Текст книги "Зачарованные клады России"

Автор книги: Андрей Низовский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Прибывшие со стрельцами из Москвы стольник А.М. Бороздин и подьячий Приказа тайных дел П.Ф. Оловеников деятельно взялись за сыск. Их активным добровольным помощником стал помещик Житов – он доносил на крестьян, собирал слухи, искал свидетелей. Одной из первых жертв сыска пал "честный человек" Иуда Прокофьев – у него в огороде оказались схоронены три бруска утаенного серебра: как выяснилось, сын Иуды, Гришка, был в числе восьми пастушков – находчиков клада. Пришлось честному человеку подставлять задницу под кнут…

Энергичными мерами, с применением пытки огнем и расспроса с пристрастием, были разысканы четыре бруска серебра и два куска золота. Откуда-то вдруг нашелся даже один из "лазоревых камушков": он якобы "закатился в подпол" – бывает… По указанию Житова следователи выезжали на место находки клада в поисках мифического "погреба", "обрыли земли сажень с шесть и больше, а погреба никакого нет и признаков погребных не сыскано". Убедившись, что собрано все, что можно, следствие прекратили и выпустили из тюрьмы подвергшихся жестоким пыткам мальчишек – находчиков клада.

Что же это был за клад? Судя по описаниям серебряных "брусков", которые называли еще "карасями" и "лемешками", это были слитки серебра весом около 200 г (полфунта) "мерою в длину два вершка, шириною в вершок, а в толщину в полвершка" (9 х 4,5 х 2,25 см). Это описание полностью соответствует "гривне серебра" – главной денежно-весовой единице Киевской Руси, хорошо известной археологам и историкам. Гораздо интереснее изделия из "волоченого" и "свитого" золота, украшенного "лазоревыми камушками", – тут, увы, можно только гадать, что за "узорочье" попало в руки кутуковских пастушков, потомков тех "удальцов и резвецов рязанских", что сложили свои головы снежной зимой далекого 1237 года.

СЛОВО И ДЕЛО

– Слово и дело государево за мной!

С этими словами московский жилец, дворянин Савва Тухачевский явился в Стрелецкий приказ. Немедленно доставленный "к роспросу", он показал, что ему известно о большом кладе, утаенном от казны.

В 1677 году, по словам Тухачевского, некий крестьянин монастырского села Городища явился к архимандриту Брянского Петровского монастыря и сообщил, что нашел большой клад: "За рекою Десною, в Карачевском уезде, вверху реки Снежети, в Верхопольском лесу в пустом городке старинное разбойничье положенье – денежную великою казну: девять кубов медных с деньгами с серебряными, да три куба золотых платиц, да ломаных образных окладов, да погреб со всяким ружьем да с ломаною медью".

Это сообщение вызвало у архимандрита большой интерес: предание о том, что где-то в здешних местах много лет назад подвизались многочисленные шайки разбойников, рассказывали давно, а в том самом Верхопольском лесу, где был найден клад, на самом берегу Десны, некогда стоял разбойничий "дворишко". Говорили, что здесь разбойничал чуть ли не сам Кудеяр, – "на том месте, где теперь лука, был дремучий лес, и в том лесу Куцеяр притон имел". Разбойников привлекали множество укромных мест по берегам Десны, где можно было легко укрываться – глухие лесные овраги, вековые дубы с дуплами в человеческий рост, непроходимая лесная глушь. Рядом – знаменитая на всю Россию Свенская ярмарка, куда съезжалось множество купцов с товаром и деньгами, – короче, все под рукой, от Москвы далеко, а в случае чего, литовский рубеж – вот он, рукой подать. Памятью о разбойничьих атаманах сохранялись названия лесных урочищ – Шашков лог, Зайцевы дворы, Калинов куст. А уж о кладах-то разговоров ходило…

Крестьянин-кладоискатель, рассказав про найденное сокровище, простодушно попросил архимандрита помочь вывезти клад, обещая за это пожертвовать часть находки монастырю на богоугодные дела.

