вышел, шлепая босыми ногами.

Вячеслав Алексеевич увидел, как мелко задрожал у Насти подбородок. Шаги приближались, и они оба смотрели в глубь коридора. Из-за угла показался голый мужчина. Сцепив руки, он застыл в эффектной позе культуриста.

– Сю-ю-ю-юр… – высокая нота съехала вниз и закончилась глухим свистом, – …при-з-з-з-с-с-с.

Заметив Вячеслава Алексеевича, мужчина опустил глаза и закрыл руками причинное место.

– Садитесь, – сухо сказал ему тот.

– Здравствуйте… – мужчина прошлепал мокрыми ногами на кухню и послушно уселся на стул.

Настя запахнула халатик и отбежала к окну.

– Кофе?

– Да, если можно.

Придвинув к нему чашку, Вячеслав Алексеевич произнес:

– Мы с вами уже встречались.

– В Шереметьеве… Послушайте, это совсем не то, что вы думаете.

– Не валяйте дурака. Я не стану вас бить.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что отнеслись с пониманием.

Вячеслав Алексеевич устало поднял глаза.

– Вы любите ее?

– Да! То есть нет.

– Так любите или нет?

– В определенном смысле.

– А именно?

– Вы как мужчина меня поймете. Я увлекся вашей женой и воспользовался вашим отсутствием.

– И?

Его собеседник понемногу пришел в себя:

– Вы позволите мне одеться?

– Не сейчас. Отвечайте!

– Я не понимаю…

– Готовы на ней жениться?

– Нет.

– Почему?

– Я женат.

Вячеслав Алексеевич встал.

– Тогда пошел вон.

– Что?

– Пшел вон, прохвост, – казалось, спокойно повторил он.

– Но я бы хотел объясниться…

– Поторопись, у меня чешутся кулаки.

Сорвавшись с места, мужчина кинулся в коридор, но поскользнулся на повороте и вдруг тяжело упал.

Вячеслав Алексеевич взял бутерброд, молча засунул его в рот. Потом отхлебнул остывшего кофе, открыл створку и выбросил в окно цветы.

Не глядя на оторопевшую Настю, коротко бросил:

– Одевайся. Едем на дачу.

Глава 13
Красноярск, наши дни

Уже давно разошлись последние пассажиры, а Дайнека продолжала стоять на перроне, решая, с чего начать поиски матери.

– Слушай, тебя не Людмилой зовут?

Она обернулась на голос.

– Дайнека? – Мужчина тяжело дышал и выжидательно смотрел на нее. Невысокий, широкоплечий, зачесанные назад волосы обнажали выпуклый лоб и внушительные залысины. Лицо по-азиатски широкое, глаза похожи на маслины. Все это, а также оливковый цвет кожи указывали на то, что он не попадает под определение «типичный европеоид ».

– Людмила Дайнека, – недоверчиво подтвердила она.

– Слава богу!

Он бесцеремонно поцеловал ее в щеку. Дайнека с силой толкнула его в грудь. Отлетев, мужчина ничуть не смутился:

– Прости, не представился. Я муж твоей двоюродной сестры, зять Валентины Николаевны.

Валентина Николаевна была старшей сестрой матери. Дайнека не видела ее с тех пор, как мама ушла из семьи. Родственники не смогли простить ей «гомосексуальный позор » [11]11
  Вышеперечисленные события описаны в книге «Сейф за картиной Коровина»).


[Закрыть].

– Меня зовут Владимир Козырев. Больше толкаться не будешь? – с притворным испугом он потянулся за ее багажом.

– Не буду, – пообещала Дайнека.

– Звонил Вячеслав Алексеевич, просил тебя встретить. Ненавижу опаздывать, но с утра не заладилось. На перрон вышел безо всякой надежды. А тут – ты стоишь!

Они обогнули вокзал и направились в сторону автомобильной стоянки. На пути то и дело возникали бойкие зазывалы:

– Такси недорого… недорого такси…

Владимир Козырев подошел к синему «Опелю», открыл багажник и поставил туда сумку, затем распахнул переднюю дверцу.

Усаживаясь в машину, Дайнека спросила:

– Как Марина?

– Отлично.

– Давно женаты?

– Пять лет, у нас двое детей.

– Ого… – Дайнека вдруг вспомнила, что они с Маринкой ровесницы.

Машина тронулась и вскоре повернула на центральную улицу. Проезжая мимо Технологического университета, Дайнека посмотрела на окна, где когда-то работала мама. Дальше был мост, река Енисей, потом Предмостная площадь. Там она увидела огромный рекламный баннер с портретом Виктора Шепетова. Строгий костюм, аккуратная стрижка, за спиной – бескрайняя перспектива Сибири с цитатой: «Хозяйственные успехи предприятий открывают широкие возможности для социального развития региона».

