Текст книги "Бронзовое облако"

Автор книги: Анна Данилова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

9
Усадьба

После завтрака Герман устроился в кресле перед камином с книгой в руках. Он даже кофе не допил – настолько его захватил текст. Дмитрий с пониманием отнесся к желанию своего нового товарища попытаться осмыслить происходящее, а потому, убрав со стола, спустился вниз и занялся поисками сумок убитых женщин в надежде выяснить их личности. Хотя ему показалось, что в спальне рядом с убитым Борисовым лежал труп Ирины Васильевой. Он видел ее мельком, в джинсах и свитере, на трупе же было вечернее платье, а одежда, как и прическа, сильно меняет внешность. Может, он ошибся? Но женщина, которую он про себя называл кухаркой, и дама в бальном платье, которую они нашли наверху, в зале, уж точно не походили на Васильеву. Но в том, что она должна здесь быть, он нисколько не сомневался. У него в голове тоже образовался составленный с помощью логики список приглашенных на эту бойню. Он не мог ошибаться в отношении Васильевой, Борисова, Овсянникова… Остальных он просто не знал в лицо.

Он был внизу, рассматривал содержимое гардероба в спальне, где были обнаружены трупы Борисова и Васильевой, когда услышал крик Германа:

– Какого черта?! Ты где? Разве ты не понимаешь, что происходит? Эй, случайный прохожий, мать твою! Где ты?!

Дмитрий показался внизу, у самой лестницы, и увидел совершенно белого Германа с дрожащими руками, которыми он потрясал в воздухе.

– Ты хотя бы знаешь, о чем эта книга?

– О чем?

– Да ни о чем, а о ком! Она о моей жене, о Жене! Эта ведьма в зеленом платье сконструировала ее жизнь на тот случай, если со мной что-то случится… В данном случае – я пропал. Исчез. Меня львы вроде как сожрали. Или меня пристрелили где-то в саванне какие-то гангстеры… Имена сохранены, жизнь моей жены выставлена напоказ, даются даже ее письма, адресованные мне, пропавшему мужу… Кто дал ей право писать о нашей семье, да еще к тому же не изменяя имен?! Правильно, что пристрелили эту суку! Интересно, Женька читала эту книгу?.. И кто эта женщина, эта Закревская, тем более что она наверняка никакая не Закревская, я уверен, что это ее псевдоним, эта особа живет где-то поблизости и много знает о нас с Женькой… Вот только зачем ей понадобилось придумывать эти страсти-мордасти и откуда она знает, что у нас в спальне стоит японская мебель и шелковые ширмы, а комната для гостей выполнена в колониальном стиле, что на полке – коллекция пробковых шлемов? У нас никогда не бывает гостей, я противник того, чтобы по моим коврам ходили посторонние люди, мой дом – моя крепость, и Женька не могла нарушить наш уговор, тем более что и она считает точно так же, как и я… Она не любит гостей, нам вполне хватает друг друга… тебе кажется это удивительным? Но это мой дом, понимаешь, мой дом – мое государство, если угодно…

– У твоей жены даже нет подруг?

– Они ей не нужны. Ты представляешь, эта сука пишет, что моя жена ждет ребенка… Пусть, я был бы только рад, если бы это случилось, но она выставляет ее полной дурой – что она такая наивная, ее все обманывают… Что она какому-то Биму, собачье имя, своему начальнику (и это при том, что моя жена никогда не работала, она и сейчас не работает, она – женщина и следит за домом и ждет меня), отдала двести тысяч зеленых за здорово живешь. Я знаю, что Женя – добрая девчонка, но не до такой же степени… Эта сука моделирует ее жизнь без меня, навешивает одну проблему за другой… А эти двое, какая-то Ирина с любовником Тарасом, как будто они поселились в моем, ты можешь это только себе представить, в моем доме!!! И даже попытались плодиться! Там много правды, это так, человек по имени Северцев, мой друг, Сергей Северцев, почему он не позвонил ей… Хотя как же он мог позвонить ей и зачем? Что я такое говорю… Я уже ничего не понимаю…

– Ты прочитал не всю книгу, – осторожно заметил Дмитрий. – Вот прочти до конца и все поймешь.

– Что я пойму?

