Текст книги "Биография smerti"

Автор книги: Анна и Сергей Литвиновы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

И Таня, сохраняя вид неприступного достоинства, произнесла:

– Ну, знаете ли... С какой стати – это только Марине Евгеньевне ведомо. А наше с вами дело – выполнять, что она просит.

Только бы не переборщить! Но, похоже, на кадровиков один строгий тон и действует. Потому что дама услужливо произнесла:

– Да-да, вы, безусловно, правы. Что конкретно вас интересует?

Таня решила не мелочиться:

– В первую очередь – ее личное дело. А дальше посмотрим.

И кадровичка покорно выложила на стол тощенькую серую папочку.

Таня нетерпеливо прочитала надпись на обложке: Сумарокова Инесса Константиновна. С именем – в точку. И год рождения – приблизительно соответствует. Только что дальше?

А кадровичка смотрела вопросительно.

– Вот что... – важно произнесла Татьяна. – Мне нужна ее биография. Имеется она в деле?

– Конечно, все, как положено, – нервно кивнула дама.

Таня распахнула дело, быстро отыскала нужную бумажку, пробежала глазами первые строчки: «Я, Сумарокова Инесса Константиновна, родилась в 1965 году в городе Новосибирске, где до семнадцати лет и проживала. В 1983 году поступила в Московский пищевой институт...»

А вот это – совсем не в кассу. Хотя не исключено, что кастелянша специально свою биографию подкорректировала. Если у нее, конечно, имелись основания так делать. Но в любом случае, делиться своей версией с Холмогоровой теперь придется. И к разговору нужно как можно лучше подготовиться.

Таня взмахнула листком с автобиографией кастелянши.

– Мне нужно снять с нее копию.

Только бы кадровичка не заортачилась: мол, не положено...

Но та лишь услужливо произнесла:

– Ксерокс – в кабинете директора. Я могу сходить.

Ага. И тут же начнет с секретаршей трепаться...

– Не надо, – отказалась Татьяна. – Я сама.

И, пока кадровичка не передумала, поспешила к выходу. У нее появилось сильное искушение не связываться ни с какими ксероксами, а просто прихватить автобиографию с собой. Но потом решила: слишком уж нагло, наверняка разговоры пойдут. И Холмогоровой на нее, уж точно, нажалуются.

Пришлось тащиться в кабинет директора. Только бы тот не сбежал, ведь времени – уже начало шестого, а народ тут, на юге, работой себя не утруждает.

Но повезло: кабинет оказался открытым. И никакая секретарша в предбаннике уже не дежурила. Да она и не нужна, с ксероксом Татьяна могла управиться сама. Она смело подошла к мощному, сто копий в минуту, аппарату. Нашла кнопку включения. Посмотрела, есть ли в лотке бумага.

Но едва вложила в него автобиографию кастелянши, как по коридору загрохотали шаги. Таня, повинуясь инстинкту, быстро отступила от ксерокса к окну, схоронилась за занавеской. И через секунду дверь в предбанник растворилась.

– Еще раз извини, Антон, – услышала Татьяна незнакомый мужской голос. – Я погорячился.

Ему ответил второй, молодой и развязный:

– Так ты себя в руках держи, Палыч!

А вот второй голос Таня прекрасно знала. Он, без сомнения, принадлежал Антону Шахову. Интересно... Тот ведь вроде в боулинг собирался, а вовсе не в «Юнону».

– Вот, за этот месяц, – тем временем произнес, по всей видимости, хозяин кабинета.

Садовникова услышала шорох. Похоже, он что-то Антону передал. Затем с надеждой спросил:

– Ну, мы договорились?

– Не знаю пока. Подумаю, – важно откликнулся Антон. – Все, Палыч, бывай.

И Таня услышала, как хлопнула дверь.

А второй голос – тот, который незнакомый, – вполголоса произнес:

– Чтоб ты сдох, говнюк!

