Текст книги "Семейное проклятие"

Автор книги: Анна и Сергей Литвиновы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Не шевелитесь! Только не шевелитесь! – всполошилась Аля.

Тут и «Скорая», наконец, подъехала.

– Где пациентка? – строго поинтересовался врач.

– Вот. – Аля растерянно указала на Прасковью Максимовну.

Но та уже решительно встала и фыркнула на начальницу:

–  Себяв больные записывай. А со мной все в порядке.

Ласково улыбнулась доктору, добавила:

– Снежком чуть-чуть припорошило, я и сомлела со страха. Но сейчас все хорошо, только замерзла – жуть!

– Ничего себе чуть-чуть! – воскликнула Аля. – На нее тонна снега рухнула, не меньше!

Да еще и заметила: в груде снега – пара огромнейших с заостренным концом сосулек. Не удержалась, всхлипнула.

Доктор со «Скорой» только головой покачал:

– Повезло вам, женщина. Давайте, конечно, осмотрю – но, по-моему, вы в рубашке родились.

И даже сотрясение мозга не заподозрил.

– Ох, Прасковья Максимовна, как я рада! – сквозь слезы улыбнулась поварихе Алла.

– Чему? Что будет кому на стол подать-убрать? – проворчала в ответ та.

– Что Бог вас уберег. – Обняла кухарку директор. Пошутила (губы по-прежнему дрожали): – Видно, понимает, что, кроме вас, детишек вкусно накормить некому…

– Ладно, хватит лясы точить, – недовольно оборвала Алины излияния повариха. – Пошли. Дел невпроворот.

Но вместо того чтобы радоваться счастливому спасению, весь вечер ворчлива была до чрезвычайности. Вытребовала себе в помощь нянечку (хотя у той своих дел полно), цыкала на детей, высказывала претензии Алле Сергеевне. Когда целая делегация родителей после фуршета явилась в кухню благодарить ее за вкуснейшую еду, даже не улыбнулась в ответ и от мытья посуды не оторвалась.

В «альтернативном фуршете» для сотрудников – его устроили, едва все гости разошлись, – участия не принимала. Саркастически проговорила:

– Мое дело вам подать-обслужить.

И лишь когда садик полностью опустел, подошла к Але, сказала в приказном тоне:

– Задержитесь на полчаса. Надо поговорить.

* * *

Прасковья Максимовна выглядела сейчас – под занавес праздника – совсем больной и усталой. Бледная, щека расцарапана, вместо привычно-уверенного разворота плеч какая-то затравленная сутулость. И взгляд – совсем уж непривычно – виноватый.

«Неужели раскаивается, что мою инструкцию нарушила, вышла на улицу, когда снег сбрасывали?»

…Повариха молча грохнула перед Аллой чашку с чаем. Выставила блюдо плюшек, коротко анонсировала:

– Заначка. Тепленькие еще.

– Когда вы только все успеваете?! – искренне восхитилась Алла Сергеевна.

– Бог помогает, – скупо усмехнулась женщина.

Уселась напротив, взглянула в лицо начальнице, добавила назидательно:

– О том и поговорить хочу. Поняла я: нельзя Спасителя обманывать. Накажет. Сегодня уже предупредил…

Потупилась. Умолкла. Перехватила вопрошающий Алин взгляд, проворчала досадливо:

– Ох, нет мне радости под тобойработать. Ну, какая ты начальница? Даже голоса повысить не умеешь.

Аля улыбнулась:

– Ничего. Может быть, научусь еще…

– И не надейся, – хмыкнула Прасковья Максимовна. Горестно покачала головой, пожаловалась: – Ох, до чего мне тяжко… Я ж в жизни ни перед кем не каялась. А тут приходится, да еще было б перед кем – перед мышью серой!

Сделала глубокий вдох и начала торопливо:

– У меня сын есть. Знаешь?

* * *

Сына Прасковье Максимовне воспитывать было некогда. Разве до педагогики, когда мужа нет и сама на двух работах? Сыт, одет худо-бедно – уже хорошо. Про театры, кружки или «все эти ваши развивалки» (последние слова повариха произнесла с невыразимым презрением) мальчик даже не ведал. После школы домой шел один, с ключом на шее, и уроки делал сам, без понуканий. «Знал: если вдруг «пара», по шее врежу так, что мало не покажется!»

