Текст книги "Любовница не по карману"

Автор книги: Анна Данилова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

14. Алик

Этот букет просто убил меня. Я знал, конечно, Федора, знал, что он способен на безумные поступки, чтобы только произвести впечатление на девчонку, но все эти безумства ограничивались ночными вылазками в парк, где он специально прихваченными садовыми ножницами срезал цветы с клумб, или же проникновениями на чужие дачи, которые он выдавал за свои владения и где на правах хозяина устраивал романтические ужины при свечах. Знал я, насколько небрежен он в вопросах, касающихся денег (хотя в последнее время под моим нажимом ему удавалось иногда скопить немного для своего уже ставшего историческим ремонта). Но этот букет превзошел все мои даже самые дерзкие предположения по поводу того, как он станет обхаживать Зою.

– Ты с ума сошел! – кричал я ему в трубку на следующий день. – Ты угробил кучу денег на этот веник?! Зачем?!

– Старик, – спокойно возражал мне Федор, – твоя мачеха – не какая-то там парикмахерша, на которую может произвести впечатление букет из трех красных гвоздик. Она женщина роскошная, знающая себе цену, поэтому и первый мой шаг должен был поразить ее в самое сердце!

– Да ты меня поразил в самое сердце! – воскликнул я. – Если это был твой первый шаг, то что последует за ним? Потратишь все мои деньги на бриллианты для моей мачехи? Все, прекращай, я даю отбой! Возьми себе пятьсот долларов и верни мою карту. Я уже понял, что это идиотский план. И пусть уже мой отец и мачеха живут себе спокойно.

– Но ты же сам хотел ее проверить на вшивость, – тихо, но твердым голосом проговорил он. – Дай мне еще немного времени, и ты увидишь, что она будет моей.

– Что-о-о?! Да ты с ума сошел! Нет, ничего такого не надо. Я и сам не знаю, что на меня нашло, когда я тебе обо всем этом рассказал, поручил… не надо, слышишь?

– Дело в деньгах?

– Нет, не в деньгах. Если понадобится, я возьму у отца еще денег…

Мне не хотелось, чтобы Федор подумал, будто я жмот. К тому же мне на самом деле ничего не стоило попросить у отца денег. Он дал бы мне любую сумму. Другое дело, что я никогда не злоупотреблял его добротой. Да и вообще у меня как бы и так все было.

– Старик, а что ты скажешь, если я признаюсь, что влюбился в твою мачеху? – Эти его слова я вообще едва различил. Подумал даже, что они мне почудились, послышались.

– Не дури. Этого не может быть! У вас же большая разница в возрасте. Ей тридцать недавно исполнилось. А тебе – двадцать. Десять лет разницы!

– Ты же и сам знаешь, что она выглядит моложе.

– Ты что, решил разрушить семью моего отца?! Говорю же тебе – даю отбой! Забудь ее! Подумаешь, подарил цветы. И что дальше?

– А что с твоим отцом она никогда не будет счастлива как женщина, ты понимаешь? Ты же сам рассказал мне, что…

– Федор, ты что, спятил?! Да, я поделился с тобой, но моей целью было не разлучать их, а, наоборот, сделать так, чтобы отец приревновал ее, чтобы…

– Да помню я все, помню, не кипятись! Ну, не со мной, так с кем-нибудь другим она ему изменит. К тому же я не собираюсь на ней жениться, у меня ничего нет, я не могу ей ничего предложить.

– Ну, слава богу, ты хотя бы это понимаешь, – вздохнул я. – Федор, так мы с тобой договорились?

– Нет. Я должен лично убедиться, что она счастлива с твоим отцом. Если же нет, то у меня и руки будут развязаны. Я верну твою карту, не бойся… Но сначала позволь мне все-таки предпринять по поводу Зои более решительные действия.

– Какие еще действия?!

У меня внутри все похолодело, волосы на голове зашевелились, словно я увидел чудовище. Оказывается, я и не знал совсем Федора! Не знал, на что он способен.

– Федор, прошу тебя, не дури. Оставь ее в покое! Ну, хочешь, я дам тебе тысячу долларов?

– Старик, ты что, собираешься меня купить?