Похоже, это он про Антона. Хм, очень любезно.

Шаги... Ой-ой, совсем рядом! А если мужчина решит подойти к окну?!

Но снова хлопнула дверь – директор прошел в кабинет.

Бежать, срочно бежать!

Только ведь в ксероксе все еще лежит биография кастелянши...

Таня быстро нажала на «старт». Аппарат противно загудел. Сейчас хозяин кабинета услышит и, конечно, заинтересуется, кто тут работает на его ксероксе...

Она выхватила из лотка копию. Вынула оригинал. И деловой походкой двинула прочь. Сиди, Палыч, или как там тебя, в своем кабинете!

И ей повезло – дверь в начальственные владения оставалась закрытой. Теперь добежать до отдела кадров, отдать автобиографию кастелянши и прочь, прочь...

Но едва Таня растворила дверь в коридор, как услышала:

– Ну, как? Понравилось тебе на пляже?

Она вскинула глаза.

Перед ней стоял Антон Шахов.

Глава 7

Таня

– Привет, Антон! – небрежно поздоровалась Татьяна.

Как ни старалась говорить беспечно, а голос дрогнул.

– Чертовски интересная встреча... – зловеще произнес Шахов. – Что, интересно, ты здесь делаешь?

Но Танин первый мандраж уже прошел. Подумаешь, провинциальный выскочка! Еще смеет грозить! К тому же бояться ей нечего.

– Да ничего особенного, – пожала плечами Таня. – Кое-что выясняю.

– Ты ведь не была ни на каком пляже, – продолжал давить молодой человек. – Ты приехала прямо сюда.

– Твое-то какое дело? – с легким вызовом спросила Садовникова.

– Самое прямое! – возмутился Антон. – Я – управляющий «Юноны». И имею право знать, какого черта ты здесь рыщешь.

Таня не выдержала – усмехнулась:

– Извини, Антоша, но отчитываться в своих действиях я буду только перед Мариной Евгеньевной. Перед нашей с тобой хозяйкой. Но никак не перед тобой.

Давно замечено: с наглыми провинциалами нужно бороться их же оружием – хамством. А начнешь интеллигентно сюсюкать – мигом на шею сядут.

И тут, будто по заказу, у Шахова запел мобильник. Он метнул быстрый взор на определитель и поспешно ответил в трубку:

– Да, Марина Евгеньевна?

Слышимость была прекрасной, и Таня без труда расслышала в телефонной трубке могучий рык Холмогоровой:

– Где тебя носит?

Девушка насмешливо взглянула на Антона.

А Шахов пролепетал:

– Я еще в боулинге...

– Все заканчивай и быстро дуй к морвокзалу, – раздался в трубке приказ начальницы.

И Холмогорова оборвала связь. А Таня – она уже окончательно оправилась от шока – усмехнулась:

– И как там, Антоша, в боулинге? Много страйков удалось выбить?

– Ладно, – буркнул Шахов, – так и быть. Перемирие.

– На каких условиях? – деловито спросила Садовникова.

– На очень простых, – отрубил Шахов. – Я тебя... больше ни о чем не спрашиваю. И ты тоже молчи, что меня здесь видела. Годится?

– А может, мне невыгодно молчать... – капризно протянула Татьяна.

– Слушай, ты чего хочешь?

– Да вот вопрос у меня возник... – Она с вызовом взглянула на Шахова. – По поводу конвертика, который тебе директор передал... Что в нем, а, Антоша?

– Ничего особенного. Рабочая документация.

Таня расхохоталась:

– Я тебе поверю. Но только если ты – при мне! – эту рабочую документацию Марине Евгеньевне предъявишь.

– Таня, скажи конкретно: что тебе нужно? Денег? – побагровел Шахов.

– Можно подумать, у тебя деньги есть, – усмехнулась девушка.

– Слава богу, не нищий, – надменно откликнулся Антон.