Но, хотя рос, как сорняк, к двадцати годам обратился (с нескрываемой гордостью поведала повариха) в парня на загляденье.

– В институт поступил, и не абы куда: в Питере кибернетику изучает. На бюджетном! Да еще и работает, компьютерные программы пишет. Вот он какой, мой умничек!

Она с удовольствием продемонстрировала фотографию милого, сухощавого парня, продолжила:

– Я все боялась: убежит от меня сыночек в Северную столицу, закрутится – мамку-то и забудет. Но пока милует Создатель. Парень мой – на все каникулы сюда, в Калядин. И с подарками каждый раз, да с какими! На прошлое лето совсем разошелся: компьютер мне подарил!

…Аля внимала рассказу со все большим недоумением. Она-то ждала покаяний-признаний, а повариха вдруг хвастаться взялась. Посветлела лицом, разрумянилась:

– Не хотела я тот компьютер брать, но сы́ночка ж пристал, как репей. Смеется: «Скажи спасибо, что не заставляю государством управлять!Но в Интернете работать – должен уметь каждый, даже кухарка». «Что ж я потеряла в том Интернете?» – говорю. А мальчик мой по кнопочкам бац, щелк, в экран уставился, спрашивает: «Вот ты, мамуля, суп из топора сварить можешь, я знаю. А утиную грудку магре под карамельным соусом сготовишь?» – «Чего-чего?» – «Древнеегипетский рецепт, времен фараона Аппия, что б ты знала!» – веселится сыночек.

– Ну, и показал мне, – усмехнулась она чуть виновато, – дорогу на кулинарные сайты. Ох, и полюбилась же мне забава! Сначала просто чужие рецепты читала, готовила по ним. Но я ведь, сами понимаете, не молодая хозяйка: тупо исполнять, что другие скажут, мне скучно. Быстро освоилась, начала комментировать, учить, как еще вкусней можно сделать. Полугода не прошло – я уже на всех известных сайтах отметилась. Где корифеемстала, где вообще – модератором.А в наше калядинское кулинарное сообщество и в реале ходила. Активисты с таких сайтов очень часто в обычной жизни встречаются, мастер-классы проводят. Все ж нюансы рецепта описать сложно, тут показывать надо.

Аля смотрела на повариху с нескрываемым восхищением:

– Прасковья Максимовна, я вас с каждым днем все больше и больше ценю. Почему же вы – профессионал из профессионалов – в ресторан какой-нибудь дорогой работать не пошли?

– А там начальников слишком много, – отмахнулась повариха. – И с продуктами химичат. Гниль привезут, и слова поперек не скажи. У тебя хоть, – скупо улыбнулась, – все всегда свежее. Да и детишкам готовить куда приятней, чем взрослым. Те-то что угодно съедят, раз уплочено. Но когда детки, да капризные, за обе щеки уминают – сразу понимаешь: работала не зря.

Понурилась, добавила:

– Жаль, что ты меня погонишь.

– Да за что ж мне вас гнать? – продолжала недоумевать Алла.

– Так я и рассказываю… Существует у нас в Калядине сообщество —для тех, кто знает толк в кулинарии. Профессиональных поваров в нем, кстати, раз два и обчелся. В основном домохозяйки. Многие дамы не бедные. Кто-то из них и предложил раз в месяц снимать ресторан – вместе с кухней – и обмениваться опытом. Идея понравилась, встречи планируют загодя, выбирают тему – рыба, например, мясо или выпечка. Каждый заявляет, что готовить будет. А потом пируют все вместе. Заодно и дегустируют. Удовольствие недешевое, но меня, корифея, – Прасковья Максимовна усмехнулась, – приглашают бесплатно. Уже на пяти встречах была. Конечно, перезнакомилась со всеми. С кем-то почти подругами стали, с другими – как с тобой, характером не сошлись. А с одной дамой… Флория ее звали… – повариха нахмурилась, замолчала.

– Флория? – вклинилась в паузу Аля. – Это что еще за имя?

