Текст книги "На той неделе: купить сапоги, спасти страну, выйти замуж"

Автор книги: Анна Бялко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Интерлюдия, или, попросту говоря, промежуток

Мы с мамой в Африке живем,

А в джунглях жизнь – не шутка.

(продолжение следует)

Прошел почти год. Очень занятный год, если смотреть на него, обернувшись через плечо, издалека, и – как бы в целом, не отвлекаясь на ежедневные бытовые мелочи. Столько всего послучалось. Ну, во-первых, я закончила институт. Защитила диплом. Получила четверку – все из-за вредного шефа, не мог он мне простить моего поведения. Но на это мне совершенно наплевать – кого вообще волнуют отметки в дипломе? Главное – это ничуть не помешало мне найти новую работу. Это второе – у меня другая, отличная работа. Я ее люблю. Там интересно, и денег платят больше, и люди хорошие. В редакции, конечно, тоже было совсем неплохо, но с новой работой не сравнить. И с Костькой стало легче – работаю я только до четырех, а по пятницам у меня теперь и вовсе официальный свободный день. И – да, мне же наконец поставили телефон.

С Костькой стало легче еще и оттого, что Димка переселился жить к нам. Мы не помирились – мы, в общем-то, и не ссорились никогда, развелись, и все, – но просто он взял да и переехал. А я не возражала. Так удобнее и мне, и ему. Ему – потому что лучше жить у жены, даже и бывшей, чем где-то что-то снимать, а мне – потому что Игорь все равно из моей жизни исчез, а так хоть есть, с кем вечером поговорить, кроме детей и собак. И за Костькой вдвоем смотреть удобнее. А что касается личной жизни – она у нас тоже есть, независимо. У каждого своя. Особенно в летнее время года. Не знаю, в курсе ли Димка того, что происходит в моей личной жизни, но про основные события в его мне старушки-вахтерши, сутками сидящие у подъезда, регулярно рассказывают. Думают, я сейчас в обморок грохнусь. Ничего подобного. Мне, в сущности, все равно. Тапочек моих не трогают, халат не надевают – я Димку специально об этом предупреждала, – а в остальном мне без разницы. Я не сторож мужу моему. Даже если и бывшему.

С Лялей и Сашкой мы дружим по-прежнему. Наверное, стали дружить даже больше, после того как учеба закончилась. Время свободное появилось. Раньше встречались где-то в институте, на бегу, общались среди семинаров. А теперь, если встречаемся, так ради общения – и уж общаемся на всю катушку. И вообще, компания стала как-то больше и теснее. Впрочем, может, это так кажется оттого, что у меня телефон появился, и я могу себе позволить роскошь общения с людьми не только по делу. А это сильно украшает жизнь, когда в ней кроме дела есть еще место празднику. Даже если по телефону.

Хотя летом, когда Костька живет на даче, на праздники остается гораздо больше времени. Дачные дежурства расписаны по дням среди всех близких – когда-то мама, когда-то папа, когда-то Димка. А на мою долю достается пятница – я же в этот день не работаю. По субботам-то, ясное дело, все семейство съезжается, это не в счет. Но зато вечера будних дней остаются для жизни. И личной в том числе. Страшно подумать, сколько всего можно успеть за три вечера – понедельник, вторник, среда (четверг не в счет, надо ехать на дачу), с четырех часов до... бесконечности. Может, и хорошо, что таких вечеров не все семь, – по крайней мере, успеваешь отоспаться и прийти в себя перед началом новой рабочей недели.

Часть вторая
Спасти страну

Казнимый – палачу:

– А какой у нас сегодня день?

– Понедельник.

– Ничего себе, ну и неделька начинается!

Из анекдотов

1991
ПОНЕДЕЛЬНИК, 19 августа

Боже ж ты мой, как омерзительно просыпаться рано утром от телефонного звонка! Хуже, чем от будильника, честное слово. К будильнику не надо бежать, он затыкается простым ударом руки, а чертов телефон пока найдешь спросонок...

Я его нашла, а там повесили трубку. Поубивала бы всех. Иду, чертыхаясь, обратно в кровать, сворачиваюсь, стараясь найти теплое место и удобную позу. Может, получится сон досмотреть... Что-то такое милое снилось.