«И снова дурак, – сама для себя отметила Таня. – Нашел, когда своими доходами кичиться...»

– Не нужны мне твои деньги. Лучше скажи, только честно, зачем ты сюда приехал?

Голос ее, произносивший последние фразы, затвердел. И увидела: в глазах молодого человека заметалось сомнение. Явно придумывает, как бы половчее соврать.

«А не ты ли, Антоша, – мелькнуло у нее, – та самая пиковая карта, из-за которой у Холмогоровой неприятности? Не обязательно же враг должен именно женщиной быть».

Но вступать в противостояние с Шаховым не стоило ни в коем случае. Особенно сейчас. И Таня примирительно произнесла:

– Ладно, Антон. Мы вообще-то оба неправы. Марина Евгеньевна нас в боулинг послала, а мы по своим делам разбрелись. – Она подмигнула ему и добавила: – И на такси тебе вдвойне потратиться пришлось. Хотя могли бы вместе до «Юноны» доехать...

– Видишь ли, в чем дело, Таня... – осторожно заговорил наконец Шахов. – У меня нет никаких секретов. Я все тебе объясню. Просто я как мужчина и как доверенное лицо по мере сил стараюсь Марину Евгеньевну оберегать. А здесь, в «Юноне», в связи с эпидемией такое творится... Вот мне и приходится принимать некоторые решения за ее спиной. Просто чтобы не взваливать на нее лишний груз...

«Да ладно заливать-то!» – не поверила ни одному его слову Таня. Но понимающе кивнула:

– Конечно, Антон, конечно. Я тебе верю, и молчу, аки рыба. Только ты мне, пока будем ехать, про ваш боулинг расскажи. Чтобы я впросак не попала, если Холмогорова спросит...

Но Марина Евгеньевна ни о чем спрашивать не стала. Встретила их улыбкой, глаза ее сияли. Едва Таня с Антоном сели в хозяйский «мерс», весело велела водителю:

– Ну, вся команда в сборе. Теперь на старт, внимание, марш – и плевать на новые штрафы!

А едва мощная машина рванула с места, сообщила Антону:

– Слава богу, кажется, пронесло!

– Как же вам удалось, Марина Евгеньевна? – подобострастно поинтересовался заместитель.

– Да повезло просто, – усмехнулась бизнес-леди. И объяснила: – Кишечная палочка восторжествовала. Весь город подкосила! Инфекционные отделения в больницах переполнены, уже и в коридорах некуда класть, больных вертолетами в Краснодар отправляют. Сегодня в городе эпидемию объявили.

– Ура! – невпопад выкрикнул Антон.

А Холмогорова триумфально закончила:

– Так что на сем скорбном фоне мои десять заболевших – абсолютная ерунда.

– Класс! – выдохнул Шахов.

А Таня подумала: «Ничего себе класс! Люди отдыхать приехали, а вместо этого – в инфекционной больнице лежат».

Холмогорова же продолжала:

– И уж на что мэр меня не жалует, а снизошел. Даже извинился. Признал: наши несколько больных на фоне общей статистики – абсолютная мелочь. И столовая «Юноны» здесь ни при чем. Мы просто под горячую руку попали, из-за публикации в местной газетенке. Придушить бы ту гадину, что про наш санаторий журналистам настучала...

– Но кто это мог сделать? – пробормотал Антон.

– Вот и выясни! – жестко велела Холмогорова. – И накажи.

– Все исполню, – заверил Шахов.

У Тани же возникла мысль: «Уж не моя ли кастелянша Инночка здесь постаралась?» Но сейчас делиться своими подозрениями с Холмогоровой девушка не стала. Она поговорит с ней потом. Когда рядом не будет ни Антона, ни водителя, ни Нелли. Тем более что повеселевшая начальница уже скомандовала:

– Доставай диктофон, Татьяна, работать будем! И так сегодня почти весь день просачковали!

