Текст книги "Возраст третьей любви"

Автор книги: Анна Берсенева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

У Оли, оказывается, были и туфельки к красному с коротенькой юбкой костюму – маленькие, как у Золушки, – и колготки, в которых ее ножки выглядели еще привлекательнее, словно осыпанные золотой пылью. И помада такого же ярко-алого цвета – правда, Юре жаль стало, что прячутся под помадой ее темно-розовые, лиловатые губы… Жемчужная нитка совсем к этому наряду не подходила, но Оля все-таки надела ее.

– Это же ты подарил, – объяснила она. – Разве тебе неприятно, что я одеваю?

– Придется теперь что-нибудь золотое подарить, к блесточкам! – засмеялся Юра, и она не стала отнекиваться, как раньше, а тоже радостно засмеялась.

Так, пересмеиваясь и не торопясь, они одевались, как будто и правда был сегодня какой-то праздник.

Оля достала из шкафа английский галстук – темно-синий, из плотного шелка в тонких разводах, – который подарила ему еще к двадцать третьему февраля.

Как ни странно, за все время, что они жили вместе, Юра почему-то не понял, хороший ли у нее вкус. Может быть, по той же причине, по которой не замечал ее одежды: просто не думал об этом… Но галстук был несомненно хорош.

– Как у премьер-министра, – заметил он.

– Только я не умею завязывать, – сказала Оля. – А ты?

– Слушай, да мы же в первый раз куда-то с тобой идем! – вдруг сообразил Юра. – Да-а, совсем я… Ну ничего, теперь будем ходить в злачные места как на работу, если тебе понравится.

Она внимательно следила за его пальцами, пока он завязывал галстук, – как в больнице, когда Юрий Валентинович показывал ей что-нибудь во время перевязки.

Оля чуть не вышла на улицу прямо в красных туфельках, да Юра вовремя заметил.

– Ну, дорогая моя, всякая самоотверженность должна иметь предел, – сказал он и добавил: – Постой здесь, я машину поймаю. Не хочется мне за руль садиться, а хочется с удовольствием выпить в обществе красивой женщины.

Она кивнула радостно, как ребенок, которого ведут на елку.

Вообще-то Юра не очень любил ходить в корейское кафе – то самое, у вокзала, которое раньше называли «Под мухой». Ему почему-то казалось, что там под видом какого-нибудь блюда непременно подадут собаку. А с его брезгливостью одной подобной мысли было достаточно, чтобы никогда туда не заглядывать.

Правда, сказать кому-нибудь об этом было бы смешно. Что за дурость, с чего вдруг собаку, если закажешь рыбу? Да и корейские лакомства с рынка он ел ведь охотно. Но на рынке все-таки видно, морковку берешь или папоротник, а тут… А вдруг кто-нибудь за соседним столиком будет есть собаку?

О таких глупых вещах он размышлял, ловя машину на углу, и потом, уже входя с Олей в кафе.

В общем-то кафе было самое обыкновенное. Чистенькое, уютное, с корейскими картинками на стенах, с приглушенным вечерним светом. Смотреть здесь было особенно не на что, но посидеть, судя по всему, приятно.

– Водки мне принесите, пожалуйста, а закуску пусть девушка выберет, – сказал Юра улыбающейся официантке. – Только ничего… экзотического не заказывай, ладно? – обернулся он к Оле. – Мы ведь рыбу хотели, да?

– Нет-нет, я ничего такого не буду, – быстро покачала она головой.

«Наверное, догадалась про собаку, – подумал Юра. – Вот осел!»

Это слегка испортило ему настроение, как всегда портила собственная дурость. Оля просматривала меню, что-то спрашивала у официантки, водя пальцем по строчкам. Та кивала, отвечала, записывала. Юра обводил глазами зал. Он слегка отвык от подобных заведений, и ему было даже интересно. Хотя, конечно, далеко не так, как Оле, которая посматривала вокруг с почтительным любопытством.

Официантка сразу принесла водку в остроголовом графинчике, Юра выпил, слегка удивившись, что хмель совсем не берет.