– А мы друг друга никаминазывали. Из Интернета, – улыбнулась собеседница. – Я, вон, себе придумала: Лилиана. Куда интереснее, чем Прасковья! Впрочем, не обо мне речь, о Флории. Я на нее как-то и внимания не обращала. Бывают такие люди: что есть они, что нет. И готовила она, – скривилась Прасковья, – добротно, грамотно. Но без изюминки. Точнее, без перчинки. Зато уж меня, как специалиста, боготворила. Прилепилась – будто банный лист! Когда я за плитой, постоянно за спиной стоит, все, что делаю, записывает, шаг за шагом. Телефон свой оставила, в гости звала. Услужить постоянно пыталась: то билеты достала, когда «Современник» на гастроли приезжал, то врача хорошего предлагала, едва я однажды на сердце пожаловалась. Ну… – смущенно улыбнулась повариха, – я билеты в театр взяла, конечно. С сыном сходили – он как раз на каникулы приезжал. Но чтоб дружить с Флорией – нет, этого не было.

Сделала глубокий вдох и продолжила виновато:

– Мне б сразу ее заподозрить! Сразу внимание обратить, когдаона ко мне прицепилась! Но я ж – как все люди – вижу только то, что на поверхности! Уверилась: Флория обхаживает меня, чтоб опыт кулинарный перенять. Тем более она жаловалась: муж у нее придирчивый, угодить ему с едой трудно. Что ж, я секреты не храню – все ей рассказывала, что знаю. Но Флория ко мне все крепче липнет. Звонит, к себе в гости зовет. А однажды, – скривилась Прасковья Максимовна, – в садик заявилась.

– В садик? – насторожилась Алла Сергеевна.

– Ну да, – трагическим тоном молвила повариха. – Я знаю, вы не разрешаете посторонним… Но она сказала, ей на один вечер книгу дали, очень редкую. «Овощи, дикорастущая зелень и плоды в питании» известной травницы Луканиной. Издана во время Второй мировой войны, представляете! Конечно, я захотела посмотреть. Флория и предложила: что подвезет книгу прямо сюда. Как раз, сказала, в наших краях будет, заодно и зайдет. Я подумала: время к шести вечера, детей сейчас разберут, да и вас на месте нету. Что такого?

Вздохнула горестно, заторопилась:

– В кухню ее пускать не хотела, но Флория упросила зайти передохнуть, мол, что-то нехорошо ей. Выглядела она и правда ужасно: глаза блестящие, лицо бледное. Отдала мне книгу, сама села скромненько на стульчик, попросила воды. А потом вдруг предлагает: чтоб я копии сняла с тех рецептов, которые мне понравятся! А там – как сделать конфетки из моркови. Вот, думаю, детишки наши в восторге будут. И бегом на второй этаж, в ваш кабинет, где ксерокс. Вы ж все равно его не запираете никогда. А когда возвращаюсь – смотрю, Флория почему-то у посудного шкафа стоит. Пробормотала, вроде ей пить захотелось – хотя я еще раньше показала, где кипяченая вода стоит, и стакан дала.

Понурилась:

– Ну… и все. Распрощались. Флория книжку свою забрала, ушла. Я полезла в холодильник – сразу поняла: в нем копались. Кастрюля, где молоко кипяченое на завтра, сдвинута, с банки сметанной – крышку скинули. Я тогда, грешным делом, на ребяток подумала. Они ж иногда в кухню забегают, сами знаете… На следующий день учинила расследование: вроде нет, никто не признается, что в холодильнике рылся. А послезавтра. – Повариха взглянула на Алю затравленным взором. – В садике и началась эта вся история… с кишечной инфекцией.

– Я уже поняла, – сузила глаза Аля. И уставилась в лицо кухарке. – Имя. Скажите мне ее настоящее имя.

– Да вы ее знаете, – окончательно смутилась повариха. – Наташка. Жена врача зубного. Николая Алексеевича.

* * *

И тут же пронеслось перед глазами: измученные детишки. Перепуганные родители. Опустевший садик. Бесконечные проверки. Собственное препоганое состояние, когда даже воды не глотнуть было – сразу накатывала тошнота.

Алла-то считала, что виной всему невезение, злая судьбина.

Но причина инфекции, оказывается, не случайный вирус, не роковое стечение обстоятельств! Но явное, хорошо продуманное зло!

Какой же надо быть подлой особой! Значит, Наталья сама где-то заразилась энтеровирусом. И – специальноявилась в садик. Всех заразить. Отомстить – не лично разлучнице,но ее беспомощным подопечным.

Что Наталья делала на кухне, покуда доверчивая Прасковья Максимовна убежала на второй этаж снимать ксерокопию? Плевала в кастрюли с детской едой? Кашляла туда, сморкалась?!