* * *

После городка N, после кладбища, продуваемого всеми ветрами, Москва казалась раем. Теплым, красивым, надежным.

Марина много раз видела по телевизору Кремль. Слышала, что в столице во всех квартирах имеются горячая вода и телефон, а вместо автобусов можно ехать в любую точку города на метро. А еще Петюня – он же все знал! – рассказывал, будто в Москве безо всяких проблем можно колбасу купить, даже полукопченую. И кур. А бананы, редчайшее для городка N лакомство, имеются почти что в каждом магазине.

И Петька не наврал. Жизнь в столице шла действительно совсем на другом уровне. Только она, Маринка, до этого уровня недотягивала.

Недотягивать. Проклятое слово! Оно в их институте было очень модным.

«Ты, Холмогорова, не тянешь». Так ей преподавательница английского на одном из первых семинаров заявила. И еще, тоже при всех, сказала: «На вступительных экзаменах твой цирк еще мог иметь место. Но в вузе – ты меня извини!»

...В институт Марина действительно попала чудом.

На первом, самом важном, экзамене – английском устном – комиссия слушала, как она читает экзаменационный текст, ровно пять минут. А потом проклятые преподы переглянулись и попросили остановиться. И самый седой, видно, председатель комиссии, вкрадчиво произнес:

– Э-э... деточка... позвольте, а где вы всему этому научились?

Маринку бросило в краску. Она пробормотала:

– What do you mean?

– Что... что вы сказали? – продолжал пытать председатель. – Вот прямо сейчас?

Он обращался к ней по-русски – хотя все, кто выходил из аудитории раньше, утверждали: на родной язык комиссия переходит лишь в самых крайних случаях. А у Марины тот самый крайний случай, кажется, с первых же минут начался.

Но девушка решила не сдаваться.

– I mean, what’s the matter? – повысила голос она.

И с вызовом взглянула на членов комиссии.

Но ее будто и не замечали.

– Чрезвычайно интересный акцент. Похоже на австралийский. Мельбурн? – задумчиво произнес один из профессоров.

А другая вершительница судеб, бабка-грымза с реденьким седым пучком, насмешливо откликнулась:

– Да какой там Мельбурн? Урюпинск!

«И какого дьявола я круглые сутки те проклятые кассеты гоняла...» – мелькнуло у Маринки.

Базовый курс английского языка девушка купила за огромные, по ее меркам, деньги и, как ей казалось, вполне переняла акцент дикторов. А бабка-профессорша сидит с таким видом, будто пришла в морг за покойником, а ей его без макияжа выдали. И говорит презрительно:

– Все, милочка. Вы свободны. Можете идти.

Ясно. Выгоняют.

И Маринка тоже перешла на русский:

– А что вы мне поставите?

– Отметки мы объявим сегодня же. После того, как все пройдут, – опустил глаза самый главный.

Значит, «пару». Возвращайся, колхозница, на свое кладбище и о шикарной Москве даже думать не смей.

И Маринка взмолилась:

– Но я ведь даже текст не дочитала! И топик у меня замечательный – «Моя любимая книга». Я столько всего рассказать могу!

– Вы, безусловно, можете, – подняла блеклую бровь профессорша. И ехидно закончила: – Только мы вас, к сожалению, не понимаем.

«Значит, сами хреновые англичане», – едва не вырвалось у девушки. Но она сдержалась и смиренно произнесла:

– А разве я виновата, что у нас в N не было ни единой английской спецшколы? И курсы – только вечерние, занятия в десять вечера заканчивались. Как же потом ночью до кладбища добираться?!

– Ночью? На кладбище? Это что-то из Байрона... – сострил председатель комиссии.

– Я просто жила при кладбище, – пожала плечами Маринка. – Моя мама бумажные цветы там вертела.

– Как романтично! – закатила глаза седовласая мадам. И потребовала: – Идите. Вы свободны.