В субботу вечером людей в кафе было много; просто повезло, что как раз к их приходу освободился столик. Официантки сновали по небольшому залу, посетители то входили, то выходили. Происходило обычное броуновское движение, которым и приятен вечерний ресторан: даже если кто-то и рассматривает тебя с любопытством, ты можешь этого не замечать, и сам смотришь на присутствующих ненавязчиво, никого не задевая своим вниманием.

Таким полувнимательным взглядом Юра и обводил зал. Чуть дольше он задержал взгляд разве что на коренастом мужчине в форме летчика гражданской авиации. Мужчина вошел в зал и сразу направился к свободному столику, наверное, заранее заказанному. Не садясь, он обернулся – и, проследив за взглядом летчика, Юра увидел его спутницу.

Летчик ждал, женщина шла к столику, а Юра смотрел на нее и чувствовал, как настроение сегодняшнего утра, всего сегодняшнего дня, уже почти забытое, снова нагоняет его…

Теперь, вечером, она выглядела еще более эффектно, чем утром в ординаторской. Юра правильно заметил тогда: такие женщины самой природой предназначены для того, чтобы привлекать внимание – в первую очередь, конечно, мужчин. Даже одежда смотрится на них иначе, чем на других – как обрамление их блистательности.

Евгения Стивенс выглядела именно блистательно; лучшего слова и подобрать было нельзя.

Наверное, она надевала туфли возле гардероба, потому и задержалась. И теперь, в туфлях на высоких каблуках, походка у нее была такая, что все мужики за столиками провожали ее взглядами. Впрочем, к этому она наверняка привыкла и на лишние взгляды внимания не обращала.

Платье на ней было такое, какие надевают не для похода в провинциальное кафе, а для посольского приема. Бабушка однажды брала Юру – ему было тогда лет шестнадцать – на прием в английское посольство, «чтобы мальчик знал жизнь во всех ее проявлениях». Фасоны платьев были тогда, конечно, совсем другие – да Юра едва ли их заметил и наверняка не запомнил, – но дух был этот самый: дух изысканности, хорошего вкуса и холодноватого лоска.

Холодноватым лоском веяло от походки Евгении Стивенс, от ее открытых плеч, тонко белеющих под прозрачным газовым палантином, даже от того, как неровно колебался подол ее темно-зеленого, зеркально поблескивающего платья.

– Смотри, как интересно, Юра, – вдруг произнесла Оля, и он вздрогнул от ее голоса. – Видишь, какое платье у вон той девушки? Внизу как будто изрезанное, висит такими клочьями! Правда, необычно?

Подол платья Евгении, на которую и указывала Оля, действительно был сделан в виде ломаной линии. Впереди «клочья» были короче и слегка открывали ее овальные колени.

Тоска, от которой он так приятно избавился всего час назад и которая была для него прочно связана со всем обликом этой женщины, – накатила на Юру так мгновенно, словно никуда и не уходила.

Оля, наверное, почувствовала это, посмотрела испуганно и тревожно.

– Ты о чем подумал, Юра? – спросила она; голос ее звучал так тихо, что почти не был слышен из-за музыки. – Опять вспомнил что-то неприятное?

Конечно, он вспомнил «неприятное» – непонятно только, почему именно теперь: и Генкины сальные шуточки, и свой бессильный гнев, и необъяснимую безысходность своего одиночества…

– Ничего, – ответил Юра, тряхнув головой. – Что-то долго здесь заказ несут.

– Зато они готовят свежее, – возразила Оля. – Я сказала, с какими приправами, это будет очень вкусно.

Видно было, что она расстроилась из-за того, что он помрачнел. Юра изо всех сил старался выглядеть веселым, но обмануть Олю было невозможно – или, во всяком случае, очень трудно. Вся она как-то сжалась, радость ее увяла, и, видя это, Юра почувствовал, что начинает ненавидеть себя, свои мысли, чувства… А заодно и Евгению Стивенс, в связи с которой все это возникало вот уже второй раз.

Он прекрасно понимал, что Евгения Стивенс в этом нисколько не виновата, но ничего не мог поделать со своим раздражением. А она, как назло, еще села со своим летчиком за столик напротив и все время попадалась поэтому на глаза, как ни отворачивайся.

