Текст книги "Бойтесь данайцев, дары приносящих"

Автор книги: Анна и Сергей Литвиновы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Значит, он. Что-то он сам не хочет на макушку ракеты влезать, и чтоб ему под задницей триста тонн горючки зажгли! Тебя посылает.

– Брось, Владик! Ты такой правильный и такой скучный. У‑уу, хуже Провотворова.

– Ладно, но имей в виду: я против.

– Ну, тебя я спрашивать не буду.

– Я еще пока твой муж.

– А насчет «муж-не муж» – и развестись можно.

Владик глубоко вздохнул, сорвал в отчаянии с головы шапку-пирожок и пару минут шел рядом молча, отстранившись от нее. Разговор повернул совершенно не в ту сторону, куда он планировал. Можно сказать, в противоположную.

– Ладно, отложим эту историю, – вздохнул Владик. – Просто я хочу, чтоб ты знала: я против этих твоих планов. Но я о другом. – он подумал, что его программа-максимум, запланированная на сегодняшний визит: предложить Гале снова сойтись и жить вместе, вряд ли в нынешних условиях выполнима. Но вот программа-минимум, или деловая часть, вполне заслуживает обсуждения. И он продолжил: – Я как раз хочу, чтобы ты со мной НЕ разводилась, по крайней мере, официально. Я думаю и тебе, в свете подготовки к полету в космос, – слегка съязвил он, – подобное пятно в биографии будет ни к чему, но, главное, дело заключается в другом. Ты, наверно, слышала: у нас в Подлипках мощное строительство развернулось. Пятиэтажные дома один за другим лепят. Я нашу семью на очередь поставил. Представляешь, нам, с тобой и с Юрочкой, будет положена двухкомнатная квартира, отдельная, с собственной ванной, газовой колонкой! Санузел, правда, совмещенный – но как-нибудь перетерпим. Говорят, через три-четыре года очередь реально подойти может. А я еще планирую к Королеву на прием по личным вопросам пойти – все ж таки он маму мою помнит. Да и я не напрасно больше года на полигоне просидел – ускорит ведь главный конструктор очередь, как ты думаешь?

– То есть, – спровоцировала она, – пока я и Юрик проживаем с генералом, ты хочешь получить за наш счет жилье и наслаждаться там один, в двухкомнатной квартире?!

– Да нет же! Я такого не говорил!

– Как? Только что, по сути, сказал.

– Нет! Наоборот! Я предлагаю, – он выпалил то, что сперва рассчитывал высказать, потом от своего намерения отказался, а теперь вдруг выговорил, не думая и не беспокоясь о последствиях. – Я предлагаю забыть все плохое, что между нами было. И, слушай, уходи ты от своего Провотворова. Возвращайся ко мне. Зачем он тебе нужен? Он ведь старик! Будем жить снова вместе, с Юрочкой. Ему тоже нужен настоящий отец.

– А у тебя с той женщиной – все кончено? – спросила она почти наугад. До нее не доходило никаких слухов, однако год назад она видела Владика не в меру веселого и даже шального, и тогда твердо решила, что у него – роман.

– Да. Давно. И у меня сейчас никого нет.

– Значит, ты снова делаешь мне предложение? – почти смеясь, промолвила она.

– Можешь считать, что да.

– В прошлый раз был прыжок с парашютом и наследное бриллиантовое кольцо.

– А сейчас – пожалуйста. – Он преклонил перед ней в снегу одно колено и взял за руку в вязаной варежке.

– А кольцо? – совсем уж засмеялась она.

Тогда Владик быстро смастерил из фольги от фантика «Мишки косолапого» колечко, стащил варежку с правой руки Гали и надел его ей на палец.

– Спасибо, я подумаю, – величественно молви-ла она.

Лера

После встречи в «Пльзени» Мария Стоичкова из жизни Кудимовых исчезла. И не видела ее Лера (как и другие герои нашего повествования) больше никогда. Вдобавок никаких не поступало сигналов от главного противника: получены ли ответы? И как их расценили?

«Не дергайся, – сказал ей по этому поводу Пнин. – Они информацию твою съели, теперь проверяют. Решают, насколько тебе можно доверять».