Я отключил телефон. Меня затрясло. Я понял, что совершил непростительную глупость, и теперь надеялся только на то, что Зоя воспримет ухаживания Федора со свойственным ей юмором и уж точно не подпустит его к себе.

Федор позвонил мне ближе к вечеру, попросил о встрече. Мы опять встретились в пивном баре. Я его едва узнал в новом, до пят, черном плаще. На шее – очень красивый, модный бордово-золотистый шейный платок. Темные, почти черные, бархатно-янтарные глаза горят, светлые кудри развеваются… Девушки, сидевшие в баре, как мне показалось, чуть не свернули свои хрупкие шейки, провожая его восхищенными взглядами.

– Не бойся, я купил все это не на твои деньги, – сказал он, опережая мой вопрос.

– Ремонт решил перенести на неопределенное время? – холодно усмехнулся я, чувствуя, что столкнулся с предательством.

– Да. Как ты догадался?

– Скажи, ты что, с ума сошел?! Ты это серьезно? Насчет Зои?

– Да.

– Может, вы с ней уже встречаетесь? – У меня даже дыхание на миг прервалось.

– Нет, но скоро, думаю, встретимся.

– Что мне сделать, чтобы ты остановился? Для тебя же это так, спорт… Федор, ты мой друг, и я прошу тебя – оставь в покое Зою!

– Я не могу. Ты что, сам не видишь, что она несчастлива с твоим отцом?

– И что? Что ты намерен предпринять? Сделать ее своей любовницей?! Превратить ее налаженную, чистую жизнь в кошмар? Заставить ее обмануть моего отца? Ты же все равно не сможешь ее содержать… Или ты собираешься отправить ее на работу?

– Слушай, успокойся. Я все обдумал. Я продам свою квартиру, куплю что-нибудь в другом районе, а на разницу мы приобретем новую мебель, начнем новую жизнь… Я ведь уже нашел работу, мне, правда, еще не дали зарплату, но будет…

– Вы что, уже обо всем договорились?

– Нет, она еще ни о чем не знает. Но скоро все узнает. Я влюблен, понимаешь?! Я перестал спать, у меня аппетит пропал! Со мной, старик, еще никогда ничего подобного не было! И я счастлив!

– Федор, умоляю тебя, остановись! Оставь ее в покое, прошу тебя…

– Слушай, Алик, ты так говоришь, словно я насильно заставляю ее встречаться со мной. Еще никто ничего не сделал. Она знает, что нравится мне, и все. И доказательством этому был букет, из-за которого ты меня чуть не растерзал. Все остальные расходы я беру на себя. Если понадобится, я найду, где взять деньги.

– Ты уверен, что и она полюбит тебя? Федор, нельзя же быть таким самоуверенным!

– Да ни в чем таком я не уверен! Но я буду добиваться ее любви. Был бы ты хорошим другом, дал бы мне взаймы. Продам квартиру – отдам тебе долг.