Аля только представила эту картину – ее едва не стошнило. Да жена Николая Алексеевича просто сумасшедшая!

Алла налила себе стакан воды. Выпила, чтоб успокоиться, маленькими глоточками. И уже даже стала внушать себе: «Успокойся. Забудь…»

Но что-то, видно, изменилось в некогда тихой, миролюбивой учительнице Алле Сергеевне.

Вместо того чтоб продолжить аутотренинг, размахнулась – и шарахнула стаканом в стену.

– Ну, вы даете! – с уважением пробормотала повариха.

Но Аля не обратила на нее никакого внимания.

Осколки еще продолжали сыпаться – а она уже набирала телефонный номер.

* * *

Муж преступницы – Николай Алексеевич – обещал приехать в садик через двадцать минут.

Ох, и устроит же она ему сейчас!

Непонятно только, зачем, раз готовилась к ссоре, подбежала к зеркалу. Расчесала волосы, подкрасила губы. Когда поняла, что выглядит отлично, смутилась, разозлилась еще больше – на Николая Алексеевича и на себя.

Чем ближе встреча, тем страшней ей было затевать скандал. Да и смысла в нем Аля видела все меньше. Полезно, конечно, покричать, выпустить пар. Но Наталья от того не поумнеет. А если, не дай бог, Николай Алексеевич после претензий Аллы женушке своей тоже врежет, как врезал горемыке-соседу?!

В итоге – когда стоматолог явился, – встретила его Аля совершенно растерянным взглядом. А уж когда тот нежно обнял ее, шепнул в ушко: «Аленька, что случилось?» – едва не расплакалась.

Но собрала всю волю в кулак, отодвинула от себя доктора. И чрезвычайно сухо сказала:

– Я хочу, чтоб вы знали. Что творит ваша жена.

…Слова – пока рассказывала – получались глупые, казенные. «Случай вопиющий… нужно принимать срочные меры…» В жизни она так не выражалась!

Николай Алексеевич о похождениях своей супруги выслушал молча. Когда Аля умолкла – прислонился к стене. Закрыл глаза. Совсем растерянно, отчаянно пробормотал:

– Так вот куда она ходила… В тот вечер, когда я с ног сбился, ее искал!

– Вы, конечно, ни о чем даже не догадывались, – саркастически усмехнулась Аля.

Он взглянул с обидой:

– Аленька, о чем ты говоришь?! Мне даже в голову прийти не могло!

Но Аллу Сергеевну уже зацепило, понесло – неумолимо, будто штормовой волной:

– Конечно, конечно. Все кругом козлы, один вы – д’Артаньян. Герой. Брюс, практически, Ли, мастер кулачных боев. Защитник! Только от помощи вашей, – из глаз ее, против воли, брызнули слезы, – уже деваться некуда!

Он попытался ее обнять – Аля отпрыгнула. Повысила голос еще на пару тонов:

– Какая я дура была, что с вами связалась! Ваша жена мне вредит. Борис Борисович – из-за вас! – тоже мстит!!! После той драки! Я уверена: историю с нянечкой именно он раскопал! И сообщил о ней в газету. Нельзя было его бить. Вы ведь интеллигентный человек. Неужели Монтеня не читали? Не помните цитату? «Я наблюдал только одно действие розги – она или притупляет, или озлобляет душу».

Николай Алексеевич слушал ее молча. Мрачно смотрел в пол. Аля не удержалась, выпустила очередную стрелу:

– Ладно, от Бориса Борисовича не смогли защитить! Но неужели сложно собственную жену на место поставить?

Лицо стоматолога закаменело. Он тихо пробормотал:

– Какой же я прекраснодушный дурак…

Торопливо, виновато заговорил:

– Я отправил Наталью в санаторий в Кисловодск. На три недели. А она вдруг через два дня вернулась. Совсем больная. Сказала, какие-то колбаски попробовала у уличного торговца, и с тех пор ей плохо. Болела тяжело, с высокой температурой. Терапевт сказал: кишечная инфекция, постельный режим минимум на пять дней. Маску велел носить, отдельную посуду… Она вроде честно лежала, но однажды вечером возвращаюсь – а ее дома нет. Телефон не отвечает, записки не оставила. Явилась – только через час после меня. Я подступил: куда, зачем ходила? – Молчит. Если б я только знал!