И тут телефон звонит снова. Ну, все. На этот раз я успею, и пусть им всем будет хуже.

В трубке – бабушка моего практически бывшего мужа. О Господи, ну что же ей надо от меня, вот ведь зловредная старуха, только вчера мы были на ее дне рождения, изображая трогательное семейное единство, – бывший муж до сих пор спит в Костькиной комнате, счастливец, там-то нет телефона.

Бросаю взгляд на часы. Без пяти семь. Бубню в трубку что-то неласковое, а в полусонном мозгу возникает мстительная идея отнести телефон мужу – пусть сам разбирается со своей бабушкой. И тут мне случайно удается вникнуть в смысл ее слов.

– Включи немедленно телевизор, радио, что у вас там. Передают правительственное сообщение! – Старушка взвинчена почти до предела, не иначе, вчера переутомилась на радостях.

– Позовите Таню, – говорю я, стараясь сдерживаться. Все-таки моя почти бывшая свекровь – нормальный разумный человек, пусть объяснит, что происходит, раз уж я все равно проснулась.

Таня спокойно-траурно, будто и не семь утра:

– Да, там сообщение, нас тоже разбудили, а только что мы и сами видели: Янаев стал Президентом, а Горбачев болен, наверное, арестован.

– И что все это значит? – говорю я тупо. Все-таки нельзя мне так резко просыпаться, и вообще политика – не моя сильная сторона, и если я поняла правильно, то такого не может быть, а значит, пусть лучше объяснят.

И Таня мне объясняет:

– Ну что-что, это значит, что в стране военный переворот.

– Подождите, но Янаев, по-моему, какой-то приличный человек.

– Ты сошла с ума, ты вспомни, он из этих, из гадов. Сойдешь тут с ума. Ворочаю мозгами, смутно что-то вспоминаю...

– Но это же не может быть всерьез... Это ж не надолго.

– Да нет, деточка, боюсь, это теперь навсегда, – печально говорит Таня, и тут до меня наконец доходит смысл происходящего, и я мгновенно зверею и истерично ору в трубку:

– Вот, дождались, надо было ехать отсюда, пока можно было, а теперь сдохнем все!

И Таня, в обыденной жизни – ангел спокойствия, визжит мне в ответ:

– Ну и ехала бы, а что теперь орать!

И на этой трогательной ноте мы прощаемся.

Да, конечно, ехала бы... Куда я одна поеду с ребенком, мне тут бы прожить. Все друзья потихоньку уезжают, кто в Америку, кто в Германию, но все – по науке. В аспирантуру, в университет. Они молодые, в том смысле, что бездетные. А моему Костьке три с половиной года, куда я с ним поеду? И потом – я только-только наконец устроилась работать как человек. Переводчиком с английского. И больше в науку – ни ногой, хватит с меня. Бывший муж Дима, подающий большие, как говорят, надежды молодой физик, никуда ехать не хочет, говорит, у него еще потенциал не раскрылся. Хотя у Тани полно друзей-диссидентов в Америке, не дали бы пропасть потенциалу. Если бы Димка поехал, он бы нас взял с собой, мы это обсуждали. Несмотря на развод, мы все равно теперь живем наполовину вместе, и не только из-за ребенка. Странные отношения – вроде каждый сам по себе, у каждого своя отдельно-параллельная жизнь, но эти параллельные прямые почему-то все время пытаются пересечься. И одна из точек пересечения – моя квартира.

Я иду, бужу Димку. Вот, говорю, твоя бабушка только что позвонила – и излагаю новости. Ясное дело, он обзывает меня тупой дурой, но встает и идет звонить Тане – выяснять обстановку, потому что ни телевизора, ни радио у нас нет. Потом мы включаемся в игру «разбуди товарища» и звоним еще нескольким друзьям. Он – своим, а я – Ляльке с Сашкой.

Посреди очередной беседы я случайно смотрю на часы – мама дорогая, без пяти девять, – и пулей бегу одеваться. Через десять минут я, во вчерашней мятой юбке, без завтрака и ненакрашенная, вылетаю на службу.

Еду в лифте. Заходит соседка с нижнего этажа. Мы не то чтобы знакомы, но здороваемся. Вот и сейчас:

– Здравствуйте.

– Добрый день.