И сама заметила Гринева через минуту после того, как уселась на свое место.

Ему показалось, что она обрадовалась, увидев его – то есть не его, конечно, а просто знакомое лицо. Светлые ее глаза вспыхнули как звезды, заискрились веселым любопытством так же, как утром. Но тут же она, конечно, как раз и вспомнила их утреннюю встречу – и глаза сразу стали холодные, и брови надменно приподнялись высокими дугами.

«Наверное, тоже в гляделки играла в детстве», – вдруг подумал Юра.

Это у них с Евой одна из любимых игр была, гляделки-смешилки. Задача состояла в том, чтобы «переглядеть» соперника. И не то чтобы не моргнуть, это-то ерунда. Надо было, во-первых, не рассмеяться, а во-вторых – чтобы визави не догадался, о чем ты думаешь. О чем думает Ева, Юра всегда угадывал с первой попытки: у сестры все было написано на лице. А о чем Юрка думает, Ева никогда догадаться не могла.

Играла Евгения в детстве в гляделки или нет, но искусством разговаривать взглядами она явно владела в совершенстве.

«Что, Юрий Валентинович? – говорил насмешливый взгляд, которым она то и дело окидывала своего утреннего собеседника; а куда деваться, если сидишь напротив? – Не сообразили пригласить меня поужинать, нахамили? Ничего, нашлись и без вас желающие – посмотрите, какой летчик! И сама я хороша, вам здесь такие и не снились, хотя девочка с вами, конечно, хоть и простушечка, но весьма мила и необычностью своей даже эффектна. Как я вас взвела сегодня этим словечком, а?»

Глаза ее засмеялись, и тут же она отвернулась к летчику, который поднял рюмку с водкой – видимо, как раз за свою блистательную спутницу.

Юре не было ни весело, ни хотя бы смешно от всего, что она так ясно произнесла в его адрес – как будто бы вслух. Ему было тошно наедине с собою, и даже рыбу в своей тарелке – явно рыбу, а не что-нибудь другое – он ковырял без малейшего удовольствия.

– Ничего тебе не взяли выпить, – заметил он, взглянув на Олю. – Давай хоть шампанского, ты же пила на Новый год?

– Давай, – согласилась она. – Если ты хочешь…

Юра смотрел, как она подносит ко рту бокал, как морщится от лопающихся пузырьков и по-детски вытягивает трубочкой напомаженные губы, чтобы отпить шампанское.

– Надо нам с тобой расписаться, Оля, – сказал он.

Она поперхнулась шампанским, закашлялась. Юра перегнулся через стол, похлопал ее между выступающими, как воробьиные крылышки, лопатками.

– Нам с тобой надо пойти в загс и расписаться, – повторил он, когда Оля откашлялась и вытерла слезы ладонями.

Оля молчала. Потом медленно подняла на него глаза и сказала:

– Мне этого не надо, Юра… Зря ты думаешь… Это совсем для меня неважно. Я могу и просто так…

– Совсем ты притворяться не умеешь, – невесело усмехнулся он. – Была б ты хоть лет на десять постарше, я бы еще, может, поверил. Неважно… И тебе важно, Оля, и родителям твоим уж точно не все равно. Знают они, что ты со мной живешь?

О ее родителях Юра знал только, что они живут в городке Корсакове на самом берегу залива Анива, что, как почти все сахалинские корейцы, выращивают овощи на продажу, что у Оли есть две сестры, обе намного ее старше. Больше она ничего ему о своей семье не рассказала, да он, по правде говоря, и не интересовался особенно.

– Знают, – помолчав, кивнула Оля.

– И что, интересно, они тебе сказали, когда ты им об этом сообщила?

– А я им не сообщала… Им тетя сказала, мамина сестра. Она тут живет, в Южном, – сказала Оля. – Она узнала…

– А тетя что тебе сказала? – настаивал он.

– Юра, не спрашивай, пожалуйста! – вдруг воскликнула она так жалобно, что он еще больше стал себе противен. – Я не могу тебе… Я не хочу тебе это повторять!..