Я не верил своим ушам! Я не знал, как себя вести, что ему сказать, чтобы остановить его. Он тогда выглядел как сумасшедший. Признаться, прежде я никогда не видел, чтобы человек был так влюблен – он окончательно потерял голову. Возможно, он был счастлив, как никогда раньше. И теперь, когда его нет, мне кажется, что я тоже скоро не выдержу, мой мозг не вынесет такого напряжения… Хотя нет, мой мозг все это выдерживает уже в течение нескольких месяцев. Огромная тяжесть – чувство вины – давит на меня. Ведь не случись того памятного разговора в баре, не попроси я своего лучшего друга приударить за Зоей, ничего бы и не было. Он спокойно готовился бы к экзаменам в университет, работал бы, копил деньги, покупал краску и гипсокартон, клеил бы обои в своей квартире, встречался с девушками, болтал со мной по телефону… он был бы жив, вот что главное. А что вышло? Куда покатился бильярдный шар моего идиотского плана? Страсть (никакая это была не любовь!) к моей мачехе разрушила – окончательно – все нравственные принципы моего друга и толкнула его на преступление. Мой друг, вхожий в наш дом, похитил у меня ключи, пробрался в нашу квартиру, открыл сейф (благо ключ от него тоже был в этой связке) и собирался украсть все деньги. Он прекрасно знал, что мой отец собирается покупать дом и деньги, огромная сумма наличных, лежат в сейфе. Если бы мне когда-нибудь сказали, что Федор способен на это, я бы убил этого человека! Но это он, он появился в нашей квартире утром, уверенный в том, что никого нет дома (я был в университете, Зоя лежала с анемией в больнице, а отец поехал на работу), вошел, тихо ступая, пробрался в спальню, где стоял этот старый металлический, привезенный с отцовской работы, списанный сейф, открыл его… Он не мог знать, что отец в это утро не пошел на работу, у него разболелось горло и я велел ему остаться дома. Когда Федор вошел в нашу квартиру, отец как раз снимал сухое белье в лоджии. С ворохом белья в охапке он пересек гостиную и отправился в спальню. Он был в толстых носках и шел неслышно. Приблизился к двери и увидел человека, открывавшего сейф. Пятясь, отец добрался до гостиной, бросил белье на диван и направился в кабинет, открыл ящик письменного стола, взял пистолет, который он держал заряженным с прошлого года, когда в нашем подъезде обворовали сразу три квартиры, вошел в спальню, направил дуло пистолета на вора и сказал: «Руки вверх!» Как в кино. Он потом сказал, что весь дрожал, у него даже зубы стучали. Мой отец никогда не служил в армии, и его опыт обращения с оружием ограничивался стрельбой по консервным банкам за городом в лесу. Грабитель повернулся, уронил пачку денег на ковер и очень быстро извлек из кармана куртки свой пистолет. И прежде чем – как рассказывал мне отец – выстрелить, он упал от пули, выпущенной из пистолета моего отца. Да, мой отец выстрелил! Он оказался решительнее, чем можно было предположить. Звук выстрела был оглушительным. Отец говорит, что до сих пор иногда слышит этот звук… И удивительно, что полицейские, приехавшие по сигналу одной из наших соседок, позвонив в нашу дверь и задав дежурные вопросы – не слышали ли мы чего-нибудь, например, звука выстрела, – ничего не заподозрили…

В момент убийства я был в университете. Меня вызвал отец. Он позвонил мне и сказал, что случилось несчастье и мне нужно срочно вернуться. Это дело жизни или смерти. Помнится, я спросил его – все ли с ним в порядке? Жива ли Зоя? И он сказал, что все живы, но я все равно должен срочно приехать и никому ничего не говорить. «Уходи из университета и по дороге ни с кем не разговаривай! И не бери телефонную трубку. Все, я жду тебя».

Испуганный и заинтригованный, я приехал и буквально влетел в квартиру. Вернее, отец поджидал меня возле двери, и стоило мне выйти из лифта, как дверь открылась, и отец буквально втянул меня в дом.

– Па, что случилось?

– Я убил вора. Он мертв. Лежит в спальне.

Отец был совсем белый. Щеки белые, нос белый. И только глаза у него горели. Горели и слезились.

Я сразу понял, что это Федор, увидев куртку. Это была его рабочая куртка, и еще шапка, в ней были проделаны прорези для глаз, зеленая, с белым орнаментом, лыжная. Я очень хорошо знал эту шапку, связанную Федору его бабушкой Маргаритой Аркадьевной. Федор не раз одалживал мне ее, когда мы с ним ходили на лыжах. Правда, сейчас эта шапка была наполовину пропитана кровью… Отец угодил ему в висок…

Один Бог знает, что меня удержало – я не сказал отцу, кого он убил. Мысли мои метались как сумасшедшие, пока я смотрел на расплывшееся на ковре темное пятно крови, вытекшей из пробитой головы моего лучшего друга. Я уже видел отца, которого допрашивает следователь – курит непрерывно и допрашивает. Четко видел эту картинку. У моего отца в этой воображаемой картинке-эпизоде был очень виноватый, убитый вид. Следователь спрашивает его: вы знали, кто этот человек? Вы знали, что его зовут Федор Белов?

И мой отец крутил головой и говорил: нет, я ничего не знал, не знал… «А вы знали, что он является любовником вашей жены?» Отец смотрит на следователя, и лицо его еще больше вытягивается и становится из белого зеленым. Какой еще любовник? О чем вы?!

