Текст книги "Последняя Ева"

Автор книги: Анна Берсенева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

Глава 14

Бабье лето в этом году оказалось совсем коротким. Уже в середине сентября дожди зарядили так безнадежно, что даже листья на городских деревьях не успели пожелтеть – сразу облетели под этими бесконечными ливнями. Зато в лесу полно было грибов, и отец радовался. Он любил ходить по лесу, но Еве всегда казалось, что папа словно стесняется бродить просто так, без видимой цели. Потому и любит, когда много грибов…

Родители привозили из Кратова огромные корзины опят, мама целыми вечерами занималась консервированием, Ева помогала, и время шло как-то незаметно.

Разве что Полинка немного беспокоила. То есть все было как будто бы хорошо: она училась в Строгановском, даже занятий, кажется, не пропускала, чего от нее вообще-то трудно было ожидать, и, что еще удивительнее, вечерами часто бывала дома.

Может быть, это как раз и беспокоило Еву: сестра всегда была стремительной, как рыжий вихрь, провести вечер дома было для нее проблемой – и вдруг… По утрам уходит в Строгановку, значит, пропускает любимое свое время работы, но и вечерами почему-то не берется за кисть.

Ева даже спросила ее об этом однажды.

– Мадемуазель Полин, а почему ты не рисуешь совсем?

Дело было утром, они завтракали на кухне. То есть это Ева завтракала, намазывала паштетом бутерброд, а Полинка только пила крепкий кофе, в который по детской привычке насыпала пять ложек сахара.

– Не хочется, – пожала она плечами. – А что, разве обязательно?

– Нет, раз не хочется – может, и необязательно, – ответила Ева. – Но вот именно и странно, что не хочется. Все-таки новая среда, впечатления. Только что с Казантипа своего вернулась – и не хочется… Почему?

Все они с облегчением вздохнули, когда, ровно тридцатого августа, Полина вернулась наконец из своего коллективного путешествия. Правда, она время от времени сообщала им по телефону, где находится, но, во-первых, слишком уж редко, а во-вторых, чем может успокоить известие о том, что она уже не на Казантипе, а, наоборот, на Тарханкуте, и не знает, сколько там пробудет и куда отправится потом?

Так что они обрадовались, когда странствие по степям наконец закончилось и черная от солнца Полинка возникла ранним утром в дверях квартиры. Даже на то, что она не сообщила о своем приезде, никто уже не стал обращать внимания. Хорошо хоть так!

На Полинке была длинная юбка, сшитая из двух цыганского вида платков и завязанная на талии ярко-алой веревкой, и огромная, не по росту тельняшка, на которой были вышиты какие-то живописные иероглифы. Рыжие волосы переплетены были множеством разноцветных нитяных «фенечек», на одной из которых болтался глиняный колокольчик.

Еще стоя на пороге, Полинка тряхнула головой, колокольчик хрипло зазвенел, и одновременно с этим звоном ворвался в дом запах сухих южных трав, а вместе с ним – чувство необъяснимой тревоги.

Тельняшку и колокольчик Полинка вскоре сняла и забросила в шкаф, сухие травы заварила в чае – а тревога осталась. Ее и чувствовала Ева, сидя рядом с сестрой за столом на кухне. Но причины этой тревоги она так и не понимала…

– Почему? – повторила Ева. – Тебе не нравится учиться?

– Не знаю… – неохотно произнесла Полинка. – Да нет, знаю, – тут же поправилась она. – Конечно, не нравится! Да я бы туда и не пошла, в Строгановку эту, если б мама не уговорила. Дурость спорола, ясное дело. Ну, жалко стало: мечта ее молодости, то-се – я и пошла.

– Но ты же еще так мало занимаешься, – осторожно возразила Ева. – Месяц всего… Неужели так быстро поняла, что тебе не нравится?

– А чего там понимать? – хмыкнула Полинка, поводя плечами любимым своим жестом, который папа называл цыганским. – Реализьм – знаешь, что это такое? Такой реалистический реализьм, крутить-вертеть эту натуру чертову, пока в глазах не зарябит.

– А это плохо? – улыбнулась Ева. – Все-таки должно же мастерство воспитываться, наверное.