В их следующую встречу – на той же конспиративной квартире – Лера решительно сказала (ей было гадко и стыдно от того, что между ней и Александром Федосеевичем в прошлый раз случилось): «Я не хочу, чтобы то, что между нами произошло, еще раз повторялось. Я замужем, и мне никаких левых приключений не нужно». Полковник на это ничего не отвечал, только пожал плечами. Ей казалось, что все миновало, бессовестный эпизод остался в прошлом и стал забываться, однако в следующую встречу Пнин, безо всяких предисловий, крепко обнял ее и стал раздевать – и она не нашла в себе сил противиться. А когда все кончилось, чувствовала себя одновременно и успокоенной, удовлетворенной, и грязной, подлой. Так повторилось и еще раз, через неделю, а затем Лера поняла, ругая и кляня себя, что ей это нравится, и она ждет этих встреч. Хотя непосредственно после каждой испытывает отвращение и к себе, и к своему новому сожителю – и даже к мужу, хотя Вилен здесь, видит бог, был страдающей стороной и совершенно ни при чем.

Виделись они с Пниным в рабочее время. Своему непосредственному начальнику в КБ Лера говорила просто: мне надо уйти – и убывала. Ведь Александр Федосеевич сказал, имея в виду ее окружение на работе: «Ты с ними построже. Я до них довел, что ты на нас работаешь. Потому тебя стали больше уважать и бояться».

– Зачем?! – возмутилась она. – Зачем ты им сказал? А вдруг среди них враг, и меня расшифруют?

– Я ведь не говорил им, – хмыкнул Пнин, – что ты подсадная утка для ЦРУ. Просто сказал, что ты – наша, и поэтому они должны тебе всяческое содействие оказывать. Подожди, еще по службе начнешь расти, как на дрожжах.

Лера вспомнила, что начальник стал на нее смотреть в последнее время с немым вопросом и некоторой опаской, и подумала: «И черт с ними! Пусть думают, что я стукачка. Для карьеры это даже полезно».

Разговор с полковником велся в кровати – той самой. Он продолжал свою «работу с контингентом», а заодно втолковывал девушке азы разведки: как различать и сбрасывать хвост, как надежно и безопасно оставлять сигналы и устраивать тайники. Упирал на личные примеры. В его речи то и дело проскальзывало: «Когда я был в Париже… в Вене… Стокгольме…» Лера про себя при перечислении иностранных столиц вздыхала, а потом спросила напрямки: есть вероятность, что она тоже в капиталистическом окружении окажется? И Александр Федосеевич ответил, как ей показалось, так же откровенно: «Есть. Если они, то есть ЦРУ, решат, что ты здесь, в Союзе, провалилась, и вывезут тебя на Запад. Но это будет совсем другая история, и говорить о ней пока слишком рано».

Почему она стала спать с Пниным? Если честно, физически это давало разрядку, которую она давно (а может быть, и никогда) не получала с Виленом. Но Лера его, конечно, не любила, не ждала с ним встреч и ни разу по нему не вздохнула. Хотя, разумеется, уважала его, как в своем роде начальника, авторитетного и много знающего человека.

А что Вилен? Он ничего не знал. Во всяком случае, Лера ему не говорила. Видел ли он ее изменившееся, довольное лицо, когда она в определенные дни возвращалась с работы, и с чем это связывал? А вот этот вопрос оставался открытым, и поднимать его Кудимова никак не хотела. Тем более что во всех прочих аспектах ее семейная жизнь протекала на пять с плюсом: отец и мама, и она с Виленом работали, прислуга Варвара стряпала и убиралась, по вечерам в субботу они время от времени посещали Большой театр – Лера сходила с ума по балету и молодой дерзкой приме Плисецкой.

Она уже стала привыкать к такой жизни и забывать, что должна нести крест двойного агента, когда Пнин, во время очередной их встречи на конспиративной квартире, сказал с дозой озабоченности: «Готовься. Кажется, американцы зашевелились».

Галя

Всех девушек-парашютисток выписали из госпиталя и велели ждать.