– Думаю, ты догадаешься, кто написал эту книгу…

– Мы же знаем кто – Закревская, та сука, что лежала здесь, как покрытая плесенью, в зеленом платье… Не знаю, откуда во мне это чувство брезгливости и даже ярости по отношению к ней… И удивляюсь сам себе – почему мне не жаль всех тех, кого мы оставили в дровяном сарае?.. И какого дьявола я сам нахожусь здесь и где моя жена…

– Думаю, если ты перевернешь еще двести страниц, для тебя кое-что прояснится… А если заглянешь на последнюю, то и вовсе все вспомнишь… – каким-то замогильным голосом произнес Дмитрий.

– Но я не люблю так читать книги, я никогда не заглядываю вперед, я читаю последовательно, как и положено, это мой принцип…

– Как знаешь.

– А ты что-то знаешь, почему у тебя такое странное лицо?

– Твоя жена, Герман, умерла…

Герман сбежал по лестнице вниз и вдруг вскочил на Дмитрия и повалил его на пол, схватил за шею и принялся душить.

– Скотина, скотина, ты зачем говоришь это, и уже не первый раз, ты мучаешь меня, зачем? Что ты обо мне знаешь, чтобы причинять такую боль?

– Отпусти меня, не бери греха на душу…

Он ослабил руки, а потом и вовсе разжал их, встал и с отвращением посмотрел на распростертого на полу Дмитрия.

– Ты хочешь сказать, что где-то здесь… моя жена? Что ее тоже убили?

– Считай, что я тебе ничего не говорил…

– Но как ты можешь знать что-то о моей жене, когда ты мне – никто и звать тебя – никак? Или ты все-таки не случайно оказался здесь, в усадьбе? Быть может, ты – один из них?

– Нет. И больше меня ни о чем не расспрашивай. Я не знал, что ты такой псих и бросаешься на людей…

– А если бы я тебе сказал, что твоя жена умерла? Как бы ты к этому отнесся?

– Моя жена сейчас у подруги, ест торт и запивает чаем… Она, слава богу, здорова и весела, и поссорились мы с ней из-за пустяка, думаю, что мы сами спровоцировали друг друга на эту ссору, чтобы немного отдохнуть друг от друга и встретить Новый год отдельно. Она не одобряет многое из того, чем занимаюсь я, а я не считаю нужным посвящать ее во все свои дела, вот она и злится. Она – умная женщина и вполне достойна, чтобы я ей доверял, но у этой проблемы есть оборотная сторона – мне бы хотелось, чтобы она спала спокойно и ни о чем не переживала.

– Ты знаком с Женей? Почему ты сказал, что она умерла?

– Понимаешь, ты – в смокинге, вы все были приглашены сюда каким-то чудаком, танцевали, ели и пили, и для вас звучала прекрасная музыка… Судя по твоим словам, ты очень любишь свою жену и вряд ли приехал сюда один без нее, тебе бы захотелось порадовать ее, дать ей возможность поучаствовать в таком замечательном вечере. Думаю, у нее и платье имелось для бала, и туфли… Я просто размышляю, выстраиваю логические цепочки, чтобы понять, что же здесь произошло и сколько человек находилось в усадьбе в тот момент, когда открылась стрельба… И получается, что ты действительно должен быть здесь со своей женой, но ее мы не нашли. Я обошел весь дом, заглядывал даже в шкафы…

– Ты сказал, что она мертва.

– Я не говорил этого…

– Ну и скотина же ты, убил бы тебя…

– Направь свою энергию на другое: надо решать, как нам дальше поступать… Я предлагаю избавиться от трупов, закопать их…

– Но если их, как ты говоришь, хватятся, то приедут искать где-то здесь, и если даже предположить невозможное – что мы зарыли их в этом лесу, то лес перероют и найдут захоронение… А в другой лес мы их отвезти не сможем, кругом один снег, машина не проедет… Поэтому, думаю, нам самим надо отсюда выбираться…

– Может, ты и прав. Доберемся до Москвы и там уже будем думать об алиби…

– Алиби… Но какое у меня может быть алиби, когда я ничего не помню: ни как оказался здесь, ни где моя жена…