– Какое еще мастерство? – поморщилась Полина. – Что это такое, можешь ты мне сказать? Как будто ящичек какой-то с инструментами – отвертка, плоскогубцы… Это же совсем другое! Ну ладно, на кого обижаться? – махнула она рукой и тут же вспомнила: – А однокурснички – не приведи Бог! Деревня глухая, и не смотри на меня так педагогично, я про Ломоносова тоже слыхала, – добавила она, поймав Евин укоризненный взгляд. – Один мне говорит: я, говорит, такое искусство, как у Модильяни, не понимаю и не принимаю! Это про Мо-ди-лья-ни художник говорит, не про Малевича даже – улавливаешь? Куда уж дальше ехать, если для него на импрессионистах все остановилось? Ну, с ним-то фиг, конечно, но я-то с какой радости должна это глотать?

Вообще-то Еве нравилось и Полинкино возмущение, и это знакомое движение худеньких плеч, и больше всего то, что они сидят вот так вот утром на кухне и разговаривают не о том, на сколько подорожал за неделю творог, а о Модильяни и Малевиче. Это по нынешним временам можно было считать редкостью. Даже в их далеко не жлобской школе разговоры все чаще велись унылые…

– Но ты же тоже, – на всякий случай сказала Ева, – ты же сама маслом любила рисовать и абстракцией не увлекалась, по-моему… Почему тебе вдруг не нравится реализм?

– Не реализм, а реализьм, – засмеялась Полинка. – Почувствуйте разницу! Да ладно, золотая рыбка, не ломай ты себе над этим голову! Над всякой дуростью думать…

– Ты у нас умница большая, – приобиделась Ева. – Конечно, где уж нам уж!

– Ладно-ладно, не обижайся, – смягчилась сестрица. – Просто это долго объяснять, понимаешь? Ну, может, мне противно, что человеку каких-нибудь двадцать лет, а он уже точно знает, что и как ему рисовать. Тут как жить – и то не знаешь…

Еве показалось, что какая-то темная тень промелькнула при этих словах по лицу сестры, и она снова почувствовала смутное дуновение тревоги.

– Это ты, что ли, не знаешь, как жить? – спросила она.

– А ты, что ли, знаешь? – поинтересовалась Полина. – Может, расскажешь в тезисной форме, а?

– Я не знаю, – вздохнула Ева.

– Ну и хорошо! – засмеялась Полинка. – За что тебя люблю, сестрица моя, – что ничего ты не знаешь! И как ты только подрастающее поколение учишь? – обычным своим ехидным тоном добавила она и, не дожидаясь ответа, вскочила так быстро, что чашка крутнулась по столу. – Пойду, Евочка, учиться реализьму. Взялась же сдуру за гуж… Пока!

Давно уже хлопнула входная дверь, а Ева все сидела за столом, бесцельно глядя перед собою. Потом зачем-то перевернула Полинкину чашку на блюдечко и долго рассматривала узоры кофейной гущи. Хотя что в них можно было прочитать, и что она хотела прочитать?

Зря она грешила на погоду. К началу октября солнце вернулось на небо, и тут же оказалось, что все не так мрачно. И листья золотятся на деревьях, и воздух еще прозрачен по-осеннему, и зима вообще-то за горами…

Работы у Евы в начале года было много. Она готовила со своим классом тургеневский вечер, как раз сейчас придумывали сценарий и распределяли обязанности. Литературные вечера – это и раньше было нелегко, а с каждым годом становилось все труднее.

Обычный юношеский скептицизм, естественный в шестнадцать лет, в последнее время все более приобретал черты цинизма. А из-за того, что Ева еще только начинала знакомиться со своим теперешним классом, разрушать эту стену ей было трудно. Грань между воодушевлением и пошлой экзальтацией всегда казалась ей очень тонкой, и она каждый раз боялась, что не найдет нужный тон, будет выглядеть фальшиво…

За подготовкой к вечеру, за своими педагогическими заботами Ева как-то не замечала, что там происходит в политике. Конфликт между президентом и парламентом, призывы и угрозы – все то, что будоражило этой осенью Москву, – у нее вызывало только один недоуменный вопрос: на что люди готовы тратить свою жизнь?

И только когда Ева увидела военные патрули у самой школы, у выхода из арки «Пекина», ей стало не по себе. Все это было совсем не похоже на то радостное воодушевление, которое охватило всех два года назад, – когда бегали к Белому дому, а если не бегали, то не спали ночами и ловили каждое слово по «Эху Москвы»…

Тогда все было, в общем-то, понятно: всем хотелось свободы, многие сражаться были за нее готовы, и Ева ужасно сердилась на маму, которая сказала, что выпустит ее из Кратова только через свой труп.

