Текст книги "Наш маленький Грааль"

Автор книги: Анна и Сергей Литвиновы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Совсем еще ребенок.

И я – надо же радовать малышей! – все-таки отрезала ему крошечный кусочек тортика.

А потом проводила братишку на очередную тренировку, захлопнула за ним дверь, вернулась в кухню и глубоко задумалась.

Может, Макс прав? И мне действительно попросить дедовское сокровище об одолжении?! Мистика, конечно, но Максу-то он реально помог. Брат ведь турниров тридцать за свою жизнь уже играл и каждый раз возвращался с них убитый, с опущенными плечами. А тут бросился перед чашей на колени – и мигом выиграл, да и еще, как он с придыханием восклицал, у именитых соперников – разных Кязимовых и Лугачевых...

Но, конечно, никаких мужиков я у волшебной палочки испрашивать не буду. Много чести для этих козлов – перцев – хренов. А вот попросить, чтобы чаша помогла мне в другом...

Дело в том, что у меня сейчас очередной виток американской эпопеи. Никак не потеряю я надежды уехать в Штаты. И быть там не женой, не горничной и не эмигранткой, а тем, кто я есть. Литературоведом.

...Еще в прошлом году добрые штатовцы объявили для нас, россиян, общенациональный конкурс – победители едут на учебу в их высокотехнологичную страну. Зачем американцам это надо – бог весть. Сами они декларируют, что таким образом помогают неразвитым странам. Я считаю, что они хотят оттянуть из России наиболее талантливую молодежь. А мой злой на язык папа и вовсе утверждает, что всех победителей завербует ЦРУ. Но, как бы то ни было, условия американцы предлагают райские: два года в университете, причем выбрать его предлагают самому, возможность получить степень магистра, бесплатные учебники, общага, да еще и стипендия... В общем, настоящий парадиз.

Только за немыслимые блага еще нужно повоевать. Во-первых, требуется собрать целую гору бумажек – от медицинской справки и копий дипломов до характеристик с места учебы и работы. Во-вторых, сдать два очень сложных экзамена – оба на английском. И в-третьих, пройти собеседование с целой комиссией из въедливых американских преподавателей.

В прошлом году я все эти круги прошла. Первый тур, конкурс документов, успешно миновала. Второй, экзамены, сдала – не на высший, конечно, балл, но более-менее. А в третьем, на собеседовании, меня зарубили. Председателем комиссии оказалась отвратительная, с обгрызенными ногтями, дама лет сорока. Она засыпала меня странными, совсем не из области литературоведения, вопросами: «Почему вы не любите Россию? Чем вас не устраивает учеба и работа в своей стране?» И даже: «Когда вы приедете в США, собираетесь ли вы вступать в близкие отношения с американскими мужчинами?»

А я, нет бы молчать в тряпочку и поливать грязью родные березки, не придумала ничего лучшего, как вступиться за честь страны. Как вспоминаю сейчас, несла я редкостный бред – целый монолог прочла на тему наших успехов в балете и достижениях в освоении космоса... И апофеозом: «Мы вашу Америку еще обгоним и перегоним!»

Ну не дура? По крайней мере, члены комиссии во главе с противной председательшей смотрели на меня, как на блаженную. И, как я подглядела, в отзыве на меня написали: «Вспыльчива, легко поддается на провокации».

Я только потом поняла: тетка меня, наверно, специально дразнила. Что-то вроде теста на стрессоустойчивость устраивала. А я его успешно провалила... Как еще, дура, осмеливалась мечтать, чтоб агентом 007 работать?!

Поэтому все оказалось зря – и то, что я характеристики у преподавателей вымаливала, и то, что ночами зубрила забытую со школы математику... (Кроме шуток: без алгебры с геометрией экзамен GRE не сдашь. В Америке математикой поверяют общий уровень образования и умение логически мыслить.)

Но просто признавать свое поражение и отказываться от «американской мечты» я не стала – не тот характер. (Брат Макс, который монотонно пытал удачу в турнире за турниром, – в меня.)

И в этом году я снова прошла полный круг бумажной волокиты... опять получила приглашение на экзамены – и их сдала еще лучше, чем в прошлом. А теперь дико волнуюсь перед собеседованием, которое назначено на послезавтра.