И столько безнадеги было в его лице, в потухших глазах, что Алин запал – поскандалить по максимуму – мгновенно иссяк.

– Николай Алексеевич, – сочувственно сказала она, – вы б вашей жене хотя бы сказали: пусть мнемстит, если хочет. Но дети-то при чем?!

– Аля, – тяжело вздохнул стоматолог, – проблема в том, что… черт, даже не знаю, как начать… – Взглянул на нее тоскливо: – Будь она просто вздорной, никчемной, надоевшей бабой, я давно бы выставилее, оставил ей все, начал жизнь заново! Но в нашей жизни все очень сложно…

– Николай Алексеевич, – ледяным тоном молвила Аля, – вы, кажется, собираетесь сейчас речь толкать? О причинах, почему не можете развестись и на мне жениться?! Так позвольте напомнить: я – замужем. И никаких видов на вас не имею.

– Помолчи, пожалуйста, и послушай, – попросил он. – Не знаю, рассказывала ли тебе Виктория Арнольдовна, вскоре после того, как у тебя родилась Зоинька, у нас дома был пожар.

Он, что ли, собрался на жалость бить?

– И какая связь? – холодно спросила Аля.

– Официальная версия – короткое замыкание. Но на самом деле квартиру подожгла Наталья.

– Зачем? – опешила Алла Сергеевна.

– Ей приказали, –горько усмехнулся Николай Алексеевич. – Голоса. У моей жены – тяжелое психическое заболевание. Настолько тяжелое, что если она останется одна, без семьи, без присмотра, путь у нее единственный – только в дурдом.

– Вот что! – ахнула Аля. Задумалась, вспомнила. – Вы сказали, пожар был, когда я только Зоиньку родила? А какого… какого точно числа это случилось?

– Десятого июля.

– Во сколько?

– Вечером, часов в семь.

– Не может быть, – побледнела Аля.

Он взглянул удивленно:

– Не понимаю тебя.

– Да я же вам рассказывала: Наталья мне звонила – когда я еще в роддоме была. Кричала, что я разлучница. И что я ее всех сбережений лишила. Это как раз десятого июля было. Около половины седьмого. Она, значит, поговорила со мной, а потом…

Аля умолкла. Всхлипнула. Добавила растерянно:

– Но мне тогда совсем не показалось, что с вашей женой – что-то не то. Она говорила совершенно нормально!

– В том, Аленька, и беда, – тоскливо произнес стоматолог, – что на поверхностный взгляд с ней все в порядке. Она ведет дом, готовит, следит за собой, и периоды просветления могут у нее длиться чуть не до года. Но потом обязательно происходит (или она выдумывает) что-то. Самый крошечный повод, травмирующая ситуация. И ее реакция на проблему бывает совершенно непредсказуема. Р-раз – и дом подожгла.

Он поежился, обхватил плечи руками:

– Никогда не забуду: я вбегаю в квартиру, там все в дыму, стол кухонный пылает. А Наталья встречает меня счастливой улыбкой… Улыбается этак царственно: «Сейчас будем ужинать!»

– Какой кошмар, – сочувственно пробормотала Аля.

– Когда ее мания ревности охватывает, Наталья себя полностью контролировать перестает, – мрачно продолжал Николай Алексеевич. – Виктория Арнольдовна мне упоминала про записку за упокой твоей души. Думаю, это тоже Наташкины дела.

– Неужели?!

– Мы уже подобное проходили. Лет пять назад я на работу новую медсестру взял, и Наталья вообразила, будто я ею заинтересовался. Она тогда к гадалке отправилась, какой-то «черной колдунье». Та и научила заказывать молебен за упокой. И что записку нужно обязательно с фамилией писать, иначе не сработает.

– А вы откуда узнали? – ахнула Аля.

– Сама Наталья и призналась, – тяжело вздохнул он. – Устроила как-то ужин на фарфоре, при свечах. Я спрашиваю: «Что празднуем?» А она улыбается: «Поминки. По любовнице по твоей». И начала восхищенно описывать, как у медсестры руки начнут сохнуть, потом ноги…

Алю передернуло. Она со страхом поинтересовалась:

– И что было дальше?

– Экстренная госпитализация, – отозвался Николай Алексеевич. – В столицу, в институт психического здоровья я ее устроил.

– А медсестра? С ней что-нибудь случилось?