Архимандрит послал за кладом вместе с находчиком монастырских служек с подводами и дворянина Савву Тухачевского, который в то время находился на службе в Брянском уезде. По дороге несколько провожатых из монастырских людей, не дойдя до клада пять верст, тайно сговорились с находчиком, "умыслили воровски" уйти от остальных, чтобы завладеть кладом. Скрывшись от Тухачевского, они "то великое положенье и денежную казну вынули и разделили меж себя".

По указу архимандрита монастырские служки разыскали и ввергли находчика клада в монастырскую темницу. Архимандрит некоторое время держал его в железах, но, по словам Тухачевского, сам имел доступ к сокровищам расхищенного клада: через служку он переслал Тухачевскому часть добычи – "тех находных денег пять рублев, да пуд старой ломаной меди, да двои мельнишные железа".

Эх, подвела жадность архимандрита! Ну дал бы он Тухачевскому больше – ничего бы не было. А тут дворянин, как он сам откровенно признался в Стрелецком приказе, счел, что его "во всем обидели". Архимандрит, прослышав о намерении Тухачевского "всех заложить", заметался, просил "на завладевших той казной не бить челом", ко поздно: дворянин уже скакал в Москву с изветом: "Вели, государь, там в Брянске розыскать подлинно, и вели, государь, тое казну взять на себя".

Однако к тому времени, когда Тухачевский принес свое челобитье государю, брянского архимандрита уже "в животе не стало". А когда Тухачевский в сопровождении московских сыщиков прибыл в Брянск, оказалось, что и монастырские холопы, завладевшие казной, не дожидаясь розыска, "с тою казною за рубеж ушли" – благо литовская граница была рядом…

ПРОПАВШЕЕ ЗОЛОТО ГЕТМАНА ЛИСОВСКОГО

Александр Лисовский, легендарный предводитель польских отрядов времен Смуты, который на самом деле гетманом никогда и не был, оставил по себе память не только в Польше, где с той поры всех отъявленных головорезов именовали «лисовчиками», но и в тех российских уездах, которые он с огнем и мечом «прорыскал» во главе собственной дружины, набранной им из таких же, как он сам, сорвиголов.

Там, где проходил Лисовский, оставалась пустыня. Грабили, убивали и жгли все подчистую. А пояса и шапки "лисовчиков" все больше и больше тяжелели от зашитых в них самоцветов, сорванных с боярских колпаков, и золотых перстней, срезанных вместе с пальцами с рук боярских жен…

В ярославской деревне Каменке долгое время рассказывали легенду о том, как близ Каменки в Смутное время после сражения гетмана Лисовского с русским войском воеводы князя Черкасского был зарыт большой клад с польским золотом.

После неудачного боя с русским войском поляки отступили к окраине села и, огородившись обозом, три дня сидели в окружении, отбивая атаки русских. На третью ночь осажденным удалось вырваться – налегке, без обоза. Накануне прорыва гетман приказал закопать золото, награбленное поляками в ярославских и костромских краях, чтобы оно не досталось в руки московитов.

Об этом событии рассказывалось в некоей старинной хронике, которая находилась в одном из польских монастырей. Какой-то беглый русский монах, бывший на послушании близ западной границы, стороной узнал об этой летописи. Ему удалось ознакомиться с рукописью и на основании ее сделать "кладовую запись". Эта "кладовая запись" побывала потом во многих руках, прежде чем не оказалась у солдата Орловского пехотного полка Якова Шуваева.

Прошло несколько лет, прежде чем Шуваеву удалось добраться до Каменки. Сперва он долго ходил по окрестностям, сверяясь с приметами "кладовой записи", но безрезультатно – за двести с лишним лет местность, естественно, сильно изменилась. Пришлось идти на поклон к местным старожилам.