– Слава Богу, папа в командировке, Юра на Сахалине, – заявила Надя, когда Ева сказала, что хочет поехать в Москву. – Не хватало еще из-за тебя с ума сходить! Посмотри ты на себя, да тебя же в любой толпе первую раздавят! Нет, Ева, это не для тебя, и никуда ты не поедешь, – завершила Надя разговор.

Тогда Еве было ужасно стыдно, что она, как маленькая девочка, послушалась маму. Особенно когда оказалось, что едва ли не все их учителя были у Белого дома, и даже старшеклассники…

Теперь все было по-другому, и она чувствовала, что все по-другому, а как – не понимала.

Но то, что произошло ночью третьего октября, было для нее полной неожиданностью. Ева и не предполагала, что напряжение между людьми так велико… Она растерянно смотрела по телевизору, как разъяренная толпа штурмует телецентр – сыплется разбитое стекло, грузовик въезжает в вестибюль, трассирующие пули прочерчивают ночную тьму, падают люди… Выстрелы были слышны даже из их окон, непонятно было только, откуда они доносятся.

Отец мрачно сидел перед телевизором и смотрел на появившуюся на экране заставку суровым, исподлобья, взглядом, который пугал Еву, потому что казался таким невозможным у папы, таким чужим… Они все сидели перед умолкнувшим телевизором, переключая программы и пытаясь понять, что же делать.

Заставка исчезла наконец, люди в студии сменяли друг друга, все говорили то страстно, то растерянно, но ясности не вносил никто.

– Какая безответственность! – наконец произнес отец после очередного выступления.

– Что – безответственность? – робко спросила Ева.

Она видела, что папа зол, как никогда, но не понимала: на кого же?

– Безответственность – звать беззащитных людей туда, где давно уже должны действовать профессионалы, – сказал Валентин Юрьевич. – Оружие получать… Черт знает что!

– Но в прошлый раз ведь все ходили, – напомнила Ева. – И помогло…

– В прошлый раз! В прошлый раз было совсем другое дело, неужели не понятно? – сказал отец. – А теперь – все это надо было пресечь сразу и не доводить до стрельбы на улицах. Не водку пить на даче, а вовремя власть употребить! – сердито добавил он.

– Смотри, Егор как волнуется, – заметила мама. – А по-моему, он честно говорит, как думает. И вообще, он хороший мальчик, очень порядочный! Помнишь, в футбол играл, бегал в красных таких трусах? Кто мог подумать… – улыбнулась она.

Молодой премьер-министр, только что по телевизору призывавший людей получать оружие, вырос в их писательском дворе и учился с Юрой в одной школе. Евины родители помнили его маленьким, и, может быть, не в последнюю очередь поэтому им не казалась чем-то отвлеченным «большая политика», в которой он теперь участвовал.

– Ты бы послала Юру сейчас оружие получать? – спросил отец. – Я бы – ни за что!

– Так бы он нас и спросил, – вздохнула Надя.

– Может, мне сбегать? – подмигнула притихшая было Полинка. – А что, пистолет дадут, потом продам на Птичке, как раз на краски приличные хватит.

– Я тебе сбегаю! – встрепенулась Надя. – Тебя там только не хватало!

– Да ладно, я шучу, – усмехнулась Полина. – Делать мне нечего, что ли? Без меня большевики обойдутся…

После полубессонной ночи Ева находилась в том нервно-приподнятом состоянии, когда все проблемы кажутся неразрешимыми и трудно понять, что же делать.

Именно в таком состоянии пришла она утром в школу и тут же узнала, что Мафусаил просит всех учителей немедленно собраться в учительской.

– Вот что, коллеги, – сказал он, когда они наконец расселись; не всем хватило стульев, и некоторые сидели на столах. – Я собрал вас для того, чтобы…

Ева подумала, что в другой раз кто-нибудь непременно вставил бы реплику из «Ревизора». Но сейчас все молчали. Непонятно было, что кроется за этим молчанием, и поэтому оно казалось гнетущим.

– Собрал для того, чтобы попросить и даже потребовать, – повторил директор, – выполнить ваш профессиональный долг. А он состоит в том, – пояснил он, почувствовав некоторое недоумение аудитории, – чтобы удержать детей от походов куда бы то ни было. Куда бы то ни было! – повторил он, словно предвидя возражения. – Особенно мужчин я прошу, – обернулся он к столу, на котором сидели Денис, Олег Туганов, еще один молодой физик, – употребить все свое влияние, особенно на мальчиков. Их там быть не должно!