Но девушка будто не слышала ее. Заговорила горячо, громко, на щеках румянец, голос от волнения с хрипотцой:

– Да, у меня не было репетиторов. И акцент у меня ужасный. Я разве спорю? Но зато я Марка Твена в оригинале читала. И Мэри Шелли. И Конан Дойла. И даже Маргарет Митчелл. У нас городок портовый, иностранные книжки можно было достать...

– Ну так почитайте еще, – снисходительно молвила тетка-профессор. – И над произношением как следует поработайте. А через годик приходите опять...

Нет, она все равно не сдастся! И Марина потребовала:

– Ну, и пусть я непонятно говорю. Зато возьмите хоть того же Шекспира. Гамлета, например. Вот скажите любой акт, любую картину – и я вам в два счета процитирую!

– Вы нас задерживаете, – ледяным тоном заявила седоволосая.

Но председатель комиссии – ура! – взглянул на Марину с интересом. И попросил:

– Ладно давайте, скажем... акт второй, сцена первая...

И Марина, буквально лишь на секунду задумавшись, затараторила:

– Elsinore. A room in the house of Polonius. Enter Polonius and Reynaldo.

Polonius: Give him this money and these notes, Reynaldo.

Reynaldo: I will, my lord.

Polonius: You shall do marvell’s wisely, good Reynaldo, before You visit him, to make inquire of his behavior .

А что, Шекспир хоть и писал на устаревшем языке, а учится легко.

– Действительно интересный акцент... – задумчиво произнес председатель комиссии.

– О боже! – вновь закатила глаза вредная тетка. – Да классик, наверное, в гробу переворачивается!

А самый главный деловито спросил абитуриентку:

– Кого еще можете?

Вредина снова встряла:

– Да вы не видите, что ли? Она просто тупо повторяет! Похоже, даже смысла не понимает!

Марина с ненавистью взглянула на бабку. Буркнула:

– Все я понимаю.

И обращалась теперь исключительно к председателю комиссии:

– Ну, Тома Сойера я почти наизусть знаю. И Купера. И Драйзера «Американскую трагедию» два раза в оригинале прочла, какие-то куски тоже запомнились...

– А Диккенса? – поинтересовался председатель.

– Да запросто! – лихо ответила Маринка.

И забарабанила из «Оливера Твиста»...

В общем, когда наконец ее выставили из аудитории, она едва дошла на дрожащих ногах до туалета. Закрылась в кабинке и рыдала от напряжения, от обиды, от усталости почти два часа. Никак не могла остановиться. Кто-то даже медсестру позвал, и та металась под запертой дверью, грозилась, если девушка ей не откроет, вызвать «Скорую». Психиатрическую.

Но Марина отперла дверь лишь тогда, когда поток слез окончательно иссяк. Пробормотала медсестре, что у нее все в порядке и она извиняется. А потом отправилась смотреть оценки. И увидела напротив своей фамилии вполне конкурентоспособную четверку.

А дальше удалось и с сочинением проскочить, и по обществоведению кое-как выплыла... В общем, к дикому восторгу мамы и немалому удивлению Матвея, девочка с кладбища осела в Москве. Да еще и в самом Институте европейских языков.

Но только оказалось, что поступить – еще далеко не все. Потому что отсев в первом семестре пророчили страшнейший. Многие, с «вечерки», готовы были все отдать, лишь бы на дневное перевестись. Вот им места и освобождали. Пересдать можно было любые предметы, кроме специальности – английского.

А как раз с английским у Марины не шло. Ее феноменальной памятью в институте восхищались лишь на первом семинаре, потом же – стали требовать, как со всех. Как с выпускников спецшкол, не раз бывавших за границей. На их фоне студентка,приехавшая из провинциального N, конечно, выглядела полным ничтожеством.

Преподавательницу абсолютно не интересовали цитаты из классиков, без счета сидящие в Маринкиной голове. Она полагала, что главное в языке – классический оксфордский акцент. А еще требовала безукоризненной грамматики. И сложнейшее согласование времен, говорила, у образованного человека должно отскакивать от зубов...