– Оленька. – Он постарался, чтобы голос его звучал как можно мягче, а слова – как можно убедительнее. – Это мне все равно – кто, что и почему сказал. Но тебе это не может быть все равно, потому что ты не я, а молоденькая девочка. Так что давай не будем это все обсуждать, а просто пойдем и распишемся. Только без свадьбы, ладно? Не хочу я, ты не обижайся. Вырос уже, наверное, из этих радостей. Отметим вдвоем – здесь или еще где-нибудь. Ну, и с родителями твоими мне, конечно, надо поговорить.

– Не надо! – быстро произнесла Оля. – Давай распишемся, если ты говоришь, если ты хочешь, давай что хочешь, Юра… Но с ними не надо говорить! Хотя бы пока – не надо…

– Как скажешь, – пожал он плечами.

Юра даже рад был, что не надо, оказывается, выполнять и эту формальность. Не хотелось ему всего этого – встречаться с какими-то совершенно посторонними людьми, говорить с ними о чем-то… О чем? Просить руки их дочери, которая и так принадлежит ему всем телом и всей душой? Или уверять, что теперь он в качестве официального зятя будет приезжать на семейные праздники? От одной этой мысли ему становилось тоскливо.

– Я знаю, что они скажут, – помолчав, произнесла Оля. – Они мне уже сказали… – Она набрала побольше воздуха, как будто собиралась прыгнуть в воду, и выговорила: – Мама говорит, что ты меня взял позабавиться, а в Москве у тебя точно есть жена, просто ты с ней, наверно, поссорился. А тетя говорит, что если и нет жены, то все равно ты туда вернешься, а меня бросишь, потому что я не пара такому мужчине, как ты. Она тебя видела, она у нас в отделении лежала, когда ногу сломала в прошлом году… А отец вообще…

– Хватит, Оля. – Юра положил руку на ее ладонь, слегка прижал тонкие пальцы, быстро перебирающие салфетку. – Не хочу я больше это слушать. Ты узнай, как там расписаться побыстрее, сколько ждать надо. Может, есть какой-нибудь ускоренный вариант, это тоже узнай.

– Я узнаю, – кивнула она, не глядя на него. – Моя тетя, она… Она в загсе работает…

– Выходит, с тетей все-таки придется познакомиться! – засмеялся Юра. – Ну и ладно, главное, побыстрее. Заодно убедится, что паспорт мой девственно чист.

Юра и сам не знал, почему хочет расписаться побыстрее. Хотя нет – знал, чего уж там. Ему действительно было все равно, будет ли стоять штамп в его паспорте. Но терпеть Генкин похабный треп и знать, что то же самое все говорят у него за спиной, а если не говорят, то думают, как ловко он устроил свои постельно-прачечные дела с безропотной корейской девочкой, – этого он больше не хотел.

– Они все равно не смогут сюда приехать, – сказала Оля.

– Кто? – очнулся Юра.

– Мои родители. Им нельзя просто так из Корсакова выезжать, надо разрешение брать в милиции, потому что у них русского гражданства нет, – объяснила она.

– Как это? – удивился он.

– Очень просто. У нас многие так живут. Мои родители ведь уже пожилые, их во время войны японцы сюда привезли, чтобы они на них работали. А потом они остались, в Корею не вернулись. Но гражданства не хотели получать, чтобы мужчинам в армию не ходить. Так что они не приедут, не будут тебя беспокоить, – повторила она.

– Что ж, удачно, – усмехнулся Юра. – Вечная проблема тещи и зятя таким образом почти снимается. Пойдем, Оля, – сказал он. – Выпьем еще, за помолвку, и поедем домой.

Пока Гринев второй раз в жизни делал предложение в ресторане, Евгения Стивенс ушла. Стол, за которым она сидела с летчиком, еще не был убран, поблескивали среди тарелок два пустых бокала, и Юра даже не знал, когда и куда она исчезла.

Глава 13

Оказалось, что жениться можно даже проще и скорее, чем он предполагал.

«Бедная моя, конечно, она хотела… – подумал Юра, когда уже в понедельник Оля сообщила ему подробности своего похода в загс. – «Совсем неважно…» А я – обычный кобель, так бы и не догадался, если б Гена носом не ткнул в собственное дерьмо».