Галя вернулась на работу. Совершенно не хотелось, чтобы кто-нибудь в ОКБ узнал, куда она вербовалась. Да и нельзя было. Все на свете в Союзе было засекречено, а то, что касалось космоса, – втройне. Перед госпиталем начальству пришло письмо из центрального совета ДОСААФ, в котором просили предоставить товарищу Иноземцевой отпуск в связи с подготовкой сборной команды СССР по парашютному спорту к соревнованиям. Поэтому ни одна живая душа – ни подружки, ни мама – понятия не имела, как она провела последние три недели. Разве что Провотворов знал, в чем дело. И еще законный муж Иноземцев.

Секретность была ей на руку, потому что еще меньше желалось, чтобы кто-то проведал, что она пыталась – и потерпела неудачу. Несколько дней прошли в томительнейшем ожидании. Гале даже не мила была ни квартира в правительственном доме, ни генерал, вдруг отчего-то проникнувшийся к ней новой заботой. Только в присутствии Юрочки отпускало. В короткие часы послерабочего отдыха нянькать его, тетешкать, читать ему книжки, кормить, слушать новые словечки и прочий лепет было сущим наслаждением. Жаль только, что вечер так быстро кончался, и вот пора его укладывать и самой спать, чтобы завтра – на работу, из дома напротив Кремля, на метро и электричке, в Подлипки.

Но однажды Провотворов приехал со своей службы с загадочным, но весьма довольным, если не сказать торжествующим видом. Галя еле дождалась, когда выкатится к себе домой приходящая нянька. А та, как нарочно (и, видно, чувствуя что-то), долго копалась, словно не хотела сполна воспользоваться своим конституционным правом на отдых. Наконец, ушла.

Галя подалась к генералу.

– Иван, не томи! Что?

– Тебя отобрали.

– Боже, какое счастье! Неужели?!

– Но теперь, когда ты все всем доказала, самое время подумать, а нужно ли тебе это. – Генерал всячески избегал слов «космос», «космонавтика» и прочих, ведь практически не было сомнений, что столь режимный дом продолжает прослушиваться.

– Да ты шутишь!

– Дело мало того что рискованное, но еще и трудное. Например, всем вам, кандидаткам, придется уволиться со своей работы…

– Плевать!

– Галина! Не перебивай! И перестань использовать язык подворотен!

– О, не занудствуй, давай, говори же!

– Далее. Всех вас, кандидатш, призовут в армию. Будете носить форму. Ходить строем.

– Солдатами?

– Надеюсь, нет. Младшими лейтенантами.

– О, so beautiful! I will be the officer! I can`t believe!

– Что?!

– Я радуюсь так. На языке интеллигентных людей.

– Не знаю, надо ли радоваться. Ведь вас поселят в военном городке. Будете жить все вместе, вшестером в одной комнате, и проходить множество занятий и тренировок. Очень тяжелых и сложных, поверь мне. Мужики не выдерживают.

– А прыжки будут?

– Да, и много. И в самых сложных условиях. И с задержкой раскрытия, и на воду, и ночью. По полной программе.

– О, как прекрасно!

– А еще нам с тобой придется расстаться – по крайней мере, на время. Ты будешь жить в городке. Отлучаться только в воскресенье в увольнительные. И даже когда мы будем встречаться по службе – станем делать вид, что мы с тобой незнакомы. Ты готова?

Галя пристально посмотрела в лицо генерала.

– А ты – готов?

– Твое решение в данном случае главное. Я подчинюсь ему.

– В таком случае я – готова.

Промелькнула предательская мысль: «Может быть, товарищ генерал, ваша роль в моей судьбе заканчивается? Вывел меня на орбиту – в прямом смысле слова – и адью?» – но она постаралась отогнать ее. Нет, сейчас ее переполняла столь чистая, незамутненная радость, что даже не хотелось поганить ее меркантильными расчетами.

– Наконец, последний вопрос, – продолжил занудствовать генерал. – По порядку, но не по важности. И даже странно, что не ты его задаешь.

– Что будет с Юрой? – выпалила она.

– Да. Я, конечно, готов на то, чтобы он жил здесь, и даже буду оплачивать услуги няньки на круглосуточной основе – но согласись, это не очень удобно: мальчик днями будет с совершенно посторонним человеком, а я, хоть к нему и привязался, все равно формально тоже чужой, да и приходить сюда буду только вечерами. А ты, повторюсь, сможешь видеться с ним лишь по воскресеньям, да и то не каждую неделю: испытания, прыжки и прочее.