Что меня ждет на этот раз? Давешняя провокация: «Почему вы не любите свою страну?» Если так – хорошо, теперь они меня не разозлят, отвечу им сдержанно и корректно. Но американцы – они ведь иезуиты и наверняка придумают для меня новую пытку. Например, попросят перечислить всех подряд американских президентов. Или придерутся, что у меня зрение минус пять. Или к тому, что водительских прав нет...

Сестра Ася – в последние годы она стала скептиком – вообще уверяет, что итоговый отбор победителей происходит по блату: «Поэтому как ни готовься, Маш, а все равно завалят».

Но мне довольно сложно представить, что надменные американцы, воровато оглядываясь по сторонам, принимают взятки у соискателей из России, поэтому я все-таки мечтаю, что уж теперь я собеседование пройду. Чем я не кандидат для бесплатной учебы в Штатах? Красавица, умница, красный диплом, кандидат наук, девять публикаций в научных журналах. К тому же после прошлогодней неудачи я стала сдержанная и корректная, словно снулая рыба. Что еще америкашкам надо? Но для страховки, может, и правда попросить помощи у дедовского сокровища?

«Эх, видели бы меня сейчас мои студенты».

Я прошла в гостиную. Осторожно щелкнула дверцей серванта, извлекла чашу, водрузила на пол. Опустилась рядом. И в стиле последней двоечницы начала:

– Это, ну...

В горле отчего-то пересохло, слова попрятались. Я-то думала дурака повалять, но вдруг разволновалась не на шутку. Может, это чаша так влияет? Раз она волшебная, значит, у нее какая-то особая энергетика?

«Ну и чушь в голову лезет. Какое, на самом деле, может быть волшебство?! После того, как она тогда нас с Никиткиной болезнью подставила?! А у Макса с его турниром все случайно вышло».

И я сухо произнесла:

– Хочу послезавтра на собеседовании с американцами произвести на них хорошее впечатление. Чтобы они, вся комиссия, в меня просто влюбились. И пригласили учиться в Штаты. О’кей?

С легкой тревогой оглянулась: не разверзнутся ли сейчас стены? Не вылезет ли из какой-нибудь щелки огромный джинн?! Или хотя бы не озарится ли дедов подарок пресловутым свечением?!

Но абсолютно ничего фантастического не произошло – ни в квартире, ни, что обиднее, в душе. Ни единого озарения – ни о чем меня послезавтра будут спрашивать, ни как себя вести.

Что я, в самом деле, дурака валяю?

– Железка ты, а не волшебная чаша, – вырвалось у меня.

Неужели я всерьез могла поверить, что старая вещица способна влиять на события? И тем более – управлять ими?!

Я пожала плечами. Встала с пола, подняла дедов подарок, вернула его в сервант. В голове промелькнуло: «А ведь я неправильно с ним беседовала. Дед, помнится, говорил, что его просить надо, а не требовать... А Макс перед ним вообще на коленях стоял...»

Но не падать, в самом деле, ниц перед неодушевленным предметом!

Нет в жизни никаких чудес. А собеседование – пройдет как пройдет.

Ася

Никитка опять не спал всю ночь, и уже не хватало никакой материнской любви, чтобы это вынести. Девять часов вечера, десять, полночь, час ночи, два, а малыш все плачет и плачет. Сучит ножками, запрокидывает головку, яростно, будто защищаясь, царапается крохотными ноготками...

«Я не выдержу. Я просто сойду с ума», – устало думала Ася.

А отец, Мишка, и вовсе взбеленился: часов в пять утра ворвался в детскую, где она бесконечно, из угла в угол, таскала малыша, в тысячный раз напевая «придет серенький волчок». И закричал, что ему, Мишке, через два часа вставать на работу, а ребенок орет, не переставая, и где это видано, что мать никак не может его успокоить.

– А что я могу сделать? – пролепетала Ася. – У него зубки, наверно, режутся...

– У тебя всегда что-то происходит, – пригвоздил ее муж. – То зубки, то колики, то понос, то золотуха.

– Почему у меня? – вступила в бессмысленный спор Ася. – У него. У Никитки.