– Да нет, конечно. Проработала у меня в клинике больше года без единого больничного. А потом вышла замуж и уехала из Калядина.

– А Наталья ваша поняла: от одного колдовства толку мало, – горько вздохнула Алла Сергеевна. – Энтеровирус действительно куда эффективней, чем черная магия.

Взглянула на стоматолога с сочувствием:

– Но вы-то как?.. Почему все это терпите?!

Лицо его помрачнело еще больше.

– А что прикажешь мне делать? Сдать ее в психушку и начать новую жизнь? Извини. Не смогу.

– Да, конечно, – ужасно смутилась Аля. – Простите…

Ей больше совсем не хотелось в чем-либо обвинять Николая Алексеевича.

Но и никаких отношений с обаятельным стоматологом у нее не будет. Никогда. Это Аля теперь поняла совершенно точно.

* * *

Весь день после визита в ее квартиру незнакомца Галина Круглова посвятила уборке. С хлоркой вымыла ванную, тщательно отскребла, ошпарила кипятком бак, где лежала грязная одежонка Геннадия. Бросила в стирку покрывало с кровати, где гость лежал, и – на всякий случай, вдруг касался? – сменила постельное белье.

Начищала, драила яростно. А заодно – мозг-то, пока убираешь, свободен – в самой себе провела полную ревизию. До чего ж она, оказывается, докатилась. Настолько одинока, что бомжа в дом притащить готова. Да еще – вожделеетего. Никак не могла отвязаться от фантазии: вот Гена наваливается на нее всем сильным телом, прижимает к постели крепкими своими руками. И ей – не противно, не мерзко, но страшно и радостно.

Прежде – все бесконечные девять лет, что прошли со дня Митиной смерти, – Галина холила и пестовала свое одиночество. И только сейчас – спасибо алкоголику Гене – вдруг отчетливо поняла: Митенька, любимый сын,в своем раю вовсе не рад тому, что его мама заживо себя похоронила.

«У меня ведь и подруги были. И родня, пусть дальняя. А я всех разогнала», – с запоздалым раскаянием подумала женщина.

А главное, Галина поняла: ей самой, наконец, элементарно надоело —из года в год, из месяца в месяц переживать и пережевывать гибель сына.

Эта новая мысль испугала ее чрезвычайно. Она себя даже за руку ущипнула, укорила: «Да что же я за мать такая?!»

И, пусть еле на ногах стояла после яростной уборки, заставила себя дойти все-таки до магазина. Купила, как собиралась, муку и корицу для пирогов Митеньке. Только к полуночи закончила возиться с готовкой. А с раннего утра поспешила на кладбище.

Сидела на могилке, жевала булочку (сыночку положила лучшие, себе взяла подгоревшие). Честно рассказывала Мите о вчерашнем своем помрачении.Но удивительно: очень часто, когда разговаривала с сыном, ей казалось – он смотрит на нее со своей фотографии на памятнике обиженно, с укоризной. А сегодня мальчик ее любимый глядел радостно, беспечно. Не осудил, значит.

И по пути домой вела она себя неслыханно: в автобусе увидела смешного карапуза – улыбнулась. А когда вышла из метро, ноги сами собой занесли в парфюмерный магазинчик. Покупать помаду рука не поднялась, но туалетную воду – с легким, девичьим ароматом – приобрела. Едва свернула от станции в тихий переулок, где никого народу – не удержалась, раскупорила флакон, надушилась. Ей всего лишь пятьдесят два. Совсем не поздно выйти из монастыря.

Даже задумалась: не вернуться ли на работу? До Митиной смерти Галина трудилась в собесе. Когда случилась беда, взяла отпуск без содержания. А потом – смогла получить инвалидность по общему заболеванию и с работы ушла. До сих пор с Верочкиной, конечно, помощью прекрасно существовала на скромную пенсию. Хотя в собесе – а там по разным социальным делам бывать приходилось – ее каждый раз звали обратно.

«Почему бы и нет? – раскрылилась сегодня она. – До пенсии еще три года. Пойду, поработаю. Хотя бы с народом пообщаюсь, да и деньги не лишние. Может, ремонт сделаю. Или – поеду на море!»

И впервые мысль о том, что она поедет на курорт одна, без любимого сыночка, не отозвалась острой болью.