Обе молчим, но видно, что обе в курсе текущих событий, и новость хочет выплеснуться. Потом она не выдерживает:

– Да, – осторожно так, – неплохо у нас неделя начинается.

– Ой, и не говорите, – отвечаю я, а сама думаю: «Не буду своего отношения выражать, мало ли что, вот я скажу, что они все сволочи, а она пойдет и настучит на меня куда следует, неизвестно ведь, как теперь будет».

И вижу, вижу, что она думает то же самое. И так от этого на душе противно. Господи, еще ничего толком и не случилось, а мы уже боимся. Да все равно нас всех посадят. Меня уж точно. И за то, что советскую власть не люблю, и за то, что уехать хочу, и за друзей-евреев. Надоело бояться. Пусть сажают, но хоть буду знать, что за дело, – не буду больше молчать. Если все возмутятся, может, еще обойдется...

И с этими героическими мыслями я приезжаю на службу. Она у меня классная. Без дураков – я счастливый человек, потому что четыре дня в неделю, выходя из дому, радуюсь, что иду на работу. И не могу дождаться конца выходных.

Я работаю переводчиком в Институте Всех Проблем. Вообще-то он не так называется, это я сама придумала. Институт наш занимается теоретической физикой, но придуманное мной название действительности вполне отвечает. По крайней мере той, с которой имею дело непосредственно я.

Я про институт знаю с детства. Ничего удивительного – там мой отец работал. И продолжает. Хотя я попала туда совершенно независимо. Почти по распределению. Никто не верит, все думают, что по блату, а папа, наоборот, меня сильно отговаривал.

Когда я работала в редакции, мы часто отсылали в институт статьи на рецензии. А поскольку редакция находится в соседнем здании, роль почтальона безраздельно принадлежала мне. И в какой-то счастливый момент сам директор института, всем известный теорфизик академик ХХХ, поймав меня в коридоре с пачкой рукописей, вдруг спросил, а не хочу ли я поработать у него, – ему нужен переводчик, а у меня глаза умные.

Я со своими умными глазами тут же спросила, сколько он даст денег. Это тогда для меня было важно. В редакции мне платили полставки, и я еще стипендию получала. На жизнь хватало, но впритык. Академик спросил, сколько я получаю сейчас. Я, зажмурившись, назвала ставку целиком – мне казалось, что это предел желаний. «Нет проблем, – сказал директор. – Я тебе дам на десять рублей больше». И тут я почти все решила.

То есть я, конечно, неделю подумала. Но в основном о том, как мне будет хорошо на новом месте с новой зарплатой. А потом в институте мне написали запрос на распределение. И это было страшно приятно – смотреть, как у куратора нашей учебной группы медленно вылезают глаза на лоб, пока он читает, что Институт теорфизики Академии наук просто жить без меня не может. Куратор считал меня, как любую студентку с ребенком, ленивой и бесперспективной. А в Институт теорфизики не мечтали попасть даже такие корифеи, как мой бывший муж. Секрет был в том, что в запросе не указывалось, на какую именно должность просят студента. И из редакции я с легким сердцем ушла. На новом месте нужно работать всего четыре дня в неделю – по пятницам у института семинар в Черноголовке, и все ученые толпой уезжают за город, а у меня свободный день. А в остальные дни приходить надо к десяти, а уходить – в четыре. И то, как я потом поняла, это были вполне условные цифры. Никаких жестких «от и до» нет. Когда надо, тогда и можно уйти, лишь бы работа была сделана. Что для меня, с моими вечными проблемами, куда девать ребенка, было просто спасением. Ну и десять рублей тоже.

Но главным было даже не это. То есть стало не это через неделю работы. Главное было – люди. Там работали потрясающе интересные люди. Большие ученые, известные на весь мир, про каких в книжках пишут. А тут они ходят вокруг меня, живые и настоящие, звонят по телефону в Париж и два часа обсуждают физические проблемы, ничего такого. А я могу для них сделать что-то полезное. Письмо написать по-английски, статью отредактировать. Заказать билет на международный конгресс. Подсказать, где именно в киоске за углом продают съедобные пирожки с котятами. И звезда науки рысью устремляется за угол, не забывая купить пирожок и на мою долю.