У Гали резко сменилось настроение, и даже слеза навернулась: и оттого, что не она первая, а генерал заговорил о ребенке; и потому, что она, выходит, никудышная мать, снова бросает малыша; и потому, что он, бедненький, снова остается один.

Но ответила она твердо:

– Я подумаю, как решить этот вопрос.

* * *

Она продолжала ездить на работу в ОКБ, но теперь с совсем иным чувством. Все внутри нее ликовало: неужели совсем скоро она покинет затхлый мир, где тетки-переводчицы корпят над английскими статьями про первые и третьи ступени? Неужто будет свист воздуха, солнце, весомая тяжесть парашюта и – новые товарищи вокруг? Неужели она опять выберется из тюрьмы, в которую себя заключила, и займется наконец тем, что любит? А там, впереди, может, ее будут ждать оглушительное, как лава, признание и всемирная любовь?

Но сначала надо было решить один вопрос. Юрочка. Бедный мальчик, вот и он превратился в «вопрос».

Слава богу, Иноземцев теперь не сидел на полигоне. Работал здесь, в Подлипках, на том же предприятии. Но в ОКБ трудились даже не тысячи – несколько десятков тысяч человек (сколько точно, никто из рядовых сотрудников не знал). Поэтому пришлось, чтобы встретиться, пойти на хитрость – напрямую звонить Владику она не хотела. Пару раз прошлась в столовую мимо корпуса, где он трудился. Когда столкнуться не довелось, придумала предлог, чтобы зайти в здание, где находилось рабочее место законного мужа. И вот он, собственной персоной, – в курилке на лестнице. Только уже не с покойным Флоринским, а с другими мужиками обсуждает что-то спортивное – кажется, шансы футбольной сборной Союза на чемпионате мира в Чили.

Увидел, обрадовался: «Галка! А я как раз думал тебе звонить!»

Они отошли в сторонку от кружка болельщиков.

– По какому поводу телефонировать собирался? – ласково заулыбалась она.

– Пока секрет. Ты сегодня вечером свободна?

– Как всегда. Еду домой к сыну.

– И к генералу? Ладно, отпросись у них на вечер. Мне есть что тебе показать. И о чем поговорить.

«И мне тоже, – подумала Галина, – но надо подготовиться: причесочка, маникюр, платье». Поэтому вслух сказала:

– Нет-нет, сегодня я никак не могу. Нянька уходит в семь, а Иван Петрович тоже вечно задерживается. Давай, м‑м, на будущей неделе?

– Ой, ну к чему столько ждать!

В конце концов сошлись на пятнице. Все-таки суббота впереди, укороченный рабочий день.

И вот в пятницу после службы они встретились. Галя, как планировала, успела освежить прическу и маникюр – ненавязчиво, чтобы не видно было, что готовилась. Все-таки одно из неоспоримых преимуществ жизни в доме для советской элиты – возможность иметь лучших дамских мастеров. Тут даже никакого вмешательства генерала не понадобилось, соседки поделились. Плюс пальто с меховым воротником из двухсотой секции ГУМа – оно село на нее как влитое. Словом, Галочка выглядела, как тогда говорили, на все сто. Взяла Владика под руку. Услышала за спиной шепоток: «Наша-то опять к мужу вернуться, что ли, решила?»

Вместе с законным супругом они прогулялись по улице Коминтерна к электричке. Казалось, совсем недавно они сюда ездили перед грибной охотой, ночевали у Флоринского. А теперь – Юрий Васильевич погиб, Жанка убита, Радик на Камчатке. Вилен с Лерой отдалились так, что их не слышно.

– А что с квартирой Флоринского? – спросила Галя.

– Там живет Нина, его последняя. Оказывается, они были расписаны, а она – прописана там.

– А ты – его сын. Тоже на квартиру имеешь право.

Иноземцев поморщился:

– Ой, Галя, не ждал я, что ты станешь такой частной собственницей.

– Конечно, ты бессребреник – жди в очереди десять лет, когда новый дом на предприятии построят.