Даже с тетей ему не пришлось знакомиться. Та, оказывается, была заведующей загсом, а таинство свершала обычная регистраторша. Расписались в книге, выслушали казенное поздравление – к Юриному удивлению и удовольствию, состоящее ровно из пяти слов: «Поздравляю вас с законным браком», – и ушли домой.

Видимо, это и был «ускоренный вариант», о котором он просил Олю позаботиться.

Когда Юра спросил, куда она хочет пойти отметить событие, Оля ответила, что лучше бы никуда, и он почувствовал, что ей действительно хочется просто побыть с ним наедине – сегодня так же, как вчера и завтра. И место, в котором она будет с ним наедине, не имеет для нее значения.

И он вздохнул с облегчением: ему тоже не хотелось ничего, что напоминало бы о том дне, когда так странно и мучительно сместилось все в его жизни и когда собственное одиночество вдруг стало для него очевидным…

В загсе Юра впервые узнал Олино паспортное имя – Ким Ок Хи.

– А что это значит? – заинтересовался он.

Он уже знал, что сахалинские корейцы выбирают русский вариант своего имени по второй его корейской части – вместо Ок получилась Оля.

– Это значит – «мастер радости», – ответила она. – Вернее, «ювелир радости».

– Надо же, – хмыкнул Юра. – Красиво… И тебе подходит! Как будто уже для взрослой имя выдумывали.

– Просто имя влияет на судьбу, – возразила она. – Раз мне дали такое имя, значит, я такой и должна была вырасти, такая и будет судьба.

– Может, и так, – согласился он. – Мою возьмешь фамилию?

– Наверно, будет немножко смешно, – улыбнулась Оля. – Корейское имя, русская фамилия. И мне… Ты не обидишься, Юра?

– Не обижусь, – улыбнулся он. – Что?

– Конечно, надо брать фамилию мужа, но мне… Мне хочется хоть что-нибудь все-таки от родителей оставить. Хотя бы фамилию… Я же от них совсем ухожу, понимаешь? А я у них последняя оставалась дочь не замужем, и сына у них нет…

Юра понял, о чем она говорит, и не стал возражать. И что значит «совсем ухожу» – тоже понял. Может быть, отношения с ее родителями в конце концов наладятся; правда, это его мало беспокоило. Даже наверняка наладятся. Ну, не бандит же он, не убийца с большой дороги, чего им от него шарахаться – оттого, что жил с их дочерью «просто так»? Сахалинские корейцы жили довольно замкнутыми кланами, но с русскими общались нормально, не отгораживались стеной.

И все-таки слишком разные у них были жизни… Юра не хотел менять свою в связи с Олей больше, чем это уже произошло, и она это хорошо понимала.

Он никогда не сравнивал ее с Соной. Оля и привлекла-то его тем, что оказалась первой женщиной, с которой он забыл сравнения… Но совсем не вспоминать прошлое всего-то четырехлетней давности, лежа рядом с юной женой в первую ночь своего второго брака, – совсем не вспоминать он все-таки не мог…

Гринев до последней минуты не верил, что Сона согласится.

Она больше не смотрела на него с неприязнью, как это было до их разговора в «Праге». Но Юра не мог понять, какое чувство проступает в ее глазах, когда она видит его, – удивление, недоумение, может быть, даже страх? И все-таки это было какое-то чувство, а не тот последний мрак, который он видел прежде…

Ее пора было выписывать, это она понимала. Не могла не понимать, что уже по меньшей мере две недели ее держат в больнице просто из жалости, а для Института Склифосовского, куда потоком везут людей с тяжелыми травмами, это все-таки непозволительная роскошь.

Гринев попросил Сону зайти в ординаторскую вечером, когда кончился вечерний обход во время его дежурства. Точно так же он вызывал ее сюда, чтобы сообщить о смерти родных, и боялся теперь этих ассоциаций. Но что было делать? Светонин сам попросил его:

– Юра, поговори уж ты еще раз с Туманян, раз взялся… Надо с ней решить, ты сам понимаешь. Пусть определится, куда будет выписываться, не можем мы больше ее держать.