Вообще-то мои обязанности оказались гораздо шире, чем включает в себя понятие «переводчик». Я должна была находиться на месте, отвечать на звонки, управляться со всевозможными бумагами, уметь найти любую вещь, варить на всех кофе и знать ответ на любой вопрос. Но это было только интересно. И меня там все любили. И я – всех. Даже само здание, в котором наш институт занимал одну комнату, лучшую в мире – пятую.

На работе, конечно, меня ждал сумасшедший дом. Вообще-то у нас всегда сумасшедший дом, я за это свою работу и люблю, но сегодня было особенно бурно. Ничего удивительного – сегодня, похоже, во всей стране неспокойно.

Но у нас в институте, как всегда, глобальный катаклизм осложнился еще и местным. Накануне вечером умер наш завхоз. Вообще-то он был не столько завхоз, сколько кагэбэшник, но институт наш маленький, людей попусту не держат, так что Егор Петрович, чтоб не получать даром зарплату, много чего делал по хозяйству. И вполне был невредный дядька.

И он вчера умер. В больнице, чин чином, я вообще-то об этом знала, мне вчера вечером сообщили, но, естественно, я напрочь забыла в утренней суете. А хоронить человека надо несмотря ни на что, и никакая революция тут не повод.

И вот мы с Марией Владимировной, моим старшим товарищем и главным переводчиком, организуем похороны. Мы звоним вдове, выясняя, что где. Заказываем автобус и цветы. Обзваниваем всех сотрудников, сообщая про кончину Егора Петровича. А понедельник, лето, все на даче. И хуже всего, что на даче председатель профкома института, который должен выделить денег на все мероприятие.

Но председатель профкома – по совместительству мой отец. Телефона на даче нет, но адрес-то мне известен. И тогда мы шлем туда телеграмму такого содержания: «Егор Петрович умер тчк Срочно приезжай зпт нужны деньги».

А в комнату все время прибегают разные люди, взбудораженные внешними событиями. И телефон орет и разрывается, стоит только трубку повесить. Это неудивительно – по Москве разъезжают танки. В какой-то момент я на институтской машине еду забирать заказанные для похорон цветы, и для того, чтобы пересечь Ленинский проспект, нам приходится пропускать на светофоре колонну БМП. Или БТР, я в них пока не разбираюсь. Яркий летний солнечный день, мы едем за цветами для похорон, стоим в пробке, перед нами едут танки, а в приемнике звучит легкая танцевальная музыка. И кто сошел с ума?

Возвращаюсь с цветами. В комнате кто-то догадался включить телевизор (до сих пор мы слушали новости по радио – «Эхо Москвы» почему-то не отключили). В телевизоре на темно-синем экране пляшут «белые лебеди» под трагическую музыку. Потрясающе. На другом канале крутят какой-то дурацкий доисторический фильм под названием «Только три дня». Уж лучше лебеди. Но вот наконец перерыв – передают «Сообщение». Я его, между прочим, первый раз слышу целиком. Лучше б не слышала. ГКЧП. Власть в стране, спасение Отечества, а всех студентов – на картошку. Почему-то меня это задевает больше всего. Я забыла, что сама уже не студентка.

Вообще-то «Сообщения» передают каждый час – нагнетают обстановку. Это мне просто раньше везло, что я их целиком не слышала. То ГКЧП, то лебеди под музыку Чайковского. Я вообще-то этот балет раньше любила. И, увы, под эти танцы все больше становится похоже на то, что свободе конец. Жалко. Институт закроют, как рассадник. Хотя нам уже будет все равно. Но телефон пока работает, связь с заграницей не нарушена, и самолеты, говорят, летают...

Рабочий день проходит так сумбурно, что больше ничего существенного из круговерти событий вычленить не удается. Но вот время к четырем, пора уходить, – а куда?

О том, чтобы ехать домой, и речи быть не может. В лучшем случае там будет бывший муж, хотя нет, и его не будет – он должен был ехать на дачу сидеть с ребенком. Смотреть на стены, не имея никакого источника информации, в такой день невозможно. Севки, подлеца, с самого утра дома нет – я весь день пыталась дозвониться. Ладно, поеду к Сашке с Лялей – от них, если что, и до Севкиного дома недалеко. Звоню, договариваюсь.