И еще мне подумалось тогда, что так не бывает. Что человек, которого я так и не остановил в его отношениях с Зоей, выпал из этой жизни, как ненужный элемент. Как лишний персонаж. Словно по заказу. Мысль эта была преступна и отвратительна, она отвечала самому циничному высказыванию, известному человечеству: нет человека – нет проблемы.

Рыдания застряли в моем горле, я задыхался от переполнявших меня чувств по отношению сразу к двум любимым мною людям – к Федору и к отцу. Федор был уже мертв, и никто никогда не увидит его темных глаз, розовых щек и ослепительной улыбки. Да и волосы его, выбивавшиеся из-под надвинутой на глаза шапки, тоже никого больше не приведут в восторг. Отец же будет всю жизнь изнемогать от чувства вины перед тем, кого он лишил жизни. Боже, подумал я, какое же счастье (если это слово вообще уместно здесь), что отец не понял, кого он убил! Для него этот парень в потертой куртке и зеленой лыжной шапке с прорезями – простой вор. Даже опасный, поскольку он был вооружен. Пистолет Федора (он оказался игрушечным и не мог бы послужить оправданием действий отца, застрелившего вора) валялся рядом с телом на ковре.

Мне следовало принять решение, на какое не был способен мой отец. Я видел: он растерялся и готов немедленно позвонить в полицию и признаться в содеянном. Мне же предстояло: первое – не дать отцу понять, что он убил именно Федора, второе – не допустить, чтобы отец признался, и третье – сделать все возможное и невозможное, чтобы об этом убийстве не узнала Зоя.

– Значит, так, – сказал я твердым голосом, беря отца за руку и больно сжимая ее. – Слушай меня внимательно! Мы избавимся от этого парня. – Я кивнул в сторону трупа. – Ты не должен оказаться за решеткой только потому, что защищался. Мы ничего не знаем – кто этот человек и все такое прочее… Но я знаю, что если есть шанс скрыть все, то надо это сделать. Мы спрячем тело, я помогу тебе. Уверен: звук выстрела слышали соседи, среди них есть такие типы, они непременно доложат в полицию… Поэтому для начала надо спрятать труп под кровать, свернуть рулоном ковер и спрятать его на балкон, к примеру. Конечно, мы рискуем, ведь звук выстрела вылетел из нашей квартиры. Но не забывай, что ты профессор, ученый, на тебя меньше всего подумают. Рядом с нами живет семья, у них дети-подростки, мальчики, мягко говоря, не очень-то спокойные, сколько раз они стреляли петардами, пугали соседей, помнишь? Возможно, кто-то предположит, что выстрел раздался именно в их квартире. Посуди сам. Нас здесь трое: ты, я и Зоя. Если мы все живы, кому же в голову придет, что застрелили кого-то именно в нашей квартире? Но даже если предположить, что полиция отреагирует на звонок соседей и пойдет по квартирам, позвонят в нашу дверь… Мы откроем и скажем, что оба были на работе…

– Нет-нет, – встрепенулся отец, – я-то не был! У меня алиби нет.

– Хорошо. Ты подтвердишь, что тоже слышал выстрел. Но подумал, что стреляли по телевизору. Ты в это время находился на кухне и делал ингаляцию, то есть твоя голова была накрыта легким одеялом. Поэтому иди на кухню, доставай с полки ингалятор, наливай туда кипяток, капай эвкалипт и дыши, накинув на голову одеяло… Уверен, на тебя никто не подумает. У меня есть алиби – меня видел весь наш курс. А Зоя вообще в больнице.

И, стоило мне только произнести ее имя, как в воздухе словно запахло серой, послышался скрежет отпираемых замков и в квартиру вошла (так неожиданно, на свое имя откликаясь, появляются только ведьмы!) наша Зоя. Она улыбалась и выглядела несколько смущенной и виноватой.

– Ребята, я сбежала из больницы. Я лучше с вами побуду… Не могу больше там. Надоело видеть каждый день больничные стены. Тем более доктор сам сказал, что для меня нет никакой необходимости находиться там. Да и гемоглобин у меня повысился, я и справку принесла… Еще он сказал, что тебе не стоило так переживать, ты явно перестраховался, когда уложил меня туда…

Она подошла к моему отцу и обняла его, прижалась щекой к его груди. Руки моего отца повисли вдоль тела как плети. Он был потрясен всем, что произошло с ним за последние пару часов. Труп Федора все еще лежал в спальне. И сейчас нужно было сделать все, чтобы не пустить туда Зою.