– Да уж, своим появлением в Москве ты можешь только все испортить… Быть может, тебе пока вообще исчезнуть, чтобы потом, когда вся эта история всплывет, скажем о ней напишут в газетах… (А то, что напишут, в этом я не сомневаюсь, слишком уж дерзкое и громкое убийство, не бомжа же придушили…) Так вот, когда эта история всплывет и мы узнаем, кто конкретно убит и кого подозревают, возможно, даже скажут, что разыскивается Герман такой-то, вот тогда уже и будем думать, как с тобой поступить… К тому времени и ты, быть может, что-то вспомнишь…

– Снова исчезнуть? Как в книге? И куда же мне, интересно, податься? Где спрятаться, прежде чем выяснится, какая роль на этом празднике жизни отводилась мне?

– У меня, – предложил Дмитрий. – Я-то тут вообще ни при чем, так что в моем доме тебя искать не станут.

– И ты не боишься пускать к себе такого подозрительного типа вроде меня?

– Понимаю, что ты хочешь сказать: что ты со своим отношением к дому как к своей крепости, вряд ли пустил бы к себе чужого человека, но я не такой, у меня несколько другие принципы, а потому я готов предоставить тебе, Герман, кров и, что называется, стол, и моя жена будет только рада помочь моему другу.

– Я готов растрогаться, – покачал головой удивленный Герман. – Но у меня действительно нет выбора, и я принимаю твое предложение. Хотя воспользоваться им я смогу только после того, как прекратит идти снег и снегоходы расчистят дорогу. Надеюсь, ты помнишь, где находится трасса и вообще где, как далеко от Москвы мы находимся…

– Я все помню и знаю, не переживай. Главное, чтобы мы успели отсюда выбраться, прежде чем появится кто-то другой… И это не обязательно милиция: кто-то может просто навестить усадьбу, точнее, ее хозяина… Все-таки Новый год…

– Знаешь, мне что-то нехорошо, тошнит и кружится голова.

– А ты приляг… Я вот что еще подумал. Может, тебя ударили по голове и ты отключился? У тебя ничего не болит?

– Голова болит, но я ощупывал ее, боль внутри, ни кожа головы, ни черепная кость, если так можно выразиться, не повреждены. Если всех перестреляли, то почему меня оставили в живых?

– Может, это ты всех… того… – мрачно пошутил Дмитрий.

– А я думаю, что убийца – ты, – в таком же духе отшутился Герман. – Пристрелил всех, а потом кружил вокруг дома, будучи не в себе, пока не решил вернуться…

– Тоже правдоподобно. Но почему же тогда я оставил тебя в живых?

– Забыл… Палил во всех, носился по дому, тебя, может, отвлек тот парень, что бросился к машине, которого мы нашли в гараже… Но возвращаться наверх, где находился я, оставшийся в живых, ты не стал, возможно, ты просто ко мне хорошо относился… Но где же Женя? И почему мы отрезаны от внешнего мира не только снегом, но и мертвым телефоном? Где моя сим-карта? Ведь кто-то нарочно вынул ее, так?

– Похоже, что так. И у гостей тоже нет ни сумок, ни телефонов…

– Ты осмотрел дом?

– Да, но ты заорал как раз в тот момент, когда я, как какой-нибудь мародер, рылся в гардеробе как раз в той спальне, где убили Бима…

– Кого?

– Борисова Ивана Михайловича, это я сокращенно назвал его Бимом…

– Как собаку? Ладно, возвращайся, мародерствуй, я пойду полежу… что-то мне совсем дурно, Сережа…

10
Отрывок из книги О.З.
«Холодные цветы одиночества»

Наутро ее разбудил звонок. Она и без того тревожно спала всю ночь, а тут еще этот резкий, до спазмов, звук, убивающий всякий покой и раздирающий утреннюю чистую тишину. Набросив халат, Женя пошла открывать и была крайне удивлена, увидев в толстого стекла зрачке дверного монокля расплывающееся в нехорошей улыбке лицо Ирины Васильевой. Что понадобилось ей в такую рань? Или она что-то забыла? Или, быть может, у нее вынужденное поручение от Бима?

Не открыть Женя не могла, а потому как-то неестественно, резко, словно с вызовом – мол, чего пришла? – распахнула дверь, и тут же из-за угла показался широкоплечий хлыщ, от которого несло не то перегаром, не то свежевыпитым, клиническим в столь ранний час (на будильнике стрелка не дотянула даже до семи) алкоголем. Они оба показались Жене похожими друг на друга, как две части протухшего яйца.