Да и с договором пожизненного содержания, что заключили с Верой Бородулиной, она, пожалуй, поторопилась. Да, подруга добросовестно поддерживала ее все эти годы, и отдать ей квартиру после своей смерти, конечно, не жаль. Только вот в чем закавыка. Умирать – по крайней мере в ближайшие тридцать лет – Галине решительно расхотелось.

«Вот проклятый бомж! – беззлобно подумала она. – Всю жизнь мою за какие-то пару часов перевернул!»

…В подъезд входила почти летящей походкой. Консьержка встретила ее осуждающим взглядом, и Галя широко улыбнулась в ответ.

А у порога квартиры, притулившись плечом к дверному косяку, ее ждал Геннадий.

Но как он сегодня выглядел! Чист, выбрит, подстрижен, в новехоньком костюме! С букетом пионов!

– Ой, – ахнула Галина.

Гена ухмыльнулся:

– Не ждала?

Протянул цветы, гордо молвил:

– Я ж говорил тебе: не бомж я никакой, просто вчера обстоятельства так сложились! Не поверила, что ли?

Она машинально отметила: зубов у него во рту не хватает, и ногти – подстрижены криво-косо. Но все равно: что за контраст с жалкой личностью, что спал в грязной луже!

Гена мазнул снисходительным взглядом по ее изумленному лицу, поинтересовался:

– Сегодня-то не погонишь? Я вон и принес кое-что, поляну накрыть.

Поднял с пола пакет, в нем зазвякали банки-бутылки.

Приблизился к ней вплотную, повел носом:

– Надушилась. Сладкая какая! – Подмигнул: – Меня, что ли, ждала?

Обнял. Уверенно, крепко.

Прежняя Галябы сейчас взвилась, оттолкнула. Заперла бы входную дверь на цепочку и все замки.

Но Галя изменившаяся вспомнила Митино веселое лицо, что поощрялоее сегодня с могильного памятника, и ответила Геннадию:

– Не ждала я тебя. Но видеть рада. Проходи.

* * *

И началось у Галины помрачение. Роман разгорелся – куда там до него нескольким торопливым, неловким встречам, в результате которых Митя на свет явился. Тот —Митенькин отец – ее поклонение лишь снисходительно принимал. А Гена ей сам поклонялся. Обожал ноги своей возлюбленной целовать (Галя смущалась ужасно). Устраивал – в их-то ох насколько не юные годы – романтику.Все, чего в юности не получила, она обрела сейчас: и ужины при горении свеч, и ванны с лепестками роз.

Отдалась страсти вся – слишком уж долго (считай, всю жизнь!) ограничивала себя и сдерживала. Ох и ухмылялись продавщицы, когда тертая жизнью тетка явилась в их магазин выбирать ярко-алое белье! Да еще Галя увидела стринги (даже не знала, что такой фасон существует!), нацепила на поджарый задок, взглянула в зеркало, стала от смущения под цвет красному белью. Но купила.

А Генка – неуемный! – еще и станцевать ее в обновках заставил.

И, покорной рабыней, она исполнила его желание.

Впрочем, не совсем уж потеряла голову. Во всем, что касалось любви,признала безусловное Генино лидерство. Но по жизни —не слишком-то ему повиновалась.

Геночка оказался – быстро поняла Галя – еще более непрактичным, чем она сама. Хотя руки золотые, это да. Всю ее бытовую технику расшевелил. Миксер, что раньше крутил еле-еле, теперь делал тысячу оборотов в минуту, конфорки на плите (три из четырех были сломаны) горели исправно. Даже телевизор еще советских времен, что пылился на антресолях, Галин любовник оживил за пару вечеров.

– Ты просто волшебник какой-то! – cмотрела она на него влюбленными глазами.

Он улыбался в ответ:

– Мне и дома со всего города вещи в ремонт несут.

И очень гордился, что денег за свою работу не берет принципиально. «Только натурой. Колбаски там если подбросят, курочку домашнюю. Ну или бутылку».

Выпить Геночка очень любил. Вел себя, когда пьяный, правда, мирно. И чтоб в грязи валяться – пока не повторялось. Но Галю очень тревожило, что каждый вечер на столе в обязательном порядке появлялась бутылка. И очень редко Гена ограничивался – как собирался – парой рюмок для аппетита. Раз в месяц примерно и вовсе срывался: пил как минимум сутки подряд.