«Надо решить, надо… – билось у него в голове, когда он ждал Сону, сидя за столом у темного вечернего окна. – Что она решит?»

– Я не стал бы вас торопить, Сона, – сказал Юра, когда она наконец пришла, села напротив, локти поставила на стол, подперев ладонями подбородок. – Я просто боюсь вас торопить, вы понимаете? – помолчав, добавил он. – Мне все время кажется, что вы скажете: нет, уезжаю. И что тогда? Но меня самого торопят, потому что…

– Я понимаю почему, Юрий Валентинович, – перебила она. – Не надо мне объяснять.

– Нет, это не только потому… – путаясь, как мальчик, все-таки попробовал он объяснить. – Я говорю вам это потому, что…

– И это я тоже понимаю – почему вы говорите… – сказала она. – Но мне трудно, Юрий Валентинович, мне так трудно, я теряюсь, вы понимаете, да? Это так неожиданно – все, что вы сказали… Я не могу поверить.

– Вы не верите мне? – всматриваясь в ее глаза, спросил он.

– Вам нельзя не верить. – Сона улыбнулась, и он так обрадовался глубокому отсвету улыбки в ее глазах, что почти перестал вслушиваться в слова. – Я не могу поверить себе… Или в себя, так правильно сказать? Здесь все пусто.

Она коснулась рукой своей груди; у него сердце сжалось.

– Вы думаете о Тигране?.. – спросил Юра.

Эта мысль все время не давала ему покоя. Конечно, услышав его неожиданное предложение, она не может не думать о человеке, которого любила, за которого собиралась замуж…

– Обо всех, – покачала она головой. – Обо всех, обо всем и о нем тоже. Он такое же мое детство, как мама, как тетя Света, как все – вы понимаете, да? Мы выросли вместе, ходили в одну школу. Тигран мне в пятом классе сказал, что хочет, чтобы я была его женой. Это, конечно, немножко смешно, но я сразу согласилась… Так понравилось, что мне делают предложение, как взрослой женщине! – Она снова улыбнулась легкой улыбкой, в которой мимолетно мелькнуло счастье; может быть, даже не счастье, а воспоминание о нем. – А потом это так и осталось, как-то само собой… Я была красивая, за мной многие ухаживали. – Она сказала о себе «была» без малейшего кокетства, мимоходом, как будто и сомневаться было невозможно, что вся ее жизнь осталась в прошлом. – Но мне хотелось только играть, на рояле играть, все остальное было не очень важно. А он меня любил, и все любил, что я делала, даже мой рояль любил почти как я, хотя у него совсем не было слуха. Он учился в Ленинграде на горного инженера, мы с ним встречались только на каникулах, когда приезжали к родителям. А в этот раз приехали, чтобы сделать помолвку. У нас помолвку делают очень торжественно, даже смешно… Я понимаю, о чем вы хотите спросить, Юрий Валентинович! – вдруг оборвала себя Сона. – Не спрашивайте, это сейчас неважно – настоящая это была любовь или только детская…

– Я ни о чем не собирался вас спрашивать, – наконец смог сказать Юра. – Я только хотел повторить: прошу вас, останьтесь со мной… Я это тысячу раз готов повторить, Сона! Нельзя сейчас решать, вы сейчас ничего не можете решить, я понимаю, что жестоко требовать от вас сейчас… Если бы время не поджимало, я бы и не требовал. Но вы уедете, и все это станет совсем безнадежно!

Он так хотел, чтобы она поверила ему, чтобы перестала раздумывать и взвешивать – и просто согласилась! Наверное, это желание так ясно слышалось в его голосе, что пробивало стену, которой Сона была отгорожена от всего мира.

– Но как же это будет? – спросила она, глядя на него с уже знакомым выражением то ли удивления, то ли недоумения. – Я не представляю… Юрий Валентинович, ведь мы с вами до сих пор на «вы», разве не замечаете? И ведь у вас, конечно, есть родственники, родители… Нет, я не представляю!

– Вы сами не понимаете, что говорите, Сона, – с трудом выговорил он. – Родственники, родители – о чем вы думаете!