– Мы к тебе с делом, – деловито проворковала Ирина и вошла в квартиру, почти оттолкнув к стене Женю. – Входи, не стесняйся, – эти слова были уже обращены к краснолицему хлыщу.

Они вошли, вломились, оттеснив хозяйку и спешно запирая за собой дверь. Васильева в это утро была одета в строгий темный костюм, затянута в него, как в корсет, и ни о какой беременности, конечно, не могло быть и речи, отметила про себя Женя.

– Это мой брат, Сема. Он видел твои фотографии и сказал, что ты в его вкусе… Раздевайся!

Она сказала это с такой холодной зеленой злостью, от которой у Жени подкосились ноги. Она не сразу поняла, что происходит, пока не почувствовала, как этот красномордый кошмар по имени Сема сорвал с нее халат и бросил на пол, затем схватил Женю за руку и поволок в комнату, стал, сопя и тяжело дыша, глядя куда-то в сторону, снимать с нее рубашку, разрывая кружево, при этом глухо, грязно матерясь.

– Да что вы делаете? – Женя попыталась вырваться из его могучих лап. – Ира, да сделай же что-нибудь, он же раздевает меня… что вы от меня хотите?!

– Я – ничего, – презрительно фыркнула Ирина, достала сигарету и, не сводя глаз с потрясенной, в слезах бессилья и страха Жени, закурила. – А вот мой братец хочет полюбить тебя, прямо сейчас…

– Пусти, скотина! Ты что, хочешь меня изнасиловать?

Женя оглянулась и вдруг только что поняла, что она осталась одна не только в этой комнате, в этой квартире, в этом покрытом золотом и присыпанном брильянтами, с любовью свитом для нее Германом гнезде, но и просто – осталась одна, безнадежно одна, смертельно одна, и никто, никакие силы ей сейчас не помогут сбросить с себя грузное, омерзительное тело какого-то Семы, и еще немного, и он совершит над ней насилие, осквернит ее, до сих пор знавшую лишь одного мужчину…

– Можешь лечь сама, мне еще проще будет… – жирно хохотнул Сема, опрокидывая ее на кровать и раздвигая каменным коленом ее бедра. – Расслабься, дурочка…

– Ира, – взмолилась Женя, – прошу тебя, объясни, что происходит, ты так вот мстишь мне? Вы соображаете, что делаете? Это же срок! К тому же я беременна! Не трогай меня…

Она, содрогаясь от отвращения, в то время как гнусный Сема лапал ее за самые чувствительные места, плюнула в него, попав куда-то в шею…

– Что ты от меня хочешь? Денег? – вдруг догадалась она, продолжая обращаться (вывернув шею и уже не пытаясь поднять голову) к Ирине, потому что понимала, что все то, что сейчас происходит, инициировано только ею, решившей так вот грубо и преступно отомстить за то, что их с Тарасом так бесцеремонно выставили из этого рая. – Сколько?

Мысленно она уже отпирала сейф и отдавала все, что там лежало, хранилось, пряталось от посторонних глаз и предназначалось только ей и ее будущему ребенку.

– Сема, отпусти ее, а то задушишь еще… – Ирина взмахнула перед лицом униженной и красной Жени каким-то листом. – Вот подпиши, и ты нас больше никогда не увидишь.

– Что это?

– Да какая тебе разница?

– Вы пришли от Бима? Это он вас прислал? И чего же он хочет – чтобы я отказалась от тех денег, что я ему одолжила? – Она не сразу поняла, что ее отпустили, поднялась с подушек, придерживая на груди разорванную ночную рубашку, и села на развороченную постель, готовая на все, чтобы только ее оставили в покое.