На другой стороне дороги расположился портрет еще одного кандидата на пост губернатора. Дайнека сразу догадалась, что темноволосый человек с уверенным взглядом – Турусов. На этом баннере мелькнули слова: «земляки», «наш», «родные».

– Ну как? – спросил Козырев.

– Что?

– Как тебе Красноярск?

– Еще не поняла. Давай на Вторую Гипсовую.

– Да ты что! Теща с Маринушкой с пяти утра на кухне, а ты не заедешь?!

– Меня ждет моя мама.

– Дольше ждала… – он замолчал, сообразив, что сболтнул лишнее.

Делать было нечего, она согласилась:

– Только недолго.

– Я тебя потом доставлю прямо до места!

Автомобиль ехал по узким дворам, объезжая поставленные поперек дороги бетонные камни.

– Понаставили, сволочи! – Владимир с раздражением выкручивал руль. – Не понимают, случись что-нибудь – ни пожарным, ни полиции не проехать. Получилась такая достопримечательность Красноярска! Памятник неистребимому кретинизму!

Наконец остановились у серого здания. На площадке второго этажа их в полном составе встречало семейство Козыревых: располневшая Марина, черноволосый мальчик лет пяти и годовалая девочка на руках у бабушки Валентины Николаевны.

– Людочка, наконец-то! – Валентина Николаевна поцеловала Дайнеку. – Смотрю на тебя – по мне, все та же двенадцатилетняя девочка.

Марина бросила мужу:

– Неси вещи в дом.

– Ладно, Маринушка. Коля! – Владимир одернул сына. – Не путайся под ногами!

Они зашли в трехкомнатную квартиру. С первого взгляда было ясно: все в этом доме приобреталось единовременно, включая мебель, ковры, светильники и посуду. Над интерьером работали не более часа. По всей стране существовали сотни тысяч таких квартир-близнецов.

– Милая девочка, как хорошо, что ты все же приехала! – Тетя Валя опустила внучку на пол, одернула ей юбочку и, разогнувшись, повела Дайнеку к столу. – Садись, тебе надо поесть.

Марина внесла огромное блюдо с пловом.

– Ради такого праздника хорошо бы винца! – Отец семейства кинулся на помощь жене, перехватил блюдо и поставил на середину стола. – Николай! А ну-ка пойди отсюда!

Несмотря на окрик, малыш продолжал прыгать на диване, как на батуте. Сестренка попыталась присоединиться к старшему брату, но ей не удавалось залезть так высоко.

Николая сняли с дивана и, когда все расселись, Владимир разлил по бокалам вино.

– А себе, Володечка? – спросила теща.

– Не могу, Валентина Николаевна, мне еще на работу.

– Как же так?! В выходной?

Он многозначительно помахал мобильником:

– Вызвали…

– Когда-нибудь я позвоню твоему начальнику и напомню, что у тебя тоже есть семья… – плаксивым голосом проговорила Марина.

– Ну, за встречу! – улыбнулся Владимир.

– За встречу! – повторила Дайнека.

Слегка закусив, Валентина Николаевна дала наконец волю своему любопытству:

– Расскажи, Людмилочка, как вы там устроились в Москве?

– У нас все хорошо, учусь в университете. Папа работает.

– У него кто-нибудь есть?

– Настя… Они уже несколько лет вместе.

– Ты с ней ладишь?

– Мы почти не встречаемся. Они круглый год на даче живут, а я – в городской квартире.

– У вас и дача есть? – заинтересовалась Марина.

– Есть, – Дайнеке не хотелось развивать эту тему. Мыслями она была уже с мамой.

– Завидую тебе. Москва, дача, квартира. Счастливая…

Дайнека спросила:

– Тетя Валя, вы видели маму?

Тетка опустила глаза:

– Не знаю, как и сказать… Столько времени прошло. Глупо все получилось, – она отщипнула кусочек хлеба и стала нервно мять пальцами.

– Значит, не видели…

– Посмотришь телевизор, послушаешь, что вокруг делается, – как будто оправдываясь, продолжала Валентина Николаевна, – и, знаешь, – она с опаской оглянулась на играющих детей, – лесбиянки – это еще куда ни шло. Но когда мужики между собой… Прости меня, господи…

– Еще по рюмочке? – спросил Владимир.

– Налей, сынок, – Валентина Николаевна обрадовалась, что можно сменить тему.

Дайнека захмелела, все вокруг стало казаться ей таким милым.

– Соскучилась по Красноярску… Просто до слез!

Марина насупилась:

– Скажи спасибо, что ты здесь не живешь.

– Не говори глупостей, – вмешалась Валентина Николаевна. – Конечно, Красноярск не Москва, но и здесь люди живут.

– Люди живут только в Москве, а в провинции они прозябают. – Марина поднялась и, тяжело переставляя полные ноги, зашагала к двери. – Я на кухню, за пирогами.