– Зоя, я убил человека, – вдруг сказал мой отец, и я чуть не рухнул рядом с ним.

Он точно сумасшедший! Если бы вместо Зои в квартиру вошел полицейский, он сказал бы то же самое.

– Не слушай его. У него не все дома, – зачем-то сказал я.

Зоя на моих глазах побелела, словно вся кровь ее от этого известия превратилась в воду. Думаю, и гемоглобин ее в эту минуту опустился до смертельной отметки.

И вдруг – в какую-то минуту – я понял, что ни одна душа во всем мире не будет так скорбеть по моему другу, как Зоя.

– Иди дай ей успокоительное! – крикнул я отцу довольно громко, чтобы привести его в чувство. – Идите оба! На кухню!

Я вращал глазами, пытаясь донести до него свою основную мысль – уведи ее отсюда поскорее и положись на меня.

Он увлек ее за собой, а я, метнувшись в их спальню и заперев дверь на ключ, каким-то невероятно быстрым образом задвинул тяжелое тело моего друга под кровать. Затем, приподняв поочередно ножки кровати, выдернул углы розового персидского ковра, быстро свернул его в рулон и завязал каким-то тонким шелковым пояском. Поднял рулон и поставил его, хотя он успел слегка согнуться пополам, вертикально возле окна, спрятав его за тяжелыми бархатными шторами. Теперь у кровати на паркете осталось большое неровное влажное розоватое пятно успевшей просочиться сквозь ковер крови. Схватив попавшийся мне под руку мужской носок, я вылил на него немного лосьона и протер им пятно. Посчитав это недостаточным, я оторвал клок ваты, которую нашел в хрустальной вазочке на туалетном столике Зои, смочил и его лосьоном и хорошенько протер проблемное место на паркете. Вата приобрела жутковатый красно-оранжевый цвет. Носок и ватку я сунул в карман. Открыл дверь, вышел из спальни.

В кухне мой отец целовал Зою. Когда я вошел, он отстранился от нее. Зоя же, не мигая, смотрела на меня:

– Это правда, Алик, что он застрелил вора?

Мне показалось или нет, но, похоже, она хотела задать мне совершенно другой вопрос: «Правда, Алик, что он убил все-таки не Федора?»

Мне стало жаль ее. Кто, как не она, имел право задать этот вопрос. Тем более что у нее имелись для этого все основания.

15. Зоя

В тот вечер я вернулась поздно. Включила телефон, оказавшись уже возле подъезда, и обнаружила больше тридцати непринятых вызовов. Григорий, вероятно, сходил с ума, не зная, где я и что со мной. Я сказала ему, что потеряла сознание, что не дошла до аптеки, упала где-то неподалеку от нашего дома и меня приютила какая-то женщина, оказавшаяся медицинской сестрой, она предположила, что у меня анемия, потому что я была очень бледной.

Словом, наговорила всякой чепухи и добавила, что эта женщина сделала мне укол, мне уже лучше, просто нужно отлежаться. Я могла бы придумать историю о том, что застряла в пробке, но не была уверена, что Гриша с Аликом не проверяли, стоит ли в гараже моя машина или нет. Скорее всего, проверяли. А так я придумала то, что невозможно было проверить. Было стыдно, и вместе с тем возникло некое странное ощущение, что у меня появилась другая жизнь. Параллельная той, которой я жила. Жизнь, где все по-другому, где не было, быть может, того тепла и комфорта, которыми я так дорожила в доме Григория, но было много безудержного веселья, легкого безумия, головокружительных поцелуев, физической близости с неутомимым юношей – и все это было пропитано запахом костра, подкопченного на огне мяса… Федор не обманул меня, у него в багажнике на самом деле стояла банка с маринованной свининой. Мы жарили шашлык на углях.