– Подписывай, иначе мой братец развлечется с тобой по полной программе, здесь, внизу, кстати, у подъезда стоят два его друга, которые тоже не прочь развлечься с молоденькой беременной вдовушкой… После общения с тремя молодыми людьми одновременно, я думаю, у тебя отпадет всякая охота иметь дело с мужчинами…

– Ира, что с тобой? – проговорила онемевшим ртом Женя, чувствуя, что лишается сил, что в ушах у нее тонко звенит, а перед глазами пляшут красные фигурки. – Что я такого тебе сделала, что ты вот так… со мной? Что я должна подписать и с какой стати? Я тебе ничего не должна…

– Сема, мне думается, что она ничего не поняла… – Ира со злостью бросила тлевшую сигарету на паркетный пол и носком ботинка растерла, оставляя черный бархатный след.

Женя взяла бумагу и попыталась прочесть напечатанный текст, но ее так колотило, что она никак не могла уловить зрачком буквы, они словно рассыпались всякий раз, когда она считала, что собрала из них слово. Из перемешавшихся в ее сознании обрывков слов и букв получалось, что это какая-то доверенность, но на что именно – Женя не в силах была понять, чувствуя все еще на своем теле прикосновения чужого смердящего мужика.

– Что это за доверенность, ты можешь хотя бы сказать? На машину, что ли? – вдруг догадалась она.

– На машину, – усмехнулась Ирина, и лицо ее при этом как-то неожиданно просветлело, словно и она только что поняла (или ей подсказали), какой именно документ держит в руках. – Подписывай, откаталась… Дай другим покататься, у тебя и так всего полно…

– Но это же грабеж…

– Пойдешь жаловаться в милицию – тебе же хуже будет, – кривлялась Ира, разве что не показывая язык. – Подписывай, и расходимся… Надоело уже смотреть на твою постную физиономию… Баба в деньгах по горло, в масле по самую макушку и еще чем-то недовольна, депрессия у нее, как же… Подумаешь, мужик бросил!

– Он не бросил… – вырвалось у Жени, но она поздно спохватилась: какое это уже сейчас имеет значение? Сейчас главное – вытолкать их из квартиры и запереться на все замки, чтобы больше уже никого не пускать. Абсолютно никого! – Хорошо, я подпишу… Но я не вижу сведений о моей машине, ни марки, ни номера…

– Подписывай же! – вдруг завизжала Ира и сунула ей документ прямо в лицо, а ручку – в пальцы.

Женя расписалась и только потом уже подумала, что могла бы изменить свою подпись, поставить какую-нибудь закорючку, хотя Ирина же знает ее подпись, она наверняка подготовилась к этому спектаклю… Они ее чуть не изнасиловали! Возможно ли это? Разве такое бывает? Среди бела дня… Да нет, ранним утром – вырвали ее из теплого сна, из постели и содрали, как кожу, рубашку… Конечно, она обратится в милицию. Сразу же, как только за Ирой захлопнется дверь. И что будет тогда? Иру задержат вместе с Семой, и что дальше? Они скажут, что она все придумала, что никого-то у нее утром не было, что у нее очередное нервное расстройство, вызванное пропажей мужа и неожиданно открывшейся беременностью. Она так ясно представила себе недоверчивого представителя прокуратуры (это был собирательный образ следователя с серым, неинтересным лицом и усталыми глазами), глумящегося над ее бедой, что охота кому-то звонить и на что-то жаловаться сразу пропала; к тому же она не знала, какую именно доверенность подписала…

…Она слышала, как захлопнулась дверь, потом вторая. Они ушли, а она продолжала сидеть на кровати, закрыв ладонями лицо и пытаясь понять, как же ей дальше жить, как себя вести и чего ожидать в следующее мгновение ее несуразной, искалеченной внезапным одиночеством жизни. Как относиться к людям, которые на самом деле – оборотни! Воры! Мошенники! Может, позвонить Биму? Но если и он выкинет что-нибудь подобное, скажет, к примеру, что он не знает никакой Жени Кропоткиной, не говоря уже о долге в двести тысяч долларов (ха-ха-ха!!!), выдержит ли она тогда очередное предательство, очередной обман? Обложили, как зайца в степи, разве что красных флажков не видно, но они есть, она их чувствует внутренним, боковым зрением…