– Нет, именно у тебя, – саркастически произнес Миша. – Потому что я разговаривал на работе... У всех есть дети. И все матери с ними как-то справляются или справлялись. Только у нас дурдом. Никак не можешь ребенка угомонить.

– Угомони сам.

Ася протянула ему зареванного Никиту.

Отец принял сына, посадил на колени, строго сказал:

– Значит, так, парень. Время позднее, пора спать. Ну-ка быстро прекратил плакать.

Никитка и правда перестал реветь, завороженно уставился на папу, но спустя минуту разразился еще более горькими слезами.

– Я говорю тебе: у него болит что-то, – расстроенно сказала мужу Ася. – Его лечить надо.

Мишка раздраженно снял сына с колен, переместил его в кроватку, вызвав новую порцию рыданий, и рявкнул:

– Тогда выясни, что у него болит! И вылечи! Чем ты вообще занимаешься?! Зачем постоянно на врачей деньги клянчишь, все аптеки скупаешь, если толку все равно никакого нет?!

Никитка испуганно посмотрел на разъяренного папу и положил ладошки на глаза: спрятался.

А Ася выхватила малыша из кроватки, прижала к себе и напустилась на мужа:

– Не смей кричать при ребенке!

Ей было жаль и Никитку, но – она ничего не могла поделать – и себя тоже. Когда почти год спишь урывками, в редких паузах между детским плачем, да еще готовишь еду, убираешь в квартире, стираешь, гладишь, ходишь по магазинам, а тебя еще и обвиняют, что ты мать никуда не годная!.. Права сестра Машка: все мужики козлы.

– Раз все равно не помогаешь – иди и спи! И нечего тут командовать, не на работе! – цыкнула на Мишку Ася.

Муж закатил глаза:

– Как я могу спать, если он беспрерывно орет?!

Она устало опустилась вместе с хныкающим Никиткой в кресло.

Обычно Ася старалась не нервировать мужа – у него ответственный пост, плюс на работе не все ладится, но сегодня не выдержала. Прошипела:

– Тоже мне, отец, блин! Хоть бы одну ночь с ребенком посидел!

– А кто тогда работать будет? Вас с Никитой кормить?! – возмутился муж.

Да уж, ей крыть нечем. Мишка действительно платит за все, а Никитке сейчас нужно многое: лекарства, подгузники, соки, специальное детское печенье, и одежки на нем словно горят...

– Извини, Миш, – пошла на попятный Ася. – Иди поспи. Никитка уже сам устал плакать, он сейчас перестанет, правда, маленький?..

Муж, буркнув на прощание что-то неласковое, ушел в спальню. А Ася еще долго сидела в детской, прижимала к себе наконец уснувшего Никитку. Малыш спал тревожно – постанывал, вздрагивал, сжимал и разжимал кулачки.

Можно было, конечно, попробовать лечь на диван, не выпуская из рук сонного малыша. Но Никитка тогда наверняка проснется, и плач пойдет по новой. Да и все равно ей самой сейчас, после ссоры с мужем, не уснуть.

Ася сидела, смотрела в окно, машинально поглаживала Никитку по теплой головке, осторожно перебирала чуть вспотевшие волосики... За окном – кромешная тьма, зима, новый день разгорится еще не скоро и – к гадалке не ходи – опять будет наполнен детским плачем и бесконечной готовкой, уборкой, стиркой... Ну и жизнь!

«Хорошо, что хоть Максу повезло с этим турниром!» – вдруг мелькнуло у нее.

Младшего брата Ася любила горячо и искренне.

И неожиданно в голове пронеслось: «А вдруг эта ерунда, что он рассказывал про дедов подарок, – вовсе и не ерунда? Вдруг чаша и правда желания исполняет, а тогда, с Никиткиной болезнью в Краснодаре, у нее просто не получилось? Может, мне тоже у нее что-нибудь попросить?»

Маша

Волшебство не волшебство, а сон сегодня мне приснился пророческий. Привиделось, ясное дело, завтрашнее собеседование. Комиссия – во главе ее та же, что и в прошлом году, вредная тетка, нервная толпа соискателей под дверью... Народ волнуется жутко, смолит одну за одной сигареты, будто не знают, что озабоченных здоровым образом жизни американцев от запаха табака воротит. А одна особо истеричная особь дрожащими пальцами перелистывает англо-русский словарь – самое, конечно, время и место расширять словарный запас.