– От твоей одежды пахнет дымом, – сказал мне Григорий, когда я, закутавшись в длинный халат, вышла из ванной комнаты, где тщательно смыла все следы и запахи свидания и обмана. Правильно: дымом пахло от моей куртки, шарфа, свитера, джинсов. Свитер и джинсы я засунула в корзину для грязного белья. А вот куртка осталась висеть в передней на вешалке и распространяла запахи моего блуда по квартире.

– Там где-то во дворе, где я упала, листья жгли, наверное…

Чистая, но с нехорошими мыслями, я легла в постель и закрыла глаза. Я не могла понять – как же случилось, что я изменила Григорию? И в то же самое время все, что было у нас с Федором, мне тогда еще не казалось изменой. Было такое чувство, словно я просто переела шоколада. Но ведь шоколад – это несерьезно, это так, баловство, потворство желанию насладиться сладеньким… Получается, что Федор как бы стал моим куском шоколада. Моей сладостью. Чем-то невероятно приятным, сладким – и несерьезным. Но это было, было, было… И я, лежа под одеялом, не посмела открыть глаза, когда вошел Григорий и присел рядом со мной. В какой-то момент мне даже захотелось все ему рассказать. Как близкому человеку. Поделиться тем, как я провела вечер и с кем. Посоветоваться с ним. Возможно, мое отношение к нему постепенно превратилось в платоническое, дружеское – из-за этой невозможности быть любовниками. Или же оно изначально было таковым. Ведь если бы я желала его – сама, возможно, предприняла бы что-то. Была бы с ним нежнее и терпеливее. Но анализировать, почему все вышло именно так, а не иначе, тогда уже не было никакого смысла.

Федор, конечно, говоря о своей любви, умолял меня бросить Григория, сказал, что он продаст свою квартиру и у нас будут деньги, но я не воспринимала его слова всерьез. Возможно, я так устала скитаться по чужим углам и испытывать всякий раз, перебираясь на новое место, очередное унижение, что сама мысль – бросить Григория и отправиться в новое странствие в поисках идеальной любви – была недопустимой. Но и жить во лжи тоже казалось мне тогда недопустимым. Выход был один – забыть раз и навсегда Федора, сходить в церковь, помолиться и попросить у Бога прощения за совершенный мною грех. Быть может, прочти он тогда в моих глазах признаки измены и проблеск любви к другому мужчине, почувствуй он, что теряет меня, – может, все сложилось бы по-другому. Но он ничего не ощущал, кроме уже привычной нежности и заботы. Он обнял меня, спросил, хорошо ли я себя чувствую, не вызвать ли врача или «Скорую». Сказал, что очень испугался за меня, попросил, чтобы я берегла себя. Он так крепко прижался ко мне – словно сильно замерз и искал тепла, – что я чуть не разревелась. И мне стало так стыдно перед ним за то, что я сделала, что я поклялась себе завтра же утром позвонить Федору и попросить его больше никогда в жизни со мной не видеться.

Но утром, когда я готовила завтрак, он первым позвонил мне и сказал, что всю ночь не спал и думает только обо мне. Прямо сегодня он займется продажей квартиры…

Я слушала, взбивая яйца для омлета, и плакала. Я понимала, что лавина начала свое необратимое движение и вряд ли у меня хватит душевных сил что-то изменить и спасти. В душе моей возникла какая-то легкость, желание изменить свою жизнь, предчувствие любви и счастья. Но, с другой стороны, я не представляла себе, как я брошу Гришу. Помимо страсти и любви, существовали не менее сильные чувства, такие, как привязанность, нежность, благодарность, наконец! Я не представляла, как скажу Грише о том, что у меня появился другой. И тем более я не могу солгать, сказав, что просто ухожу от него – в никуда. Он, и без того страдающий от своего сексуального изъяна, воспримет это как мое желание найти более здорового мужчину. Как будто я не могу обойтись без секса! Хотя на самом деле не встреть я Федора, я бы продолжала спокойно жить рядом с Григорием, особенно не мучаясь. Конечно, первое время мне казалось, что вся проблема – во мне, что я не нравлюсь ему, не возбуждаю его и он испытывает ко мне некую исключительную жалость, и поэтому у него ничего не получается. Или так: я настолько некрасива и непривлекательна, что мужчины в принципе меня не желают. Но страсть Федора пробудила во мне ответную страсть. И теперь меня просто неудержимо влекло к этому парню, и я каждую секунду думала о нем, вспоминала все то, что было там, в лесу, на поляне, на разостланном Федором пледе… Получалось, что и с Федором у меня не было сил расстаться, и Григорию я не могла причинить боль. Оставалось вести двойную жизнь, лгать. Для того чтобы Григорий ни о чем не догадался, мне требовалось вести себя очень осторожно…