В спальню осторожно вернулась утренняя тишина. Женя подошла к зеркалу с желанием погрузиться в него, провалиться, а вернувшись, обнаружить себя в постели – сонную и спокойную, пусть даже и побледневшую от кошмарного сна, но чистую, не оскверненную грязными лапами мучителя, в целой рубашке, но, увидев себя с опухшим от слез лицом, в разорванной рубашке, она разрыдалась… Не чувствуя тела, она двинулась в сторону кухни, где, икая и содрогаясь, выпила, стуча зубами о край чашки, воды и решила позвать Лару. Последнее, что она помнила, – это Лару, стоящую на пороге квартиры в халате и шлепанцах. Потом во рту как будто появилась кровь, и Женя потеряла сознание…

Она пришла в себя только вечером, в больничной палате, где стоял густой лекарственно-тяжелый запах с примесями крови, мочи и испортившихся продуктов. В окно светила луна, на подоконнике на индиговом неспокойном фоне ночного неба чернел профиль вульгарного гладиолусного букета. Рядом кто-то дышал, спал, кисло пах.

– Эй, кто-нибудь, – позвала она темноту. Но никакого ответа или движения не последовало. Спустя некоторое время Женя поняла, что лежит с капельницей, за которой, как ей казалось, никто не следит, в палате, где, помимо нее, находилось еще пять больных. Пять голубых кроватей с голубыми одеялами и голубыми выпуклостями…

– Да позовите же кого-нибудь! – Ей показалось, что она крикнула, но на самом деле произвела на свет жалкий писк.

– Девчонки, новенькая очнулась, надо позвать сестру…

Тотчас кто-то поднялся и на цыпочках подошел к Жене.

– Ну что, оклемалась? – Над ней склонилось невидимое лицо. – Долго ты была в отключке… Сейчас позову Марину, сестричку…

Пришла Марина, вспыхнул свет, Женя увидела желтые стены и нестерпимо огненные волосы красивой, ярко накрашенной сестрички Марины. У нее было доброе и открытое лицо, глядя на которое хотелось жить – перешагнуть через все сволочное, страшное и мерзкое и продолжать жить, дышать, искать что-то чистое, красивое, свежее, цветущее, солнечное…

– Как дела? Выглядите вы неплохо… – Она улыбнулась так, как научилась улыбаться всем своим пациенткам, – как актриса, привычно растягивая рот и испытывая при этом самые разные чувства.

– Что со мной случилось, почему я в больнице?

– Я сейчас приглашу доктора, и она вам все объяснит… А пока я освобожу вас от всех этих трубок, от пластыря…

– Капельница… Скажите мне…

Марина проворно удалила иглу, оставив на ее месте холодный влажный тампон, согнула руку в локте, даже, как показалось Жене, погладила ее по руке каким-то заботливо-виноватым жестом.

– Уже ночь… Что случилось?

– Хорошо, я скажу, тем более что доктор спит… Она заменяет Галину Викторовну, неожиданно уволившуюся… А у нее сегодня были операции, я тогда не стану ее будить… Понимаете, ничего страшного не произошло…

Уже от этих дежурных слов стало нехорошо, страшно, холодно.

– Операция прошла успешно, без осложнений… – И снова Жене показалось, что сестричка словно извиняется. Или просто жалеет ее?

– Операция?..

– Понимаете, реанимация переполнена, вы были самой благополучной, поэтому мы перевели вас сразу в общую палату, но положили на жесткую кровать… Вы молодая, шов быстро заживет…

– Какой шов, я ничего не чувствую… Только тошнит…

– Говорю же, вы крепкая девушка. Другие долго приходят в себя после наркоза, некоторые даже бредят, галлюцинируют…

– Почему мне делали наркоз?

– Я все же разбужу доктора, она придет и все расскажет, она сама делала вам операцию… – Марина быстрым шагом вышла из палаты. Вместо нее возникла худенькая светловолосая девушка в черно-красном халатике с незажженной сигаретой в губах.

– Привет, меня зовут Галя. Тебе повезло, новенькая, что ты так легко перенесла наркоз, ты не представляешь себе, какую гремучую смесь в нас закачивают во время наркоза… Я, к примеру, курицей была и кудахтала в курятнике… Чуть с ума не сошла… Все, я пошла в туалет, слышишь шаги? Это твоя Елена Дмитриевна идет…

Она едва успела выскользнуть из палаты, как в дверях появилась высокая красивая брюнетка в белом халате. Посмотрела на Женю усталым сонным взглядом и слабо улыбнулась:

– Ну вот и славно, что мы очнулись… Как дела?