И только я – во сне – совершенно не паникую. Подхожу к заветной двери, вся такая самодостаточная, в строгом костюме, с дорогим портфелем и сосредоточенным взглядом, в руках оправленный в натуральную кожу еженедельник... И слышу за спиной завистливое: «Ну, эту точно возьмут».

А потом просыпаюсь с ощущением счастья. Неужели все же удалось завоевать эту крепость?!

Впрочем, я себя тут же охолонила: никакая крепость пока не взята. И вообще, нет хуже накануне важных событий видеть столь жизнеутверждающие сны. У меня в жизни все наоборот: если снится провал, то наяву будет победа. А если что-то счастливое – проиграешь. Сколько раз так уже было.

Но сегодня, может быть, через сны дедов артефакт начал работать?! И дает мне подсказку, как завтра выглядеть и как себя вести?! Я-то как раз собиралась одеться на собеседование очень демократично, в американском стиле – джинсы, свитер, старенькие ботиночки. И держаться скромно, глазки долу. А мне-то совет совсем другой дают... Или не дают? Или я все придумала?.. Да уж – только свяжись с волшебством, голову сломать можно.

Я задумчиво выбралась из постели – до чего же мерзко просыпаться, когда за окном чернильная тьма, – и поплелась на кухню. Макс был уже там, прихлебывал чай, готовился к утренней пробежке. Ну чем не герой?

Брат увидел меня, и его лицо тут же озарилось лукавой улыбкой.

– Ну?! – вместо «доброго утра» выпалил он.

– Что «ну»? – не поняла я.

– Попросила?

– О чем ты? – нахмурилась я.

– Да ладно, не копти! Я видел: чашу трогали!

– Не копти?! Макс, сколько раз я тебе говорила... – машинально начала я.

Брат нахально перебил:

– ...И еще попроси ее, чтоб от занудства тебя избавила!

Взвиться, что ли? Отчитать, чтоб только пух с перьями летели? Можно, конечно, только у Макса и без того вид ленивый, слепому понятно: изо всех сил ищет предлог, чтобы утренней пробежкой манкировать. И если я возьмусь его воспитывать, он точно заявит, что я сбила ему весь настрой, и отправится обратно в постель. Поэтому не будем связываться.

Я молча налила себе кофе, взяла из холодильника сыр, села за стол.

– Ты чего это такая тихенькая? – подозрительно поинтересовался брат.

И у меня вдруг вырвалось:

– А скажи, Макс... Тебе перед тем турниром, который ты выиграл, вещих снов не было?

– Значит, точно чашу просила! – с видом победителя изрек он. – Кого заказала? Блондина, брюнета?..

Вот хамло.

– Отвечай на вопрос! – отрезала я. – А комментировать не надо.

– Ох, училка!.. Ох, злыдня!..

– Макс!

– Ладно, ладно. Скажу. Снилось. Как я турнир выигрываю и потом, прямо на корте, из кубка шампанское пью. Мне даже вкус запомнился – кисленькое такое, типа «Вдовы Клико».

Я не стала спрашивать, когда и где брат успел попробовать «Вдову Клико». Пробормотала:

– Вот оно как...

– Впрочем, про шампанское не сбылось, – продолжал болтать брат. – Не тот уровень, на фьючерсах победителям не наливают. К тому же этот их кубок сплошной отстой. Дешевка. Щелей немерено, какое уж тут шампанское... Маш, ну скажи: а что ты у него попросила? Мужика, да?!

Нет, Макс все-таки несносен.

– Слушай, шел бы ты... бегать, – строго сказала я.

– А на фига? – фыркнул брат. – Я лучше еще разок на колени встану. Попрошу у дедовой чаши, чтоб я теперь всегда выигрывал. На всех турнирах. И без всякой беготни.

– Думаешь, все так просто? Дед же говорил, не помнишь, что ли?!

– Ох, да пошутил я!

Макс неохотно встал. Медленно, словно на заклание, поплелся в коридор. Печально зашнуровал кроссовки. Еще тоскливее, еле шевеля руками, нацепил куртку. Пожаловался:

– Скользко там. И холодно.