– Не десять лет, а обещают очень быстро. Я бумаги собрал, на очередь нас поставил. К Королеву только пока не выбрался.

Она махнула рукой. Иноземцев – не Вилен. Он махинировать, ловчить не любит и не умеет. Сходить к главному конструктору, поплакаться – потолок его способностей. Но ведь и она, если признаться, такая. Просто ей выпал счастливый билет – в лице генерала. А теперь второй – отличное здоровье и как следствие – отряд космонавток. Да вот только счастливые ли они, если разобраться, оба этих билета? И куда может завести ее эта орбита? На минуту стало зябко.

В электричке было тесновато – рабочий люд возвращался из Подлипок в Москву.

На Лосиноостровской Владик неожиданно потащил ее к выходу. С недавних пор, и пары лет не прошло, здешние места, подмосковный город Бабушкин официально вошел в состав Москвы. Они скоро миновали парадную улицу, где возвышалась пара-тройка монументальных сталинских домов с высокими потолками. Началась подмосковная патриархальность: деревенская улочка с рядами изб, в морозное вечернее небо поднимаются дымы. Рядом сараюшки, бараки, сушится на растянутых веревках белье. «Не дай бог он снова приведет меня в избенку – как мы жили с ним в Болшеве», – Галя уже догадалась, что супруг ведет ее осматривать новое съемное жилье.

Однако и в Бабушкине кипела стройка. Как по всей Москве, возводились жилые пятиэтажки – правда, тут не блочные, а из силикатного кирпича. Наконец, Иноземцев, с явной гордостью, привел ее в четырехэтажный сталинский дом. Уютный двор и высокие потолки, две комнаты. Мебель, с чужого плеча, явно еще дореволюционная. На кухне газовая колонка. Имелась и ванная – правда, изрядно ободранная. По сравнению с холодной дачей в Болшеве это, конечно, был громадный шаг вперед. Но если мериться с правительственным домом напротив Кремля – никакого сравнения. И Галя впервые подумала: а как она сама теперь воспримет жизнь в военном городке, в полку подготовки космонавтов? Как сказал генерал, по сути – в общежитии? Ну, ничего, в обратную сторону она быстро привыкнет. Двадцать пять лет в спартанских условиях прожила, за два года в роскоши не успела испортиться.

Иноземцев к визиту подготовился. Достал из холодильника коньяк (бедненький, ему и неведомо, что коньяк не водка – его следует пить теплым). Нарезал толстенными ломтями колбасу и сыр. Сделал пару бутербродов с паюсной икрой. Разлил огненный напиток по рюмочкам. Спросил испытующе:

– Ну, поздравишь меня с новосельем? – А между строк читалось: «Не хочешь ли ты ко мне сюда вместе с нашим сыном переехать?»

– Поздравляю. – Они чокнулись. – Отличная квартира, – покривила душой она.

– Представляешь, я ее на год вперед снял, – похвастался он. – И оплатил. У меня после полигона денег куры не клюют. Ведь больше года и зарплата шла, и командировочные платили. А на что там, на техпозиции, тугрики тратить? Спирт и тот бесплатный.

– Молодец, – похвалила она, почти не кривя душой. – Я всегда знала, что ты хозяйственный.

– Так возвращайся, – сказал он немедленно, без интриги.

– Посмотрим, – ускользнула она. – Давай лучше поедим, я после работы.

– А я? – усмехнулся он.

Они выпили еще по рюмке, и он поставил на радиоле запись «на костях» – то есть на рентгеновской пленке. Какой-то рок.

– Я соскучился по сыну, – снова начал Владик.

– Так почему не приезжаешь с ним повидаться? – усмехнулась она.

– Ну, там все чужое. И генерал твой. Я не хочу так любить Юрочку – дистанционно. Лучше вы с ним давайте приезжайте насовсем сюда.

– Хочешь, я верну тебе его – одного? Без себя?

– Что ты имеешь в виду?

И тут она пересказала свои новости: отряд космонавтов, она идет служить в советскую армию.

Владик схватился за голову и весь скривился: «Боже мой! Что ты творишь!» Галя постаралась быть легкой:

– Зато исполнится твоя мечта. Ты сможешь жить со своим сыном.