– Что со мной случилось?

После слова «операция» Женя не успела даже провести рукой по своему животу – так было страшно и не хотелось верить…

– Все отлично. Операция прошла успешно, у вас от шва не останется даже следа, я сделала вам горизонтальный разрез, понимаете? Вы сможете спокойно носить бикини…

– Какая еще операция?

– Понимаю, вам сейчас тяжело, как всякой женщине, которой удалили матку, да еще и в таком возрасте… Но опухоль, понимаете ли, она не выбирает…

– Где мой ребенок? Я была беременна, у меня срок почти три месяца… какая опухоль!!! Что вы наделали?

– Беременность, вы о чем? Ваша фамилия Филатова? Вас зовут Маргарита?

– Меня зовут Женя. Кропоткина Евгения Борисовна. Я была беременна, я ждала ребенка… – Она попыталась подняться, но почувствовала сильную боль в паху, настолько сильную, что чуть не задохнулась, из горла вырвался вопль.

Где-то в углу послышался металлический лязг, кто-то переворачивался на кровати, и вдруг тихий женский голос произнес:

– Это я Филатова, у меня операция назначена на завтра, на десять утра…

Елена Дмитриевна резко повернулась и замерла, глядя мутным взглядом куда-то в угол. Женя не могла видеть женщину, назвавшуюся Филатовой, не могла от боли даже повернуть голову. Ей казалось, что любое движение, даже движение глаз, причинит ей невыносимую боль.

– Это у меня большая опухоль…

Елена Дмитриевна тяжелым шагом вышла из палаты, тихо притворив за собой дверь.

– Ни х… себе, – сказал кто-то из проснувшихся женщин. – Вместо опухоли удалила ребенка… Сука! Ни дня без коньяка прожить не может, от нее постоянно разит… Большой специалист по удалению и швам… Сука… Ты на нее в суд подай…

– А что суд, ребенка-то все равно не вернешь…

– Девочки, – послышался голос Филатовой, – а мне-то теперь что делать? Я ей лично в руки такой аванс отвалила… Это я с ней договаривалась о шве, чтобы незаметно было, внешне он горизонтальный, а внутри-то вертикальный… Она такой только за деньги делает, ее надо заранее предупредить, все обсудить, заплатить…

– Новенькая, тебя Женя зовут?

– Женя, – прошептала оглушенная известием о своем отчаянном бесплодии и потере ребенка Женя, глотая слезы, которые стекали из уголков глаз к ушам, впитывались в подушку и холодили шею.

– Ты обязательно должна подать на нее в суд… Если она удалила матку с плодом, значит, вообще лыка не вязала, пьяная в соплю была… Это подсудное дело, ей срок впаяют…

– Они ее распотрошили, здоровую, с ребенком, такое в голове не укладывается…

Женщины перешептывались, потом стали разговаривать в полный голос. Заглянула сестра Марина. Сделала погруженной в болезненную апатию Жене укол.

– Марина, ты-то чего молчишь, скажи чего-нибудь… Кто-нибудь еще знает, что произошло?

– Она сама оперировала, Галина Викторовна неожиданно уволилась, заявилась утром и оставила на столе главврача заявление… Они что-то там не поделили… А Елена Дмитриевна – любовница главврача, о чем тут говорить? Поди докажи теперь, что это ребенок был, а не миома…

– Так ты знала?

– Сменщица моя знала, она мне и сказала, к новенькой подруга приходила, та, что привозила ее на «Скорой», справлялась, как дела, остановили ли кровотечение… Ее же готовили к чистке, потому как выкидыш…

Женя только сейчас поняла, что Марина говорит о ней так, как если бы ее, Жени, не было в палате. А Марина, увлекшись, заговорилась…

– Но об удалении разве могла идти речь? То, что ребенка она потеряла, в этом врачи не виноваты, она к нам с кровотечением поступила… Ее приняли, осмотрели, подготовили, побрили, уложили на кушетку и повезли в операционную. А там была Елена Дмитриевна, вся на нервах, Галина Викторовна же уволилась, ассистировать некому, вот она и приняла на грудь коньячку или водочки. Рука у нее набитая, она вообще хорошо операции делает… Но вот как она могла не заметить беременность?.. Это невозможно!.. Это в каком же состоянии надо быть? Или она нарочно так сделала, по злости… У нее характер тяжелый…

– У меня опухоль большая, – всхлипнула Филатова. – Может, и правда не поняла…

– Да ее убить мало, эту вашу Елену Дмитриевну, сука она, правда…

– Но она все равно в операционной не одна, там еще анестезиолог, сестра…

– А что анестезиолог? Она за свое отвечает…

– Где мой телефон? Дайте мне мой телефон, – сдерживаясь, но уже готовая разразиться истерикой, прошептала Женя. – Марина, где мой телефон?