– Но я не могу об этом не думать! – воскликнула она, и Юра обрадовался, что голос ее все-таки стал спокойнее, яснее. – Как можно не думать о родственниках своего мужа? – При этих словах, которые, может быть, ничего еще не значили и вырвались у нее случайно, сердце у Юры замерло. – У них сложилась своя жизнь, есть свои размышления о будущем сына, они меня совсем не знают, и вдруг…

– Они меня знают, – перебил Юра. – Этого достаточно. И на будущее мое никто не претендует. К тому же у меня отдельная квартира, хотя и в том же доме. Можете вообще с моими родителями не встречаться, если не хотите.

– Что вы говорите, это же просто некрасиво, – покачала она головой. – У нас это был бы позор на всю жизнь – не встречаться со свекровью… Все так странно! Я ничего не понимаю… И ничего не могу себе представить, просто ничего! И к тому же свадьба, музыка… Это мне вообще даже страшно подумать…

– С ума вы сошли, Сона! – воскликнул он. – Какая свадьба, какая музыка? Я что, по-вашему, совсем ничего не понимаю?

Все дрожало у него внутри, Юра чувствовал, что Сона колеблется и вот-вот согласится. Ему не казались ни обидными, ни оскорбительными ее размышления о том, к чему он стремился весь, без размышлений. Он хотел сейчас только одного: чтобы пройдена была точка равновесия, чтобы она качнулась к нему, а там он сделает все, чтобы… Не может быть, чтобы она ничего не почувствовала потом, когда уже будет с ним!

– Да я вообще скажу родителям, что уже женился, – предложил он, глядя прямо в широко распахнутые Сонины глаза. – И не будет никакой свадьбы. Мы с вами придем домой в день выписки, и все, а потом сами по себе распишемся. Не хотите так?

– Если бы мне казалось сейчас, что я вообще могу чего-нибудь хотеть, я бы ответила: так – хочу… – медленно произнесла она и вдруг улыбнулась такой беспечной улыбкой, от одного проблеска которой у него сердце заходилось. – Вы авантюрный человек, да, Юрий Валентинович? Я тоже была авантюрная, могла что-нибудь такое выкинуть – все только за голову хватались!

– Я бы счастлив был что-нибудь такое от вас увидеть. – Юра тоже облегченно улыбнулся. – Вообще-то я не очень авантюрный, по-моему… Даже, наверное, довольно скучный. Мне, знаете, и на «вы» как-то естественнее с человеком говорить, я этого даже не замечаю. А Ева, сестра, та вообще с посторонними на «ты» не может разговаривать. Вот Полинка, младшая моя сестра, – это да! Увидите – четырнадцать лет, фейерверк, и рыжая к тому же. Когда захотите, тогда и увидите, – поспешил он добавить. – И вы не думайте, странно это или не странно, правда, Сона, совсем не думайте. Мы же не для кого-то живем, а для себя, на кого же оглядываться?

– Так смешно это от вас слышать: для себя… – снова улыбнулась она. – Это от вас, после всего! Может быть, вы и правы… Мне надо было бы у вас спросить: зачем я вам, такая? Но я знаю, что вы ответите… А я сейчас хочу вас послушаться, потому что все равно ничего не могу про себя понять. Понимаете, иду по коридору – и вдруг мне начинает казаться, что я иду вверх ногами. Или что это не я иду, а какой-то другой человек, и я начинаю даже себя ощупывать, вот так вот: есть я или нет? А к тому же руки ничего не чувствуют…

Она зажмурилась и быстро помотала головой, словно прогоняя наваждение.

– Я завтра подготовлю документы на выписку, – сказал Юра. – И завтра вечером мы уже можем… Завтра уйдем домой вместе.

Он замолчал, наконец ясно высказав то, о чем до сих пор они оба говорили обиняками, как будто только предполагая… А что, если она сейчас скажет: нет, это невозможно?

– Да, – кивнула Сона, опустив глаза. – Мы все-таки зачем-то попробуем, да?