Да уж. Я бы ни за какие коврижки сейчас кросс не побежала. Впрочем, каждому свое. Максу – бегать и выигрывать турниры. А мне – заниматься наукой и готовиться к поездке в Америку.

Надо только, коль скоро дедовский подарок вещие сны посылает, все подсказки с точностью выполнить.

Деловой костюм у меня есть, кожаный портфель возьму у кого-нибудь напрокат, ежедневник куплю. Ну а процветающий вид – потренирую.

Ася

Ася никогда не задумывалась над тем, кто в их семье главный. Мишка – он, конечно, зарабатывает, и вообще с мужчиной дома спокойнее. Но, скромно говоря, она и сама не чушка. Внешность в порядке, образование есть, сын хоть и канючка, а ребенок замечательный... Но в последнее время Мишка взялся упрекать ее: ты, мол, постоянно делаешь глупости. Не умеешь копить деньги, не можешь сладить с Никиткой и даже постоянно пересаливаешь пищу. К тому же многие женщины, уверял муж, в декретном отпуске подрабатывают: берут перепечатку на компьютере или шьют на продажу. И сколько Ася ни объясняла, что после постоянных бессонных ночей она и с хозяйством-то еле справляется, Мишка все за свое: у других мам и дом чистотой сияет, и разносолы каждый день, и на карманные расходы они себе сами зарабатывают.

А где он таких мам видел, если все время на работе?

И потом: когда тебя постоянно шпыняют, как-то совсем не хочется исправляться. Наоборот, тянет на еще большие глупости. Например: взять Никитку в охапку и уехать с бывшими однокурсниками на Селигер, туда многие даже совсем грудных детей берут. И пусть Мишка себе сам готовит.

На столь явный бунт Ася, конечно, не решилась. Но вот смотаться на родительскую квартиру – всего-то пять остановок на метро! – это запросто. Тем более что накануне муж строго-настрого велел:

– Дома сиди неотлучно, а то в Москве страшный грипп, его даже антибиотики четвертого поколения не берут.

И ни слова о том, кто тогда пойдет за продуктами, в аптеку и в сберкассу. И вообще: это ведь совсем с ума сойдешь, если сутками в квартире сидеть!

К тому же Ася – ей даже самой себе стыдно было признаться – окончательно впала в детство. Никак не могла выкинуть из головы дедовский подарок. Вступило в голову: вдруг он и правда ей поможет?..

«Тебе уже двадцать четыре года! – разубеждала она себя. – Какие в этом возрасте могут быть сказки? Волшебная палочка, чудо-чаша – да сейчас даже дети в подобную ерунду не верят! А то, что брату на турнире повезло, – обычное совпадение. Или, что скорее, самовнушение. Макс думал, что ему чаша помогает, а на самом деле просто его время пришло, не зря же он столько лет тренируется как сумасшедший...»

Но все-таки, когда ты в декрете и постоянно поешь ребенку глупейшие детские песенки, слегка тупеешь и сама. И начинаешь почти искренне верить в сказки и волшебные палочки.

«В конце концов, что я теряю? Ну, потрачу три часа времени. Выпью чашечку кофе в родной квартире, поваляюсь на своей бывшей кровати. И Никитку развлеку, а то он в своем манеже совсем зачах, даже обои уже не обдирает – видно, надоело...»

– Мы идем гу-лять, – сообщила она сыну.

Распихала по карманам дубленки соски, бутылочку с водой и, какие поместились, игрушки. Утеплила Никитку. Помазала ему под носом оксолиновой мазью – вряд ли, конечно, это поможет, но все-таки... Посадила малыша в сумку-кенгуру. И отправилась в путешествие.