А у Маринки и с акцентом беда, и с грамматикой неважно. Основные правила, конечно, знала, но в нюансы не вникала. Петюня ей всегда говорил, что если смысл в книге понимаешь, то никакие согласования времен зубрить не нужно. Девушка их и не учила. Только вредная преподша теперь чуть не на каждом семинаре объявляла, что Холмогорова – первейший кандидат на отчисление. Одногруппники тоже сволочи. Вот в N, когда учителя в Маринкиной школе кого-нибудь выпереть грозились, народ всегда вокруг несчастного сплачивался. Поддерживал, подсказывал, хотя бы утешал. А тут сокурсники утешать даже не думали. Дождешься от них – сплошь успешные москвичи, только одна девочка из Красноярска, да и то дочка тамошнего секретаря райкома... Блатные! Все держались вместе, то в «Оладьи» идут, то в «Север», то на сейшен, то в дом отдыха едут... А она – единственная в группе отщепенка. Чахлый кладбищенский цветок...

Да и в общаге у Марины друзей не нашлось. Ее поселили в одной комнате с тремя студентками из Сомали – те учились на отделении РКИ. Нормальные, конечно, девчонки, хоть и негритянки, только попахивало от них как-то... И супы вечно варили вонючие.

Вот и получилось: Москва огромная, но Марина в ней совсем одна. И хоть лежит в кармане студенческий билет престижного вуза, а счастьем не пахнет. Никакой Кремль не нужен, никакой Арбат, если ты бредешь по нему одинешенька, да еще в худой куртешке... Поневоле тысячу раз задумаешься, что лучше: быть первой на деревне или последней-распоследней в городе...

Ну правда, что у нее за жизнь! Днями она в институте, в библиотеке или в лингафонном кабинете над своим произношением бьется – занятие нужное, но, безусловно, тоскливое. А вечерами хоть волком вой. На тусовки девочку с кладбища не зовут. Шляться по кафе одной скучно, да и денег не напасешься. Единственная Маринкина отдушина: иногда выбиралась в кино. Прежде, в N, по киношкам они с Матвеем особо не расхаживали. Хватало других занятий. Да и кинотеатры в их городке не вдохновляли: вечно духотища, от проектора такой треск, что часто не разберешь, что актеры говорят. А здесь, в столице, один кинотеатр «Октябрь» чего стоил! Светлый, просторный, весь в мраморе. И буфет обалденный. Маринка обожала: подкопить и побаловать себя бутербродом с белоснежной осетриной. И настоящего, сваренного на песке, кофе заказать...

И никто, ни в буфете, ни в зрительном зале, не смотрел на нее свысока. Не смеялся над ее акцентом. Не подкалывал: вот, мол, провинциалка с кладбища... А уж когда фильм начинался – она и вовсе «уплывала». Особенно если море показывали. Или про любовь. Все красивые, яркие и (это словечко тоже очень любили у них в институте) беспроблемные.

Особенно задел ее фильм «Последняя любовь пирата». Ох, какие в нем приключения! И драки! И любовь! И музыка! И актеры! И абсолютно никакой идеологии. Добро – побеждает, любовь торжествует, злые пираты – наказаны. А лента-то наша, советская. Даже странно, что такое кино, без единого коммунистического наставления, снять разрешили.

Маринка на тех пиратов раз двадцать ходила. Сначала в «Октябрь», «Россию» и «Зарядье». Потом фильм стали показывать в кинотеатрах на окраине, вроде «Варшавы» или «Киргизии» – девушка ездила и туда. Не сдалась, даже когда «Пираты» окончательно сошли с больших экранов. Покупала газету «Досуг в Москве» и каждый раз радовалась, когда выясняла: на этой неделе опять показывают любимый фильм. Ну и пусть придется тащиться в крошечную киношку под странным названием «Березка». Зато она снова увидит море. И беспечное солнце. И большую любовь. И любимых актеров. И особенно – его.