– Как ты себе это представляешь? Я ведь работаю!

– Есть детский садик. Я думаю, генерал сделает так, чтобы Юрочку приняли без очереди.

– А забирать его? Отводить туда? У меня ненормированный рабочий день, ты понимаешь?!

– Генерал обещал оплачивать ему няньку.

Иноземцев взорвался:

– Да что ты все: генерал, генерал!

Она того и ждала:

– Ну, тогда решай эти вопросы сам.

– А ты – устраняешься? – зло глянул он на нее. – В космос собралась?

Галя дернула плечом:

– Хочу использовать жизненную возможность, раз уж она представилась. А не погрязать навек в бюро научно-технической информации.

– Гадина ты, – вдруг с тоскливой безнадежностью проговорил Владислав. – Просто гадина. Шлюха натуральная! – припечатал он.

– Да? – она сузила глаза. – Ты так считаешь? Только имей в виду: от хороших мужиков бабы не гуляют.

А он в ответ вдруг ударил ее по щеке. Это было так неожиданно – никогда муж не бил ее – и так больно, что Галя заплакала. А Иноземцев, вместо того чтоб утешить, вдруг схватил ее за плечи и стал трясти с криком:

– Я из тебя эту дурь-то выбью! Ишь, космонавткой решила заделаться! Да ты очнись, посмотри на себя! – И она заплакала еще горше. А он злобно толкнул ее на диван – да, тут, в гостиной, еще и диван имелся, огромный, массивный. Она упала навзничь, а он повалился на нее, впился в губы поцелуем и стал срывать с нее одежду.

…Когда все было кончено – по правде сказать, разочаровывающе быстро, – он отвалился и пробормотал: «Прости. У меня больше года не было женщины».

– Да? – сказала она. – Ну, раз так, у тебя должно остаться сил на вторую попытку.

Владик захохотал и сжал ее в объятиях.

Наши дни.

Галина

Какие хорошие, какие классные все они были! Она с тех пор не видала ребят (и мужчин) лучше. Пусть все, как на подбор, маленькие и худенькие. Точнее, именно на подбор – каждый грамм веса, доставляемый на орбиту, на счету. Но какие же они были все умные, остроумные, веселые, галантные! А Юра Самый Первый и Гера Второй – так и вовсе звезды! С кем бы их сравнить по популярности? Ни с кем не сравнишь. Куда там нынешнему Ди Каприо или Джорджу Клуни! Их знали – все. И в лицо, и по фамилиям. На всех континентах, во всех странах. А тут они – вот, рядом. Можно посмотреть в глаза или даже потрогать за руку.

Не случайно, когда их, девчат, впервые привезли в будущий Звездный городок (а тогда безымянную воинскую часть на станции Чкаловская) и привели в столовую, и туда пришел первый отряд космонавтов, а среди них Юрка и Герка, Валя Маленькая, помнится, уронила вилку. Она потом рассказывала, что это оттого, что она увидела помидор. Для советского человека это тоже было чудом: в начале апреля – настоящий, не консервированный, помидор. Но большим чудом был все-таки Юра Первый, который совсем рядом – и нисколько не чинится, не дерет нос.

А остальные парни – к тому времени их, не летавших, оставалось в отряде человек пятнадцать, тоже изо всех сил тянулись, чтобы не ударить в грязь лицом и выделиться на фоне звездных коллег. Гришка Нелюбин и Алеша Блондин вовсю хохмили. Паша Хохол пел, Гриша на гитаре играл. Алеша Блондин и рисовал вдобавок. Потом они все – точнее, почти все – ухватят свой кусочек великой славы. Но никто не будет известен так, как Юрка Самый Первый. Да и если отвлечься от всемирной, испепеляющей известности, он, согласимся, самым лучшим среди них был. Не случайно его первым и выбрали. Всегда и во всем умевший найти что-то положительное и веселое. Позитивное, как сказали бы сейчас. Милый и обходительный со всеми. Гомерически остроумный.

Ах, Юрка-Юрка, как же ты рано и нелепо ушел!