Куда еще и деваться в минуту жизни трудную, как не к друзьям. Я с четвертого курса чуть что – у них отсиживаюсь, да одна ли я такая. Живут они в Тушине, на самой окраине, квартирка крошечная, зато всем неприкаянным вроде меня место находится. А в последнее время я мотаюсь туда даже еще чаще – именно потому, что оттуда до Севки недалеко...

В метро, как обычно в час пик, толпа, и по лицам людей трудно сказать, волнуют ли их происходящие события мирового масштаба. Зато всех волнует, как половчее впихнуться в поезд. Но мне удается после пересадки в центре притиснуться к дальней стенке в угол, закрыть глаза и попытаться подумать – до «Тушинской» ехать долго.

Господи, где Севку вечно черти носят? Приехать бы сейчас к нему, он бы мне все объяснил, было бы не так страшно. Но нет. Главное, непонятно, куда девался. Въезды в Москву перекрыты, может, не сумел прорваться с дачи после выходных... И сидит там теперь среди бывшей жены, пьет чай и водку в тишине и покое, а я тут пропадай, как всегда.

Севка... Это, в некотором роде, и есть моя личная жизнь. Безумное существо. Длинный, черный, в бороде и кудрях, с кривым еврейским носом, старше меня на тринадцать лет, художник-авангардист. Больше всего он похож на черта из табакерки, такой же страшный и дерганый. Очень умный, очень левый, язвительный и злобный. Три бывшие жены – это только те, о которых я знаю.

Это мой курортный роман. Без отрыва от производства. Мы познакомились в марте этого года в баре ЦДХ. Он лез мимо меня без очереди за чашкой кофе, я была злая, что-то сказала, так и началось. Впереди маячило лето, а лето – всегда глоток свободы, и от ребенка в том числе. Летом я могу не нестись домой с работы, не добывать еду в магазинах и даже не ночевать дома. Три дня в неделю. А с четверга по вечер воскресенья я, как приличная, пасу на даче детей и собак.

Ну вот, и на это лето я завела себе курортный роман. С художником, очень интеллигентно. Мило и ненавязчиво, и никто никому не обязан.

Но с Севкой и без всякого романа было интересно. Он знал кучу всего, водил меня гулять по Москве, показывая закоулки, каких я, прожив тут всю жизнь, и вообразить не могла, читал наизусть стихи Бродского и кормил в ресторанах.

Кроме того, он классно водил машину, вытворяя на своем видавшем виды голубом жигуленке такое, что и автогонщикам не снилось. Как-то, когда на Москву обрушился июньский ливень, все движение на улицах остановилось навсегда, метро не ходило, а я опаздывала на электричку – ехать на дачу, он довез меня с моего Ленинского проспекта до Ярославского вокзала за полчаса. Для этого он всего-навсего ехал всю дорогу по тротуарам. Электрички, что характерно, тоже уже не ходили, но я об этом почему-то не пожалела.

Православный, глубоко верующий, – и при этом чистой воды еврей. Именно он во многом открыл мне глаза на христианство, хотя я-то как раз крещена во младенчестве. Диссидент и антисоветчик. Демократ и скандалист. В общем – чудо в перьях. Но мне с ним хорошо. Он такой же безумный, как моя работа, да и сама я недалеко от этого ушла. Поэтому отношения у нас приятные и легкие. До невесомости. Из-за нее Севка и в обычное-то время трудно уловим. И вот теперь, пожалуйста, – пропал среди танков.

Мой поезд доехал до «Тушинской», вываливаюсь вместе с толпой из подземки, озираюсь по сторонам. Тут, на окраине, признаки крушения мира совершенно отсутствуют. На площади возле метро толпятся люди, ломятся в автобусы, покупают сигареты в киосках. Во двориках играют дети, сквозь витрину стекляшки-гастронома видна очередь за колбасой. Обычный летний день.

Прихожу к Ляле. У них в гостях какой-то малознакомый тип, я его видела где-то в компании, но имени не припомню. Настроение у всех мрачное, но наплевательское, вроде: «Плюнь, обойдется, живы будем – дальше проживем, вон, в магазин колбасу завезли, все ничего». Но сквозь эти отговорки местами прорывается тихая истерика. Хотя внешне все в полном рассудке.