Маринка прежде никогда не влюблялась в экранных звезд, а девочки в ее классе – по кому только не сохли. И от Боярского балдели, и от Смехова, и даже от англичанина Майкла Прайда – тот Робин Гуда играл. А Марина всегда над ними посмеивалась. Что за чушь: сходить с ума от какого-то смазливого актера! Да и самое главное в другом – она с детства считала, что мечта должна быть такой, что ее потрогать можно. Красивую куклу – бери, держи в руках. И студенческий билет – тоже. А что актеры? Они где-то далеко и на влюбленных в них дур с высокой колокольни плевали...

Но тут, в Москве, то ли от одиночества, то ли от постоянного стресса Марина тоже дала слабину. Даже самой себе не признавалась, но факт оставался фактом: на «Пиратов» она ходила во многом ради единственного человека. Звали его Александром Пыльцовым, и играл он в фильме одну из главных ролей – капитана советского судна. Того самого, что взяли на абордаж джентльмены удачи. Боже, что за глаза у него – проникновенные, любящие, теплые! А фигура – сплошь мускулы! Матвей сколько ни старался накачаться, а даже близко на Пыльцова не походил. А как лихо, когда дело доходило до драки, он раскидывал пиратов! А как нежно целовал свою мымру – на корме, под мягкими лучами заходящего солнца...

И здесь, в Москве, актеры совсем не были такими недоступными, какими представлялись из города N. Маринка без труда разузнала: Пыльцов живет совсем недалеко от ее института, на улице Еланского. А работает еще ближе – в Театре драмы на Малой Дмитровке. И увидеть его вблизи совсем не проблема. Подъезжай или домой, к подъезду, часов в двенадцать дня, или после спектакля к служебному входу театра. Подойти близко, правда, не удастся, потому что в обоих местах дежурят толпы таких же, как она, восторженных девчонок. Толкаться вместе с ними Маринка считала ниже своего достоинства, но знаменитую улыбку актера и с двадцати метров можно разглядеть. Ну, а коснуться... может быть, когда-нибудь... Тем более что имелся у Марины план – подобраться к артисту с помощью Игорька Холмогорова.

Игорек Холмогоров учился на третьем курсе их института и уже ездил вместе с Театром драмы на гастроли в Париж. Лично при Пыльцове состоял переводчиком. И выпивали, рассказывал, вместе, и по кабакам ходили, и фотографий у него полно, где они с артистом то в обнимку напротив Эйфелевой башни, то за одним столиком в ресторане.

А что Игорек? Обычный парень. Такой же, как она, провинциал. Довольно дохлый, черты лица мелкие, глазки крошечные. Матвей в сравнении с ним – писаный красавец. Правда, гонору у Игорька куда больше, чем у Марины, и даже, наверное, чем у Матвея. Вечно рассекает по институтскому коридору словно министр. И просто обожает, когда вокруг него девчонки соберутся и с открытыми ртами его байки слушают. А байки, прямо скажем, довольно фиговые. Не чета тем, какими ее Петюня потчевал...

Но, как ни смешон Игорек, а теперь Марина прочно прилепилась к его свите. Не ради него самого, конечно. А чтобы с его помощью «на Пыльцова» попасть. В Театр драмы билет ведь не купишь. Даже если займешь очередь в кассу с ночи, не факт, что достанется. А у Игорька всегда контрамарки есть. Да и еще, он хвастался, доступ в пыльцовскую гримерку. Артист, рассказывал Игорь, после спектакля всегда в хорошем настроении пребывает. И если приходишь к нему с девчонкой, Пыльцов всегда и расцелует ее, и автографов даст хоть десяток. Вот Маринка и надеялась: вдруг ей доведется оказаться рядом с восхитительным актером? Хоть на минутку...

А ее мечты, она знала, всегда сбывались.