Пока шла к метро, думала: как изменилась ее жизнь! Ведь раньше, до замужества и декрета, она постоянно куда-то ездила. В дома отдыха, на дачи к друзьям, на море, на экскурсии. И еще переживала, что никак не удается на заграничную поездку накопить. А что сейчас? Выйти в ближайшую аптеку – событие. Сходить в продуктовый магазин – развлечение. А выбраться в родительскую квартиру – и вовсе праздник. Тем более что Никитка в своей кенгуриной сумке ведет себя идеально: не вопит, ногами не дрыгает, только головой из стороны в сторону вертит, и в глазах столько любопытства! Какая-то проходящая мимо бабка остановилась, начала с ним сюсюкать – какой, мол, замечательный мальчик! – а Никитка ее за нос схватил, пришлось отцеплять и долго извиняться. Прав, видно, Мишка: плохо она сына воспитывает. Можно только догадываться, какой разгром он в родительской квартире устроит! А никого, кто мог бы помочь, ни родителей, ни Маши с Максом, дома нет, Ася специально такое время выбрала, когда никого не будет, а то стыдно при народе в хороводе волшебной палочке желания загадывать...

Но Никитка, на удивление, громить родительскую квартиру не стал – удалось откупиться папиным глобусом и маминым набором фломастеров. Пока сын, высунув кончик языка, упоенно украшал территорию Китая красными зигзагами, Ася заварила себе кофе и вытащила из серванта дедову чашу.

Ничего, если присмотреться, в ней волшебного нет – обычная железка, довольно пыльная, но с чьими-то отпечатками пальцев, Макса, наверно. Только умирающая от монотонности жизни молодая мама и может на полном серьезе верить, что подобная вещица способна исполнять желания. Тем более столь невыполнимые.

Но раз уж она приехала...

– Милая чаша, – серьезно сказала Ася. – Сделай, пожалуйста, так, чтобы Никитка перестал постоянно плакать ночами. Я понимаю, конечно, что все маленькие дети капризные, но у меня просто сил больше нет. Ведь ему уже девять месяцев, а я еще ни разу дольше двух часов подряд не спала. За что такое наказание?! Меня уже ничто не радует: ни муж, ни солнце за окном, ничего...

Она с удивлением почувствовала, как в ее голосе зазвенели слезы. Никитка, чуткий мальчик, тут же бросил глобус и, громко стуча ладонями и коленками по паркету, стремглав пополз к маме. Ткнулся, как щеночек, носом в ногу, заскулил...

Ася подхватила сына на руки, прижала к себе, поцеловала в макушку. От Никитки пахло молоком и морозцем, и такой он был трогательный, перемазанный фломастерами, лупоглазенький...

– Наказание ты мое! – расхохоталась Ася, прижимая к себе сына еще крепче.

Равнодушно, одной рукой, подняла с пола дедов подарок и засунула его в сервант. Хватит, развлеклась. Невозможно же думать всерьез, что чаша ей поможет.

Маша

На собеседование я приехала одной из последних, к пяти вечера. Перед дверью, ведущей в американскую мечту, все оказалось точно как в моем сне. Прохаживались запуганные, пропахшие табаком от бесконечных перекуров соискатели. И даже девица с англо-русским словарем имелась, перелистывала страницы, лихорадочно бормотала себе под нос: «Консолидация, консолидация... как это будет?...»

– Consolidation, – ехидно подсказала я.

И грешным делом подумала: «Эх, если б все мои конкуренты оказались такими простушками!»

Весь день накануне и половину дня сегодняшнего я старательно создавала себе имидж преуспевающей дамы и отрабатывала уверенный вид. Позвонила парочке однокурсниц из числа новоявленных бизнес-леди и арендовала у них дорогую, с золотым пером, ручку и даже еженедельник с изысканной монограммой – только странички в него свои вставила. Накрахмалила блузку, нагладила костюм, отполировала туфли – не в сапожищах же, они у меня из серии «Прощай, молодость!» – на собеседование являться!

Посетила дорогущий салон и с дрожью в сердце выложила изрядную сумму на прическу и маникюр (от педикюра, который мне навязывала администраторша, решительно отказалась: его американцы не увидят). Ну, а уверенный вид особо и тренировать не пришлось: я все-таки преподаватель. Умею, если нужно, прикинуться настоящей стервой.

И теперь с удовольствием ловила на себе завистливые взгляды. Что приятно, ими меня одаривали не только прочие соискатели, но и секретарша, из американок, которая то и дело выскакивала из аудитории и, ужасно коверкая фамилии, вызывала на ковер очередную жертву.

...Моя очередь подошла только к шести. Самоуверенности к этому времени у меня слегка поубавилось, потому как несколько девчонок после собеседования вышли в слезах, да и панические настроения коллег по очереди достигли своего пика.