Владимир проводил ее встревоженным взглядом и тут же прояснил ситуацию:

– В начале года меня хотели повысить с переездом в Москву. Потом сорвалось. Маринушка очень переживала. Но ведь жизнь на этом не закончилась, верно? – он натянуто улыбнулся. – В Красноярске хоть и порастащили все, а жить пока можно.

– Ничего-о-о-о, скоро им всем настанет конец… – зловеще пообещала Валентина Николаевна. – Мне вчера соседка рассказывала: хотела купить дочери авиабилет до Москвы, в первый класс. А ей – шиш! Первым классом летают только чиновники из краевой администрации. В пятницу – домой, в Москву, в понедельник – в Красноярск, на работу. Да еще среди недели, будто бы по делам. Губернатор наш дружков своих московских привез. Гужуются напоследок.

– Почему напоследок? – спросил Владимир.

– Придет наш Турусов к власти и разгонит их всех к чертовой матери! – воинственно предрекла Валентина Николаевна.

– Турусов не придет, – Владимир подцепил вилкой маринованный огурец.

– Почему?

– Потому что победит Шепетов, – спокойно ответил он. – А это значит, что скоро ваша подруга сможет улететь только в грузовом отделении самолета. И то при благоприятном стечении обстоятельств.

– Типун тебе на язык! Вот если бы мы не молчали, а всем миром поднялись…

– Валентина Николаевна, не заводитесь, от нас с вами все равно ничего не зависит.

– Да как же не зависит, Володечка!

– Мне пора, – Владимир поднялся из-за стола и направился к выходу. – Скажите Маринушке – я уехал.

– На кухне она, пойди и сам скажи. Был бы жив Сталин, он бы не допустил…

За Владимиром захлопнулась дверь. Валентина Николаевна сникла, а когда пришла дочь, принялась бесцельно переставлять тарелки.

– Где Володя?

– На работу поехал.

– Совсем не отдыхает.

– Уработался, – многозначительно произнесла Валентина Николаевна.

– Мама, не говори про него так…

– Хорошо-хорошо, не буду. Принеси-ка варенье.

Проводив дочь взглядом, она трагически прошептала:

– Сама виновата. Видела, как разъелась? Володя говорит, теперь, чтобы привести себя в порядок, ей нужно жить в режиме олимпийской чемпионки.

В комнату вернулась Марина. Заговорившись, просидели до вечера. В девять позвонил Владимир и сообщил, что задерживается. Дайнека попрощалась и, отказавшись от провожатых, вышла из дома Козыревых.

– Маршрут номер пять! – крикнула ей вслед Марина. – Остановка называется: «Бетонный завод». Поосторожней там…

Дайнека помахала рукой и направилась к автобусной остановке.

Глава 14
Сан-Франциско, май 1806 года

Отгрузка провизии началась неожиданно и без особых объяснений. Резанову доставили письмо губернатора, в котором тот дозволял покупать и выменивать любые продукты на территории Калифорнии.

Первыми привезли зерно францисканцы. Сгрузили его на берег, забрали в оплату скобяные товары и снова отправились в миссию, чтобы доставить еще больше зерна. Вслед за ними потянулись другие миссионеры, плантаторы и скотоводы. Огромные колеса повозок исполосовали прибрежный песок. Поток провизии не прекращался до вечерней зари. А едва солнце вставало, арбы возобновляли доставку на берег зерна, сала, масла, соли и других продуктов. Расчет вели на пиастры и только иногда платили товаром, который вытащили из трюмов, чтобы освободить место для продуктовых запасов.

Губернатор дон Жозе де Ариллаго еще гостил у родителей своей крестницы и каждый день принимал посетителей. Кончита умоляла мать устроить бал по случаю пребывания губернатора. Она имела свой интерес – там можно было встретить Резанова. К тому же это был бы первый большой бал в ее жизни!

После долгих уговоров донья Игнасия уступила, и началась подготовка к балу. Закупили недостающей провизии, несколько индианок начисто вымыли дом, галерею и дворовые постройки. Кончита и донья Игнасия сшили себе новые платья, для чего в президио доставили жену отставного солдата, которая считалась лучшей модисткой в крепости Сан-Франциско.

Русских пригласили с особенным пиететом. Комендант сам отправился на корабль, чтобы передать приглашение камергеру и его офицерам.

На бал прибыли местные помещики, аристократы, отставные офицеры и монахи из миссии францисканцев. Все, исключая монахов, явились с женами и взрослыми дочерьми.

Комендант, губернатор и донья Игнасия принимали гостей у входа в президио. Когда приехали русские, гарнизонные солдаты дали ружейный салют. Кончита ждала Резанова в зале, окруженная местными красавицами, которые, впрочем, не шли с ней ни в какое сравнение. В отличие от них, Кончита не носила в прическе высокого гребня, а только цветок, отчего сама казалась прелестным нежным цветком. На ней было воздушное платье и атласные туфельки на маленьком деревянном каблучке.