Да и девчата были, признаемся, хороши. Валя Большая или Валя Первая, как символически и пророчески ее называли, Валя Маленькая, Ира, Жанна, Таня. Вместе с ними Галя чувствовала тогда, что попала в свою среду. Живет своей жизнью. Проживать в квартире с паровым отоплением, накапливать гардеробы и даже воспитывать сына – было тогда немодно, неинтересно. Не в тренде, как бы сейчас сказали. А в тренде было – ютиться в палатке, на переднем крае, как в фильме «Девчата», вместе с подругами. Делать для Родины что-то важное и полезное – а разве может быть что-то полезней и важнее, чем освоение космоса? Любая девчонка в Стране Советов позавидовала бы ей тогда и мечтала бы оказаться на ее месте. А им, шестерым, – повезло. Ох, как же им повезло! Потому что парашютистки. Потому что все в порядке оказалось со здоровьем.

Правда, ей лично протекцию составил генерал, и эта заноза тогда свербела, колола – однако она думала и надеялась, что никто больше в жизни не узнает, что у нее с Провотворовым что-то есть. Ах, Иван Петрович, Иван Петрович, какое же у тебя непомерное самолюбие оказалось, какая странная идея тебя посетила: сделать свою любовницу женщиной-космонавткой! Зачем тебе это нужно было? Чего ты хотел? Чтобы все поклонялись мне, а ты в уголку стоял и наполнялся гордостью: ведь я, мол, все это устроил? И неужели ты не понимал, что с тех пор, как я окажусь в компании молодых, прекрасных, умных людей, мне к тебе уже не будет возврата?

Генерал Провотворов

Перед прибытием женского контингента он лично собрал весь отряд космонавтов. Настроил на нужный лад. Провел с ними беседу. Сказал: «Если я узнаю, что кто-то из вас с девушками заводит шашни, – пеняйте на себя. Вылетите из отряда со свистом. На Дальний Восток служить поедете! Это я вам обещаю. Вы у меня, практически все, товарищи женатые. Они, практически все, девчата незамужние. Вот и сами себе сошьете, если что случится, дело по служебной и партийной линии. За аморальное поведение. Партбилеты, у кого есть, на стол положите. А тем, кто не летал, гарантирую: никакого космоса не увидите как своих ушей. Так что смотрите: держитесь от девчат подальше. Ни шуточек, ни разговорчиков вольных! Ни тем более чего похуже. Лично следить буду и ни малейших нарушений не потерплю. Ясно вам?» Заставил три раза по уставу ответить, поправлял: «Так точно, товарищ генерал-майор!» Ну, пусть теперь только попробуют. Я предупреждал.

Его, конечно, больше всего одна из девушек волновала. Но и остальных он имел в виду. Не хватало ему тут аморалки. Девчата все красивые, парни умные, бравые. А двое из отряда так вообще – в ореоле славы вселенской. Юру хоть немножко поправили за тот его прыжок из окна в Форосе, приутих. А Герман Второй распоясался, никакого сладу. То дорожное происшествие на собственной «Волге», то езда в нетрезвом состоянии, то с журналисткой, видишь ли, по лесу гуляет, секретные документы теряет. И приструнить надо – а как приструнишь, если он на разрыв: все вокруг – трудовые коллективы, воинские части, пионеры и школьники, дипломаты, страны и народы – только и просят: дай нам космонавта, устрой с ним встречу!

А Юра Самый Первый в другом подкузьмил: когда на мандатной комиссии стали утверждать списки женского отряда, сказал: «Я категорически против, чтобы в отряд брали женщин, у которых есть мужья и дети. Дело наше не только трудное, но еще и опасное. Нельзя рисковать тем, что ребенок останется без матери». Пришлось ему возразить: «А если без отца? У вас, из первого отряда, у всех почти детишки имеются». А он: «Это совсем другое. Отец погибнет – мать воспитает. А когда мамы молодой не станет, совсем будет нехорошо. И перед миром неудобно». Пришлось Провотворову лично и отдельно уговаривать Королева и других членов комиссии, чтобы Галку и еще одну женщину, обремененную наследником, в отряд взяли.

Ладно, пусть служит. А как ее в космос пристроить – и надо ли вообще это делать – мы еще поглядим.

Пицунда (Абхазская АССР, Грузинская ССР).