Юра настолько поглощен был единственным желанием, что и в самом деле ни минуты не думал о родителях, об их реакции. Да и какой, если вдуматься, могла быть их реакция? Сыну двадцать шесть лет, закончил институт, работает. Решил жениться. А что они впервые узнают о существовании Соны, когда он уже приведет ее в дом как свою жену… Что ж, Юра всегда был немного замкнутым, и всегда мама с папой знали, что сын склонен сдерживать свои чувства, не показывать их окружающим. Так что едва ли они очень удивятся такому неожиданному появлению у него жены.

Так оно и получилось, как он предполагал. Когда в тот же вечер Юра сказал, что завтра придет с женой, которая пока еще лежит у него в Склифе после Армянского землетрясения, – это вызвало только краткий столбняк. Да и то не у всех. Полинка – та сразу завопила:

– Юрка женится! На восточной красавице!

И, пока родители приходили в себя от легкого шока, выяснила у брата, что его жена не грузинка, а армянка, но все равно красивая, как царевна Тинатин из книги «Витязь в тигровой шкуре», что жить они будут в гарсоньерке, что свадьбу устраивать не надо, потому что Соне совершенно не до свадьбы после всего, что с ней случилось, и это надо понять.

– Но как-то странно… – наконец выговорила мама. – Не говорил ничего никогда… И почему же ты нас с ней даже не познакомил?

– Вот завтра и познакомитесь, – сказал Юра. – А не говорил ничего – ну что было заранее говорить? Я же не знал, согласится ли она за меня выйти…

– Слышала бы это покойная бабушка! – вдруг улыбнулся отец, до сих пор не проронивший ни слова. – Что кто-то может не согласиться за тебя выйти!

Папина улыбка сразу разрядила напряжение.

Правда, Юра все-таки слышал в родительских расспросах некоторую настороженность и понимал, с чем она связана. В том, что Юра любит эту девушку, они едва ли сомневались. А вот она… И не зря ведь он сказал: после всего, что с ней случилось… Они и правда хорошо знали своего сына, и Юра видел, что родители пытаются понять, выспрашивая у него подробности: может, он просто из жалости?..

Ему странно было читать это опасение на их лицах. Если бы они могли чувствовать хотя бы половину того, что чувствовал он при одной мысли о Соне!

– Я в Армении два раза был, – сказал отец. – На атомной станции. Очень красивая страна, интересная – совсем другая…

По тревоге, мелькнувшей в маминых глазах, Юра догадался, что и эта мысль ее тревожит: все там другое, не только быт, и любовь, может быть, тоже другая… И как все-таки относится к Юре эта неожиданная Сона?

Они жили вместе уже месяц, и весь он прошел в такой постоянной, ни на минуту не прекращающейся тревоге, какой Юра не испытывал в своей жизни никогда, ни с одним человеком.

Особенно первая неделя была мучительна.

В эту первую неделю ему казалось, что он больше не выдержит лихорадочного напряжения, в котором все время теперь находился дома. Раньше он, наоборот, сбрасывал напряжение, приходя домой, и весь словно подтягивался, уходя на работу. Юра привык к этому ритму, иначе с такой работой, как у него, было и невозможно. И теперь ему тяжело было чувствовать себя взведенным постоянно, как забытое ружье.

Сона не могла к нему привыкнуть, он видел это – и решимость, которой он был полон сначала, потихоньку сменялась отчаянием.

И не с кем было об этом поговорить… Не то чтобы родители не поняли бы его, и уж точно поняла бы Ева, как всегда она его понимала. Но Юре казалось невозможным жаловаться им на женщину, которую он любил. К тому же он ведь сам уговорил Сону выйти за него замуж – ошеломил, воспользовавшись ее растерянностью, неопределенностью ее будущего, почти заставил… И что теперь? Плакаться маме: мне оказалось совсем не так хорошо, как я надеялся?..

Это было не просто стыдно – это было отвратительно и для него совершенно невозможно.

И Юра молчал, как привык он молчать в ситуациях, когда все равно ничего нельзя изменить, – и зачем в таком случае выворачивать душу наизнанку?

Чаще всего Сона просто ничего не говорила ему. Молчала целыми днями, иногда роняла короткие, какие-то машинальные фразы. В больнице Юра все-таки видел ее не целый день подряд – только во время обходов, процедур, ну, и во время этих нескольких разговоров, которыми она была ведь взволнована…