– Вас привезли без телефона… Хотя постойте, кажется, ваша подруга оставила пакет в тумбочке, я что-то такое слышала краем уха… Сейчас я посмотрю…

– Да ты с моего позвони, – предложила одна из женщин.

Предусмотрительная Лара привезла Женю в больницу, не забыв про телефон, чистое белье и коробку сока – все это медсестра обнаружила в тумбочке.

Женя, промокнув слезы кончиком пододеяльника, набрала номер Лары. И почти сразу же услышала ее голос.

– Лара, слушай внимательно: они удалили мне матку… По ошибке… Мне срочно нужен адвокат. Найди денег, найми человека, а когда я вернусь домой, возьму деньги и все тебе верну…

Лара спросонья сначала ничего не поняла, несколько секунд пыталась вникнуть в смысл слов, доносящихся из телефонного аппарата, а когда поняла, не поверила в реальность происходящего.

– Женя, держись, я приеду рано утром, я бы и сейчас приехала, но сейчас ночь, в больницу к тебе меня никто не пустит… Переживи, пожалуйста, эту ночь, постарайся уснуть, попроси, чтобы тебе сделали укол…

– Они уже сделали укол, – рыдала в трубку Женя. – Лара, они убили моего ребенка…

– Нет, Женечка, это не они убили твоего ребенка… Ты потеряла его здесь, дома… Ты сказала, что на тебя кто-то напал…

– Да… Напали… – Голос ее звучал уже растерянно, словно она только что начала припоминать, что случилось с ней накануне, перед тем как она позвонила Ларе в дверь. – Если со мной что-то случится, знай, что у меня рано утром была Ирина Васильева и с ней мужик, который хотел меня изнасиловать… Понимаю, это звучит отвратительно и неправдоподобно, быть может, именно поэтому со мной и случилось то, что случилось… Они просили меня подписать какую-то бумагу…

Женя вдруг поняла, что разговаривает громко, на всю палату, и что лежащие вокруг нее женщины и притихшая рядом с ней сестра Марина слушают каждое ее слово…

– Лара, я жду тебя утром.

Она отключила телефон.

– Больше двух месяцев тому назад у меня пропал муж, оператор, он поехал в Африку, чтобы делать фильм о львах, и исчез… Скорее всего, он погиб. Единственное, что у меня оставалось, это ребенок…

Ей казалось, что если она сама, не дожидаясь вопросов, объяснит все, что произошло с ней, всем тем, кто находился сейчас рядом с ней, то в голове ее все прояснится, приведется в порядок и будет легче и стройнее думаться.

– Эту суку надо посадить… – сказала одна из женщин.

– Вы сказали, что на вас утром кто-то напал? Хотел изнасиловать? – спросила Марина, у которой от разыгравшейся в этой палате трагедии пропал сон. – Это правда?

– Моя бывшая подруга… Привела какого-то мужика, они просто хотели напугать меня, он набросился, сорвал с меня рубашку… А потом выяснилось, что им надо, чтобы я поставила свою подпись… на какой-то документ, на доверенность…

– Плохо дело…

– На машину вроде…

– Так на машину или на что-то другое? Если ты подписала генеральную доверенность, к примеру, то ты в два счета можешь остаться нищей… Это значит, что ты кому-то доверила ставить свою подпись вместо твоей, значит, этот человек имеет теперь право продать все твое имущество и распоряжаться всеми твоими деньгами, счетами… Это очень опасный, почти смертельный документ, такой редко когда кем-то составляется… – Женщина говорила очень тихо, но каждое слово острыми пронзительными иглами впивалось в мозг и болью отдавалось в разрезанном животе Жени.