…Я приготовила омлет, позвала к столу Гришу и Алика. Очень хорошо помню это утро. Необыкновенно солнечное, сухое, с прозрачным небом за окном и какой-то особенной, умиротворяющей тишиной. Словно Москва медленно просыпалась, выбираясь из сладкого сна. Даже птицы молчали, заглядывая в наше окно.

– Зоя, забыл тебе вчера сказать… Я бы хотел пригласить к нам в гости одного моего приятеля, вернее, друга. Он сейчас находится в больнице, ему вырезали аппендицит. Очень хороший человек, верный и надежный. Ему сейчас плохо, больно и одиноко. Я бы хотел забрать его из больницы и привезти к нам сегодня вечером. Ты как себя чувствуешь? Сможешь приготовить что-нибудь на ужин? Если ты еще нездорова, то…

– Гриша, о чем ты говоришь! Я прекрасно себя чувствую! Да к нам же вообще никто не приходит. Конечно, привози сюда своего друга. Я приготовлю баранину, как ты любишь, с кускусом.

Мне так хотелось чем-то порадовать Гришу! Правду говорят, если один из супругов виновен, он изо всех сил пытается компенсировать свою вину, каким-то образом ее загладить. Вот так же и я. Мне хотелось угодить Грише, сделать так, чтобы он ничего не заметил, не понял. Не видел и не слышал!

Вечером Гриша, как и обещал, приехал со своим другом Денисом. Очень приятный мужчина, зрелый, интересный, обходительный, нежный, женщины таких любят. Алик появился, когда мы уже сели за стол. Думаю, мне тогда показалось, что Алик посмотрел на меня как-то особенно, словно хотел меня о чем-то спросить. Или я становилась мнительной из-за чувства вины?

Ужин в целом прошел прекрасно. Мы шутили, смеялись, Денис расхваливал мою баранину и пирог с вишней, говорил, что если бы в свое время встретил такую женщину, как я, то пересмотрел бы свои жизненные принципы и женился. Гриша, глядя на то, как мы воркуем и хохочем, радовался за нас и, в этом я была совершенно уверена, ни капли не ревновал. Словно был уверен в нас на все сто процентов. Хотя я почему-то была уверена в том, что Денис – патологический бабник, что же касается меня, то у меня губы не остыли еще от вчерашних поцелуев моего молодого любовника… Я не удивилась бы, если бы Денис, уходя, сунул мне в руку свою визитку – мол, позвони. Но этого, к счастью, не произошло, и я сделала вывод, что он уважает моего мужа. Да и в моих глазах он не сумел заметить притаившуюся измену.

Денис пришел и ушел, только я недооценила своего мужа.

Буквально на следующий день утром он спросил меня, понравился ли мне Денис, не оставил ли он мне своего телефона? Предупредил меня, удивленную этими странными, несвойственными ему вопросами, что Денис – человек крайне несерьезный, коллекционер женских сердец, у него был миллион женщин, сказал, чтобы я была с ним осторожна, возможно, он умеет гипнотизировать… Сначала я молча слушала, затем расхохоталась. Как могла, успокоила мужа, сказала, что Денис мне как мужчина совершенно не понравился – он подкрашивает волосы, его ногти покрыты бесцветным лаком и отполированы, у него слишком кричащее розовое кашне, да и ботинки смешные, ковбойские, а я не выношу этот стиль… И сразу же после этого разговора я, дождавшись, когда Гриша уедет на работу, а Алик – в университет, села в машину и поехала к Федору. Вернее, к нему на работу. Позвонила, сказала, что жду его. Он выбежал из корпуса, где находился офис его фирмы, сел в мою машину и, с радостно заблестевшими глазами, сказал, что уже нанял агента и тот займется продажей его квартиры. Еще он сказал, что запланировал в субботу поездку в «Березовую рощу», в дом отдыха, где, как он выразился, нам никто не помешает и не придется мерзнуть на траве. Он обнимал меня, держал за руку, целовал и говорил о своей любви. А я смотрела на него, и у меня голова кружилась от осознания того, что это красивое лицо, эта нежная кожа и огромные глаза, красные губы и прекрасные русые кудри теперь принадлежат мне и только мне. Я верила ему, мне хотелось верить ему. Я играла его волосами, целовала их, гладила Федора по голове и улыбалась, еще сама не понимая, зачем приехала к нему – то ли для того, чтобы расстаться, сказать, что мы не можем больше видеться, то ли для того, чтобы увидеть его и проверить, было бы то наше свидание реальностью или же моим сном…