– Но, может быть, им полезно… – начал было Денис.

– Не может быть, Денис Георгиевич! – зло и резко произнес Эвергетов; за все годы, что она его знала, Еве ни разу не приходилось слышать, чтобы он говорил в таком тоне. – Детям ни в каком смысле не полезно погибнуть под шальными пулями! Я со своей стороны сделаю все, чтобы этого не произошло, к чему и вас призываю. Да если б можно было, я бы их вообще в школе всех запер и под каждым окном по часовому поставил, – добавил он, слегка смягчая тон.

– Говорят, там полны подвалы трупов, в Белом доме… – мрачно произнес Денис.

– Не знаю – не видел, – отрубил Мафусаил. – А вот что уже есть случаи гибели подростков, бессмысленной гибели, – подчеркнул он, – это, к сожалению, факт установленный. Поэтому еще раз прошу всех: политические свои пристрастия оставьте, пожалуйста, за стенами школы, а здесь направьте усилия только на одно: чтобы дети остались живы. Вопросы есть?

Какие там вопросы! Если даже кто-то и хотел бы поспорить о правых и виноватых, делать этого сейчас явно не стоило… Настроение у всех было отвратительное, и в таком отвратительном настроении прошел весь день.

К концу дня Ева устала от напряжения, в котором находилась еще со вчерашнего вечера. Она говорила что-то каждому классу перед каждым своим уроком – и понимала, что у нее просто не хватает аргументов для того, чтобы убедить детей сидеть дома…

Ну что она могла им сказать, когда сама ни в чем не в силах была разобраться, кроме того, что ей почему-то не хочется принимать во всем этом участие? Но ведь то ей, а почему они, молодые, полные энергии или по меньшей мере любопытства, должны слушаться учительницу, которая как клушка квохчет о всевозможных опасностях? Ну, опасно – но ведь интересно же, когда еще такое будет!

Эту несложную мысль Ева ясно читала на множестве мальчишеских лиц, и ей делалось тошно от собственного бессилия.

Над центром Москвы летали вертолеты – так часто и так низко, что, казалось, можно разглядеть лица летчиков. Весь класс то и дело бросался к окнам прямо посреди урока, и уговаривать учеников этого не делать было совершенно бесполезно.

Правда, Мафусаил отчасти выполнил свой план: если часовые и не стояли под окнами, то у выхода из школы постоянно дежурили учителя и никого до конца уроков не выпускали. А на завтра занятия вообще были отменены. Хотя Ева считала, что это едва ли к лучшему – оставить ребят без обязательного дела в такие дни.

К концу дня она чувствовала себя еще более растерянной, подавленной, чем утром. К тому же и Денис был мрачен как туча, и с ним ей ни о чем поговорить не удалось…

А потом он вообще исчез! Ева специально зашла в кабинет истории, в мастерские, в комнатку турклуба на первом этаже – нигде его не было. Сердце у нее тоскливо сжалось, когда она подумала, куда он мог пойти… Пушечный грохот далеко разносился по притихшему городу, от него дрожали стекла, и в осеннем воздухе пахло пороховой гарью.

Ева вышла из школы и, пройдя через двор, остановилась у арки. «Бэтээры» стояли у Театра Сатиры, у входа в сад «Аквариум», на углу площади Маяковского. Военный грузовик остановился прямо рядом с ней, возле арки «Пекина». Ева разглядела сердитые лица сидевших в нем солдат, которые показались ей совсем юными.

«Наверное, в сорок первом похожее было», – мелькнуло у нее в голове.

То ли от вида этих примет войны на московских улицах, то ли оттого, что Денис исчез, она вдруг так остро почувствовала свое одиночество, как не чувствовала его никогда. Где-то совсем рядом шла бурная и злая жизнь, и Ева опять ощущала свою полную ненужность…

Она шла по Садовому кольцу к метро, и ей казалось, что она, как случайная щепка, плывет в море тревоги и напряжения.

Вдруг Ева почувствовала, что кто-то смотрит ей в спину. Этот неизвестный взгляд не был враждебным, но ее удивило, что кто-то смотрит на нее так пристально. Ева быстро обернулась – и тут же увидела Артема Клементова, идущего вслед за нею по улице. Он весь день был сегодня в школе, Ева его видела, у нее даже был урок в их классе, и вообще-то ничего удивительного не было в том, что он идет из школы после занятий.