Успокаивал Галю: «Не боись, я бухаю, только пока деньги есть! А кончатся – сразу за ум возьмусь!»

Вот уж сомнительное утешение!

Небольшие деньжата у Геннадия действительно имелись. Он со смехом рассказывал Гале, как их получал:

– Представляешь, в тот день ты меня выгнала, шмотки были мокрые, грязные! А я ж средства в нашем Сибирском банке храню, и филиал у него в Москве единственный. От тебя – на другом конце. Ну и что делать: потащился! От ментов в метро еле отбился: спасибо, уломал, отпустили. Являюсь в банк, а они вообще пускать не хотят. Упросил: возьмите паспорт, убедитесь: есть у меня счет и деньги на нем есть. Тогда только позволили зайти. Но, говорят, на диван не смейте садиться, он у нас химчистке не подлежит!

Гена отложил на черный день – Галя подсмотрела в выписке с банковского счета – совсем немного. И теперь разбазаривал накопления с удивительной легкостью. С удовольствием баловал ее икрой, дорогими конфетами. Покупал, будто девочке, мягкие игрушки. Уговаривал:

– Давай пока что поживем в свое удовольствие! Это ведь тебе самой в первую очередь нужно.

Галя не сопротивлялась. Она и покормить Гену, когда у него деньги кончатся, была согласна. На первых, конечно, порах.

Беспокоило другое.

Вера Бородулина приняла Геннадия резко в штыки. Увещевала Галю: «Как вы не видите? Он же вас за собой в пропасть тянет! Бездельник. Альфонс. И алкоголик хронический».

Возлюбленный тоже не оставался в долгу. Именовал Веру не иначе как стервой. А по поводу договора пожизненного содержания, что женщины заключили, просто рвал и метал:

– Галка, ну ты дура, что ли, совсем? С какой стати тебе свою квартиру совершенно посторонней тетке оставлять?!

И все доводы, что Вера, мол, ее лучшая подруга, рассказы, как та помогала-поддерживала, гневно отметал:

– Чушь несешь! Я своих дружбанов – если у них вдруг беда какая – тоже всегда поддерживал. Еду таскал, выпивку, выслушивал, возился, как с маленькими. Но ни у кого квартирыв обмен на свои услуги не требовал!

– Да Вера тоже ничего у меня не требовала, – в который уж раз объясняла Галина. – Я ей сама предложила. Понимаешь, сама!!!

– Ну а теперь – возьми свое предложение назад! Что ж, этот договор и разорвать нельзя? Да запросто! Пишешь претензию, что Бородулина свои обязанности по твоему содержанию не исполняет, и суд соглашение ваше расторгнет в два счета!

– Ген, ну не могу я так! Может, если только Вера по-хорошему согласится…

– По-хорошему? От жилья отказаться? Которое миллионов шесть стоит, не меньше?! Да никогда она не сделает этого. Нет, тут только по-плохому можно. Участкового, что ли, вызвать? Рассказать ему, что Верка тебя отравить пытается, чтоб побыстрее в наследство вступить?

– Слушай, Гена, – Галина уже начала закипать. – Тебя-топочему моя квартира настолько волнует? Тоже, что ли, хочешь лапу на нее наложить? Жениться – и после моей смерти унаследовать?!

– Как ты только говорить такое можешь! – обиделся Гена. – Я – по жизни бессребреник, чужого мне не нужно. Просто тебя, глупую, вразумить пытаюсь.

– Ладно, – тяжело вздохнула Галина. – Поздно меня уже вразумлять. Пусть все остается, как есть…

…Она еще раз заверила Веру Бородулину, что замуж за Геннадия не собирается и договор пожизненного содержания, заключенный между ними, остается в силе.

Подруга, впрочем, в ответ лишь усмехнулась:

– Ой ли?

– Явно какую-то гадость задумала, – убежденно заявил Гена, когда Галина пересказала ему разговор. – Убить она тебя хочет!

И с тех пор – когда Бородулина являлась, – не оставлял Галину одну.

Встречи, под его тяжелым, ненавидящим взглядом, превратились в пытку. Никаких больше воспоминаний о Мите – и вообще никаких разговоров. Вера быстренько выгружала продукты – и спешила из их квартиры прочь. Спустя какое-то время обязательно звонила, выговаривала Гале, что та связалась с хамом и что «от этого Гены можно ждать чего угодно».