Но когда я услышала свою фамилию, спину не ссутулила. И в аудиторию вплыла королевой: походка от бедра, кожаный портфель нежно ласкает юбку из чистой шерсти, десятисантиметровые каблуки лихо цокают по паркету...

С удовольствием увидела: во главе комиссии восседает не противная тетка, как в прошлом году, а вполне элегантный – совсем не по-американски! – мужчина. Лет сорок пять, ухоженная бородка, и даже, кажется, ногти покрыты бесцветным лаком. Мы бы шикарно, абсолютно в одном стиле, смотрелись рядом. Известный профессор и талантливая ассистентка. Ура, со своим имиджем я, кажется, угадала!

И вопрос мужчина – он представился Николасом Бейли – тоже задал абсолютно человеческий, совсем не чета тем помоям, что выливала на меня прошлогодняя комиссия:

– Скажите, Masha, каковы ваши научные интересы?

Сказка. Когда вчера я тренировалась перед зеркалом «в уверенном виде» – именно на этот вопрос и отвечала. Следила за мимикой, подбирала наиболее емкие и выигрышные фразы...

Сегодня оставалось только повторить.

Я рассказала про свою диссертацию, про спецсеминары, что веду на нашей кафедре, прорисовала пунктиром, чем собираюсь заниматься в Америке...

Мой вдохновенный, минут на десять, монолог американцев явно впечатлил. Профессор – или кто он там – Бейли ласково кивал головой, прочие члены комиссии тоже слушали с интересом. Только секретарша, особа моих лет, облаченная в бесформенные джинсы и вся в мелких прыщиках, поглядывала сердито. До чего же приятно, когда тебе жители преуспевающих стран завидуют!

– Что ж, исчерпывающе, – похвалил господин Бейли, когда я наконец выдохлась. – Ваши научные изыскания, безусловно, будут очень интересны самому широкому кругу людей.

Его подчиненные верноподданнически закивали головами, а профессор задал новый вопрос:

– Напомните, с какими результатами вы сдали экзамены...

– GRE – 710,[11]11
  Максимальный балл – 800, для поступления в американские вузы, как правило, требуется набрать не менее 650.


[Закрыть] TOEFL – 270,[12]12
  Максимальный балл – 300.


[Закрыть] – отбарабанила я. И тонко улыбнулась: – Не максимальный, конечно, балл, но...

– В прошлом году ваши результаты были гораздо хуже, – вдруг подквакнула вредная секретарша.

И попала точно в молоко. Потому что профессор Бейли широко улыбнулся и похвалил:

– Большой прогресс, Маша. Проделали за этот год огромную работу. Вы молодец.

Я еле удержалась, чтоб не показать секретутке язык, и смущенно пролепетала, обращаясь к профессору:

– Спасибо.

– У меня все, – просиял ответной улыбкой он. И приказал подчиненным: – Спрашивайте вы.

В нашем институте на кафедре, если заведующий доволен, то и подчиненные молчат. Но американцы – не из таковских. Тут же зашевелились, зашуршали бумагами... И вопросы посыпались градом, особенно тетки старались:

– Вы живете в Москве?

– Да.

– С кем?

– С родителями и братом.

– Вы снимаете квартиру или это собственное жилье вашей семьи?

– Собственное.

– Сколько вам лет, Маша?

– Двадцать восемь.

– Скажите, вы собираетесь замуж?

– Собираюсь. Только не сейчас.

– А когда же?

– Лет в тридцать пять. Этот возраст мне кажется самым оптимальным.

– В таком случае вы вряд ли успеете родить детей. Вы их не хотите?

– Хочу. Но современная медицина позволяет рожать как минимум лет до пятидесяти.

– В Америке – да. Но не в России.

Ага. Пошли подколки.

Защищать Россию нельзя – я уже в прошлом году на этом погорела. А скажешь, что в Америке буду рожать, еще хуже. Подумают, что я к ним собираюсь не на учебу, а эмигрировать, они этого как огня боятся. Придется выкручиваться...

– Я не жалуюсь на здоровье и надеюсь родить без помощи врачей даже в сорок! В крайнем случае в Израиль поеду, там, говорят, медицина чудеса творит.