Так я разделила свою жизнь на две половины. И удивительное дело: разделив одну неполноценную жизнь, я получила две вполне полноценные. Я была счастлива вдвойне тем, что обрела Федора и не потеряла Гришу. И даже то обстоятельство, что мне приходилось постоянно прятаться, обманывать, ловчить, не отравляло мою жизнь, напротив, придавало ей некую будоражащую, нервную ноту.

Дорожные пробки стали теперь моими лучшими друзьями! Я могла задержаться в «Березовой роще», в номере, который бронировал и оплачивал Федор на деньги, вырученные от переезда в более дешевую квартиру, на три, на четыре часа дольше возможных терпимых сроков. Правда, чтобы не вызвать подозрений, иногда я вообще не выходила из квартиры и вела себя как пай-девочка – что-то упорно мыла-чистила-гладила, готовила трудоемкие блюда или просто лежала под пледом, поеживаясь от тоскливых звуков завывавшего холодного, какого-то осеннего, несмотря на весну, ветра за окном, и поджидала возвращения Григория.

От моей совести практически ничего не осталось. Я и сама не знаю, как я могла такое допустить – чтобы Федор продал родительскую квартиру на Цветном бульваре. Понимаю, я не должна была этого позволить, потому что страсть страстью, но квартира – единственная ценность, оставшаяся от его родителей. Получалось, что я, перезревшая сладострастница, страшная и опасная эгоистка, играла на чувствах сироты, разоряла его во время каждого нашего свидания. Тысячу раз я пыталась порвать с Федором, но все мысли на эту тему посещали меня почему-то исключительно дома, где меня окружали Гриша и Алик и где я чувствовала себя преступницей. Поэтому мне хотелось что-то вернуть, исправить, как-то загладить… Когда же я вновь видела Федора, от этих мыслей оставалась лишь тень.

Деньги. Тема денег в любовных историях подчас играет роковую роль. Будь у Федора столько же денег, сколько давал отец Алику, не было бы никаких проблем. Но у них были разные жизни, разные условия, разный уровень. Брать деньги у Гриши, чтобы оплатить наши свидания (оплату номера в «Березовой роще», наших обедов-ужинов, бензина и прочего), – уж на это я точно никогда бы не решилась. Сколько раз я пыталась отговорить Федора от этой «Березовой рощи», говорила, что дешевле будет встречаться в его квартирке в Кузьминках. Но Федор всегда отвечал однозначно и твердо: нет, это невозможно, там нужен ремонт, и он не хочет, чтобы наши встречи происходили на этом убогом, жутком фоне… Он хотел, чтобы все было красиво. Вероятно, он считал, что только таким образом удержит меня возле себя. Сколько раз мне хотелось рассказать ему о себе, о своем прошлом, о том, что я не всегда носила драгоценные меха и ездила в дорогих машинах… до встречи с Григорием я была практически бомжихой! У меня не то что не было бриллиантов – носила тогда недорогую польскую бижутерию, покупала вещи на рынках или в подземных переходах, ела суп из просроченной курятины и изнывала под тяжестью долгов. У меня не было жилья, я пребывала в постоянной зависимости от своих сожителей, а для них на первом месте всегда была выпивка. Быть может, имелась у меня слабая надежда, что после моего рассказа Федор поймет, почему я не могу бросить Григория, пожалеет меня и отпустит… Или же так меня запрезирает, что наша любовь покажется ему пошловатой связью.