Резанов явился в белом мундире, расшитом золотыми узорами, с орденской лентой, при всех орденах. Когда во время обеда он произнес тост за здоровье испанского короля, гарнизонные пушки дали салют из девяти выстрелов. С «Юноны» ответили таким же салютом.

Торжественный обед завершился. Заиграл оркестр, в котором были гитары, скрипки, гармоники, трубы и мандолины. Мичман Давыдов сразу же подошел к Кончите и, щелкнув каблуками, пригласил на танец. А Резанов, недолго посмотрев на танцующих, вышел в сад, где цвели яблони. Их кроны были такого же цвета, как платье Кончиты…

«Что ж, – думал он, – пришла пора собираться в дальний поход к острову Ситха, в Ново-Архангельск. Надобно до конца выполнить свой долг».

С грустью взирал он на темное калифорнийское небо и луну, которая брела меж звезд так же одиноко, как и он по своей жизни. Со дня смерти жены прошло без малого пять лет… Резанов одернул мундир.

– Что ж, в поход так в поход!

– Вы скоро покинете нас, я это знаю…

Командор обернулся и увидел Кончиту. Она подошла ближе, и он почувствовал, как застучала в висках кровь.

– Знаю, что приехали за провизией, – продолжала Кончита, – знаю ваши страдания, нужду и болезни ваших товарищей. Все знаю. Люблю вас таким, как есть. И буду любить, пока не умру. Даже когда вы покинете наш берег.

Эти простые слова выказали всю глубину ее чувства. Чистый, любящий взор тронул Резанова, и в его душе все перевернулось. Он взял ее руки и, склонив голову, произнес:

– Вы давеча сказали, что часто смотрите с мыса за горизонт, а там – весь божий мир, – он отпустил руки Кончиты, прикоснулся к ее лицу и посмотрел в глаза. – Я предлагаю вам руку и сердце. Поедете ли вы со мной в этот мир?

– Да… – прошептала Кончита.

Предложение Резанова и, более того, согласие дочери сразило ее родителей. Разность религий и предстоящая разлука были для них подобны удару грома. Кончиту увезли в миссию, где патер постарался освободить ее сердце от неразумной любви к командору. Однако решимость Кончиты не ослабевала, и со временем родители смирились. Комендант крепости дон Хосе Дарио Аргуэлло и его жена донья Игнасия согласились на этот брак при условии, что будет получено разрешение римского папы и испанского короля. Резанов же настоял на немедленной помолвке.

Помолвка состоялась в церкви президио. И хотя до разрешения папы это событие должно было оставаться тайной, весть о том, что русский посланник помолвился с дочерью коменданта, быстро разошлась по всему Сан-Франциско и его окрестностям.

На корабль продолжали грузить хлеб, привезенный из монастырей, с плантаций и ранчо. Повсюду слышались скрип колес и мычанье быков, запряженных в арбы. Когда в трюмы русского корабля загрузили пять тысяч пудов, командор велел перестать закупать провизию. Места в трюмах более не осталось.

«Юнона» готовилась к отплытию от берегов Калифорнии.

Для прощания Кончиту и Резанова оставили наедине в галерее президио. О многом они говорили перед разлукой. Командор рассказывал, как пойдет на корабле в Ново-Архангельск и выгрузит хлеб. Потом переплывет океан. Из Охотска отправится в Якутск, оттуда в сибирский город Иркутск, а дальше – через всю Россию в Санкт-Петербург.

– Обещаю, я скоро вернусь за тобой, – говорил он. – Через два года мы повенчаемся в церкви, а потом поплывем на корабле в Санкт-Петербург.

Резанов вытирал ее слезы и спрашивал, улыбаясь:

– Дождешься ли ты меня?

Она отвечала:

– Буду ждать сколько нужно. Прошу тебя, вернись ко мне поскорее. Второй жизни у нас не будет. Я хочу любить тебя в этой.

– Если через два года я не вернусь, – Резанов опустил голову, – значит, меня нет в живых, и ты – свободна.

Кончита сняла с платья подвеску – огромный, желтый, как солнце, бриллиант с лучиками-дорожками из маленьких диамантов. Взяла руку Резанова и вложила подвеску в его ладонь.

– Держи ее при себе. Так я буду с тобой, где бы ты ни находился.

Резанов возразил:

– Я не могу ее взять.

– Подвеска принадлежит только мне. Это подарок бабушки из Кастильи. Когда вернешься, приколешь ее мне на платье.

Девушка приложила руки к груди:

– А теперь прощай и помни, мой дорогой: я буду ждать тебя всю свою жизнь!