Артем шел неторопливо, насвистывал что-то, потом остановился на минуту у киоска, что-то разглядывая в витрине. Но она не могла ошибиться: именно ему принадлежал этот взгляд.

– Артем! – позвала Ева, останавливаясь посреди улицы.

Он отвернулся от киоска и подошел к ней; впрочем, и так стоял метрах в десяти.

– Что, Ева Валентиновна? – спросил Артем.

«А правда – что? – вдруг подумала Ева. – Что я хотела ему сказать? Идет себе по улице…»

– Куда вы идете, Артем? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал как можно более строго. – Надеюсь, не в Останкино?

– Нет, – покачал он головой. – Да я там уже был вчера.

– Как это – были вчера?! – ахнула Ева. – Когда это – вчера?

– Вчера вечером, – ответил он. – Ну да, тогда и был, когда стрельба пошла. Я как раз к товарищу зашел, а он на улице Руставели живет, это рядом, если через парк, мы и пошли.

– И… что вы там делали? – проговорила Ева.

– Смотрел, – пожал он плечами. – Что еще я мог делать – стрелять?

– Боже мой, но вас же могли убить!

Эти слова Ева, наверное, произнесла таким глупым тоном, что Артем улыбнулся.

– Всех когда-нибудь могут убить, – сказал он, глядя в Евины расширившиеся от изумления и тревоги глаза и продолжая улыбаться. – Помните, как Аннушка масло пролила? Здесь, кажется, где-то, неподалеку, – добавил он, оглядываясь с веселым видом.

– Артем, прекратите сейчас же! – рассердилась Ева. – Это ерничанье совершенно неуместно, и Булгаков здесь ни при чем! Как же вы не понимаете, вы же взрослый человек… Вас могли убить, и это очень серьезно! Прошу вас, – сказала Ева и сама почувствовала растерянность своего тона, – пожалуйста, Артем, не ходите больше никуда!..

Он молчал и смотрел на нее так внимательно, что ей стало неловко под его пристальным светлым взглядом.

– Я не пойду, – произнес он наконец. – Не думайте об этом, Ева Валентиновна.

Он сказал это спокойно, и ей тут же передалось его спокойствие.

– Ну и отлично! – улыбнулась она. – Тогда идите домой, хорошо?

– Хорошо, – кивнул Артем. – Давайте только дойдем вместе до метро.

Они пошли по улице, и Ева вдруг вспомнила, как они шли вот так после гамлетовского урока и как легко ей было говорить с этим мальчиком… Ей и сейчас легко было с ним говорить. Наверное, поэтому она вдруг спросила:

– Скажите, Артем… То есть, может быть, вы не поняли, но раз вы все равно уже там были… Как вам все это показалось?

Она посмотрела на него едва ли не с робостью: все-таки только что сама увещевала не вмешиваться ни во что, и сама же спрашивает. Но ей вдруг вспомнилось мрачное лицо Дениса и то, что она ни о чем не успела его спросить, а теперь даже не знает, где он…

– Как там все было? – повторила Ева. – Мне все-таки трудно понять…

– Тупо, злобно и бестолково, – пожал плечами Артем. – И больше никак, по-моему. Этого не должно быть, вот и все, чего тут еще понимать? Но мне важно было самому все это увидеть, я никогда не думал, что люди так готовы безнаказанно убивать… А радость какая была! – вдруг усмехнулся он. – Один топором махал, как Стенька Разин какой-нибудь…

И Ева обрадовалась его ответу! Он, мальчик, сказал именно то, что чувствовала она сама, и ее обрадовала эта неожиданная поддержка. Даже усталость незаметно развеялась, пока они дошли до входа в метро рядом с Залом Чайковского.

– До свидания, – сказала Ева, останавливаясь на ступеньках. – Только не ходите больше никуда, Артем, вы же мне пообещали, правда?

– Не пойду, – кивнул он. – Я вам пообещал.

Он стоял на первой ступеньке и смотрел на Еву снизу вверх; она видела только его силуэт, потому что солнце светило прямо ей в глаза.

– Это все пройдет, – сказала она.

– Что – пройдет?

Какая-то странная настороженность послышалась Еве в его голосе.

– Ненависть пройдет, – пояснила она. – Это какая-то ужасная, мутная волна, но она непременно должна пройти!

– А-а… – сказал Артем. – Да, наверное. До свидания, Ева Валентиновна!

И, резко повернувшись, он пошел вниз по Садовому кольцу, все ускоряя шаг.