Хрущев Никита Сергеевич

Временами на него накатывали приступы неконтролируемой ярости. Хотелось просто, как говорилось в довоенном фильме «Волга-Волга», рвать и метать. Своих-то плебеев, Леню, там, Брежнева или Фрола Козлова, он быстро отвык стесняться. Да и для дела было полезно. Они после приступа начальственного гнева лучше начинали вертеться.

Но вот иногда требовалось сдержаться. Перед заграничными дипломатами и журналистами, будь им пусто. Или перед своими учеными.

Ученых Никита Сергеевич очень уважал. Настоящих, конечно. Не тех, что вроде Лысенко ему ветвистую пшеницу с безграничными урожаями обещают – да никак не дадут. Или всяких там генетиков, что в крошечных дрозофилах еще более мелкие наследственные метки считают. Шарлатаны. Иное дело ученые настоящие. Что дали ему, всей стране и всему делу мира и социализма надежный ракетно-ядерный щит. Да, щит. Но не только щит, но и меч. Благодаря чему СССР может не склоняться перед силами империализма и реакции, а, наоборот, диктовать заокеанским ястребам свои условия. Да! С творцами ракетной и ядерной техники следовало обходиться со всей осторожностью, осыпа́ть их наградами и привилегиями, интересоваться нуждами и выполнять просьбы. А если они тебя в чем-то вдруг разочаровали? Если как раз в их адрес хочется рвать и метать?

Ну, ничего. Это как раз тот случай, когда ярость свою не только можно, но и нужно засунуть в карман, куда поглубже. При душегубе ведь он столько лет держался, ни разу не сорвался. Все только: «Да, товарищ Сталин, так точно, товарищ Сталин, все сделаем согласно вашим мудрым указаниям, товарищ Сталин». И ни разу не позволил себе не то что гнева – легкого недовольства. А позволил бы – не был бы сейчас ни предсовмина, ни первым секретарем ЦК. Шлепнули бы в подвале Лубянки.

Никита Сергеевич закончил ежеутреннее плавание в бассейне с морской водой в своей резиденции в Пицунде. На воде он держался плоховато, поэтому использовал красный резиновый надувной круг собственной конструкции.

Хорошее место – эта дача! Опять-таки, по его собственному распоряжению построенная – приходилось архитектору указывать, что делать, где и как. Все приходилось самому!

Зато в феврале, когда в Москве мороз и слякоть, приятно выехать на юг и поруководить страной отсюда. Тем более что все средства связи имеются, и «вертушка», и спецпочта, и фельдъегеря. А когда надо лично с кем вопрос обсудить – пожалуйста, можно вызвать, кого хочешь.

За время плавания ярость маленько улеглась. Бассейн все-таки очень приятное место, товарищи. И тут может возникнуть вопрос: вот он, Никита Сергеевич, лично обещал полгода назад, на двадцать втором съезде партии, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Плакаты повсюду висят по этому поводу, лозунги. Значит ли это, спросят скептики и маловеры, что каждому будет тогда доступен личный зимний бассейн? И в любом селе, значит? И в каждом микрорайоне? И в пустыне? И в условиях вечной мерзлоты? Но на этот ехидный вопрос следует ответить – и мы ответим! – так: коммунизм – это полное удовлетворение все более растущих потребностей советских людей. Если у человека нет потребности в бассейне – у бабки какой-нибудь, то есть, простите, у пожилой гражданки из села Ровеньки, – то зачем ему, то есть ей, бассейн? Проживет и без бассейна! А ежели молодым парням и девчатам, нашим прекрасным советским комсомольцам, захочется плавать в бассейне – тогда что же? Экскаватор им дадим, лопаты, бетон, фонды, плитку – артезианскую скважину пусть выкопают, ложе бассейна выроют, плиткой обложат. И пусть потребности свои в бассейне удовлетворяют. Коммунизм – это молодость мира, товарищи, и его возводить молодым!

Да, далеко мысли от факта, вызвавшего недовольство, улетели. Ну, и слава богу. Злость внутри съежилась, померкла. Она сейчас как раз и ни к чему. Ярость плохой советчик и подсказчик. Нужные люди к нему сейчас придут. Уважаемые. Очень для Советского Союза полезные.