– Похвальная уверенность, однако... – кинулась в бой моя оппонентка. Но профессор Бейли ее остановил:

– Все, хватит, Синтия...

И обратился ко мне:

– Masha, спасибо за чрезвычайно приятную беседу. Разговор с вами заряжает оптимизмом и оставляет чрезвычайно благоприятное впечатление...

– Увидимся в Америке? – осмелилась пошутить я.

Члены комиссии шутку оценили, заулыбались. Улыбнулся и профессор – только не весело, а скорее виновато. И произнес:

– Боюсь, что нет, Masha.

– Нет?! – искренне опешила я.

Да как же так?! Я ведь вижу: я им очень понравилась! Всем!

– Нет, – твердо повторил он.

– Но почему? – Я, кажется, начала стремительно терять лицо.

– Я не обязан вам объяснять, но все-таки объясню, – произнес профессор. – Дело в том, что задача нашего фонда – помогать именно тем, для кого мы – последняя надежда. Кому сложно себя проявить в России. Кому в Москве негде жить и работать. А у вас, как мы поняли, все хорошо. Вы – кандидат наук, успешно преподаете, у вас собственное жилье, и вообще – вы красивая и уверенная в себе девушка...

– С дорогим маникюром, – злорадно вставила свои пять копеек зловредная секретарша.

Сказать, что я будто рухнула в пропасть, – не сказать ничего.

– Но вы же сами говорили, что тема моих научных исследований очень интересна! Самому широкому кругу людей!

– Да, – кивнул господин Бейли. – Однако вы вполне можете продолжить свои изыскания и здесь, в России. Вы великолепно владеете английским языком и в состоянии получать нужную вам информацию как в сети Интернет, так и в библиотеке иностранной литературы... Желаю вам, Маша, большой удачи.

Он встал, протянул мне руку, и я с трудом подавила желание впиться в его ухоженную кожу своими свежеотточенными ногтями.

Больше ловить было нечего.

И, уже не заботясь ни о какой королевской походке, я покинула аудиторию.

– Ну как? – ринулись ко мне прочие соискатели.

В скромных джинсах, без всяких дорогих еженедельников и портфелей. Неуверенные в себе, дрожащие, неухоженные... Именно таким, как оказалось, американцы и помогают. А уверенным в себе и состоявшимся – шиш.

– Завернули, – коротко ответила я.

– Как?.. – общим хором выдохнула толпа.

– Раз уж такую – и то не взяли... – услышала я потерянный девчачий голос.

Я еле удержалась, чтоб не ответить:

– А тебя, селедка драная, как раз и возьмут.

Что ж. Не зря я сомневалась в волшебных качествах дедовой чаши.

Мне она решительно не помогла.

Ася

«Засранцы». «Тупые осьминоги». «Высокоумные ублюдки». «Двуногие гамадрилы». И даже – «американские твари».

Ася прежде никогда не слышала, чтобы ее сестра, кандидат филологических наук и поборница чистоты русского языка, употребляла подобные выражения. Зато Никитка – он, разумеется, присутствовал вместе с ними в кухне, за компанию мусолил печенье – вслушивался в тетин монолог с неприкрытым интересом. И, похоже, мотал незнакомые словечки на ус. Еще выдаст через пару месяцев в адрес папы: «Высокоумный ты гамадрил!» Вот будет шоу!

– Остановись, Машка, – попросила Ася сестру. – Чему ты Никитку учишь?!

– Но меня эти уроды недоделанные просто вывели из себя, понимаешь! – продолжала кипятиться Мария.

– У-ло!.. – с удовольствием повторил Никитка.

Ася только руками всплеснула. А Маша погладила племянника по голове:

– Молодец, парень. Понимаешь, что к чему. – И снова обратилась к сестре: – И чего я, дура, перед этой железякой прыгала?!

– Какой еще железякой? – не поняла Ася.

– Да перед чашей дедовской, – грустно вздохнула Маша. – Я ведь ей желание загадала.

– Да ты что?! – ахнула Ася.

– Ну да. Попросила, чтоб она помогла собеседование пройти... И мне казалось, что и правда помогает! Сон накануне приснился: как одеться, как себя вести... Представляешь, какая я идиотка?! Выбросить эту вазу – и дело с концом.