Пометавшись по крошечной комнатке, тесно заставленной мебелью, я как-то заражаюсь всеобщим призрачным спокойствием, сажусь наконец, набираю Севкин номер. Опять никого.

И тут звонит Катька, еще одна наша подружка, живущая в самом центре, на Садовом кольце, напротив американского посольства.

– У нас тут танки, Белый дом, штурм, отбили, Ельцин на танке, Боннэр на баррикадах!

Почему-то именно упоминание о Боннэр вздергивает меня – хотя бы ясно, где надо находиться приличным людям.

– Ребята, поехали! Надо туда!

– Сиди, сумасшедшая! Куда ты одна попрешься?

– Поехали все вместе!

– Сиди!

– Что-что, а насидеться я теперь успею. Поехали!

Но они все вместе затыкают меня, мы начинаем звонить куда-то еще, слушать радио, смотреть очередной балет в телевизоре. Обстановка медленно накаляется, подымается, и я вместе с ней.

Мужики предлагают мне расписать пулю, и я было соглашаюсь, чтобы занять чем-то голову, но уже на второй сдаче понимаю, что карт не вижу, и вообще не могу. Бросаю карты, встаю. Мужики пытаются меня удержать, я срываюсь на визг, прибегает из кухни Ляля, кричит: «Оставьте ее в покое!», я хватаюсь за сигарету, нервно курю, и вдруг – о, чудо! – дозваниваюсь Севке.

Он абсолютно спокоен, как удав. Будто спал дома весь день и только проснулся.

– Что, что-то случилось? Почему у тебя такой голос? Ах, ты об этом? Ты приезжай, тебе просто выпить надо.

Пожалуй, в этом он прав. Я собираюсь к нему. Ляля не хочет отпускать меня в таком заводе, а мужики не хотят выходить из дома, и после недолгих споров я все-таки еду одна. Тут и ехать недалеко – три остановки на метро.

Уже на выходе из метро, в вестибюле, на стенке висит небольшая листовка, около нее толпится человек двадцать, возня, шум... Женщина, плача, что-то выкрикивает, по лестнице спускается наряд милиции.

Напуганная всем этим, до Севкиного дома я бегу бегом. Он открывает мне дверь, сам все в том же невозмутимом спокойствии. Говорит что-то в телефон, долго-долго. Я сижу, рухнув, на галошнице в прихожей, пытаюсь вклиниться в разговор, чтобы он уже заметил меня, чтобы рассказать ему о том, у метро, и обо всем прочем тоже...

Наконец он вешает трубку, смотрит на меня сверху вниз долгим взглядом.

– У тебя истерика, прекрати немедленно. Пошли на кухню, я тебе выпить налью.

Мысль о водке в такую минуту отвратительна, но я послушно иду за ним, послушно глотаю, даже не закашлявшись, жгучую прозрачную жидкость из протянутой рюмки. Через пять минут мне действительно становится легче. Я членораздельно излагаю увиденное. Севка молча обувается, берет свою драную вельветовую куртку, и мы идем к метро.

Там уже все тихо. Возвращаемся домой. Я рассказываю о событиях дня, он – о том, как продирался в Москву с дачи окольными путями. Попутно греется какой-то ужин, мы накрываем на стол и честно пытаемся есть, но у меня кусок не лезет в горло, и я даже не вижу, какой именно это кусок. Вообще-то Севка, несмотря на свою ненормальность, очень вкусно готовит, и я страшно люблю у него кормиться, но сегодняшний день отбивает все привычки.

Время к девяти, и Севка включает в комнате телевизор – смотреть программу «Время». Я с детства ненавижу советские новости, но тут иду, как примерная, к телевизору по первому сигналу позывных.

Там сначала – пресс-конференция, мерзкие серые морды, трясущиеся руки, резиновые слова. Прямо завыть хочется. Морды нагло заявляют, что да, они отдают себе отчет в совершении военного переворота, и что мы теперь все пойдем дружными рядами прямо к коммунизму, для чего будут созданы все условия.

И вдруг после этого, куском, врезкой, – Белый дом, баррикады, толпа народу и Ельцин. И он говорит, что ни фига, все это незаконно и, граждане, надо бороться. После этого мы с Севкой самопроизвольно понимаем, что надо немедленно ехать туда. Я готова бежать, как есть, но умудренный Севка велит мне захватить термос с кофе, наготовить бутербродов и взять сигарет.

– Люди там полдня стоят, а еще ночь впереди.

Потом он, оглядев меня критическим взглядом, молча лезет куда-то в шкаф и выдает свои драные джинсы. Я судорожно натягиваю их в ванной. Теперь все. Мы едем на баррикады.

Ехать решаем на метро. Прямая линия, и о машине потом не думать. В вагоне почти пусто, все совершенно тихо, как и обычно в поздние часы. На выходе из «Баррикадной» (о Господи, вот ведь вечное название-то) наблюдается слабый людской поток. Неуверенный, негустой, но все же. Вливаемся, втягиваемся на площадь перед Белым домом. Толпа присутствует.

На мой взгляд, она довольно большая, но я вообще боюсь и не люблю толпы, для меня и двадцать человек – много. Севка, старый демократ, презрительно шепчет: «Это не толпа...» Горят костры. Там и сям кучками навалены какие-то перевернутые скамейки, железные трубы, куски бетонных бордюров. Баррикады...

Вокруг стоит несколько танков, но они украшены трехцветными российскими флажками и – «вроде, наши». Народ их не боится, кто-то даже залезает на броню и беседует с солдатиками.

Пытаемся выяснить обстановку, но никто толком ничего не знает. Среди людей много поддатых, да, собственно, и мы ничем не лучше. Но в целом все довольно спокойно. Периодически кто-то начинает что-то вещать через матюгальники. Иногда громко включается трансляция «Эха Москвы». Передают сообщения из «Склифа» о том, что там полностью готовы к действию реанимационно-токсикологические бригады. Значит, наверное, ожидается штурм с газовой атакой. Становится как-то нервно.

Севка тем временем осматривает плацдарм. Мне строго велено идти за ним, молчать, вопросов не задавать и слушаться первого слова. Обходим площадь по периметру.

– Если что – вон забор. Ногу туда, ногу сюда, и через парк бегом – поняла?

– А ты?

– Бегом! Поняла?

Я показываю ему фигу в кармане – как же, брошу я его тут, не для этого весь день ловила, но молча киваю. Мы возвращаемся в толпу.

Раздают листовки – Ельцинский призыв к сопротивлению. Севка берет три штуки: «Тебе, мне и на подъезд повесить». Как он успевает обо всем этом думать?

В толпе начинают формировать ополчение – записывать тех, кто умеет хоть что-то. Мы ходим по площади туда-сюда. С неба начинает капать какая-то мерзость, дождь не дождь, изморось. Говорят, это хорошо при газовой атаке – газ намокает и оседает, не успевая причинить вреда. По-моему, это бред. Севка вдруг смотрит на часы, берет меня за руку и строго говорит, что если мы хотим успеть на последний поезд, то должны идти прямо сейчас.

– А штурм? – возмущаюсь я.

– Ничего не будет. А утром мы вернемся. – Севкин тон не терпит препирательств, да и я обещала слушаться. И потом, я устала и замерзла.

Мы идем в сторону метро, и вдруг навстречу с криками бежит толпа. Приближается колонна БТРов. Мгновенная паника, но тут же выясняется (кто-то объявляет по громкоговорителю), что это взвод, перешедший на сторону Белого дома, и что он будет нести тут охрану. Все радостно возбуждены.

Вдруг человек в военной форме, пробившийся к БТРам, начинает громко призывать солдат не нарушать воинский долг и выполнять присягу. Кто-то пытается отстранить, заглушить его, он не реагирует, и тут...

Толпа накидывается на него, и ребята из только что созданного ополчения Белого дома буквально закрывают несчастного своими телами. Так и уводят потом, прикрывая от толпы... Это очень страшно.

Потом мы все-таки едем домой, чудом успев на последний поезд. Придя, сразу падаем спать, ни разговаривать, ни чего другого не хочется.

Заснуть не получается. Я лежу, скорчившись, в полубреду-полузабытье. Отчаянно мерзнут ноги – горячую воду у Севки отключили две недели назад, не греть же кастрюльки в два часа ночи.

И страшно, и муторно, и вообще ничего неизвестно...