Узнав о том, что пришлому солдату известно, где в их селе спрятан большой клад, старожилы, понятно, в восторг не пришли, но постарались выведать от солдата побольше. Клад, как оказалось, был зарыт в месте, называемом "Колодчиком". В числе других признаков в кладовой записи значилось, что в яму, где спрятан клад, опущен сруб из сосновых и дубовых бревен. Тень от креста церковной главы при закате солнца в равноденствие падала как раз на место клада. Так как расположение построек села в то время уже изменилось, то солдат, руководствуясь только старинной записью, не мог точно определить место, а местные старожилы, помнившие прежнюю планировку села, постарались скрыть это.

Больше всех старался в этом живший в то время в селе дьячок Алексей Иванов, славившийся своей начитанностью, знакомый со знахарями и слывший чернокнижником. Он сам хотел воспользоваться кладом, и лишь страх перед возможными последствиями удерживал его исполнить свое намерение, так как в кладовой записи утверждалось, что клад заклят и что человек, который пожелает овладеть кладом, непременно помрет, больше того – село и весь уезд постигнет страшное бедствие.

Спустя несколько лет при церкви начались строительные работы. Рабочим потребовалось много воды, которая была бы под рукой. Для этого надо было выкопать рядом с церковью пруд или колодец. Не зная о существовании клада, они стали раскапывать прямо на месте этого самого "Колодчика". Уже на небольшой глубине открылся сруб из старых сосновых и дубовых бревен…

Дьячок Алексей Иванов наблюдал за работами, сам не принимая участия в них, – он искренне полагал, что как только рабочие найдут клад, сработает наложенное на него заклятие и они все погибнут. Тогда, рассчитывал дьячок, он легко воспользуется богатством после смерти рабочих. Так что пусть копают!

Копая дальше, рабочие на глубине сажени в полторы встретили большую, на всю ширину сруба каменную плиту. Порешили, окопав землю, вытащить плиту и продолжать работу дальше. Днем этого сделать не успели и оставили до утра. Ночью же пошел сильный дождь и налил полную яму воды: "Колодчик" и вправду превратился в колодец. Рабочие, получившие нужную им воду, прекратили раскопки, а дьячок разочарованно побрел домой…

ТАИНСТВЕННОЕ ПОДЗЕМЕЛЬЕ

В 1843 году отставной унтер-офицер лейб-гвардии Московского полка Афанасий Петров прибыл в Петербург и явился в Министерство внутренних дел с донесением о том, что в селе Кирово-Городище Орловской губернии Кромского уезда, у крестьянина Василия Сампсонова в подземелье находится огромный клад, состоящий из множества бочонков, наполненных золотой и серебряной монетой. В качестве доказательства Петров представил принесенную им монету из этого клада, которая оказалась серебряным голландским талером 1620 года.

Чрезвычайная детальность рассказа Петрова во всех подробностях происшествия и необыкновенная уверенность в несомненной действительности того, о чем он рассказывал, обратили на себя внимание чиновников. Дело было доложено министру внутренних дел Л.A. Перовскому. Ознакомившись с показаниями Петрова, министр предписал местным властям "исследовать этот случай со всей строгостью, разъяснить все обстоятельства дела и о последующем немедленно уведомить".

В результате многомесячного следствия были выявлены и допрошены все прикосновенные к делу лица, осмотрена местность, и в результате была восстановлена вся картина происшедших событий…

…Афанасий Петров сам-друг со своим земляком и спутником крестьянином Лукьяновым шел пешком из Калужской губернии в Санкт-Петербург "по своим надобностям". По дороге, в деревне Каменка Ельнинского уезда Смоленской губернии, путники остановились переночевать у крестьянина Аверьянова. Сели вечерять. Тары-бары, разговор затянулся за полночь. Дождавшись, когда домашние лягут спать, Аверьянов присел к Петрову поближе и, приглушив голос, рассказал Петрову с Лукьяновым такую историю.

Этот Аверьянов с год назад, случайно, в разговоре узнал от земляка своего, что в Кромском уезде Орловской губернии у крестьянина села Кирово-Городище Василия Сампсонова под домом в погребе находится богатый клад. Сам хозяин почему-то к нему не прикасается, но, если умеючи взяться за дело, при помощи искусных "дельцов", можно им воспользоваться и зажить припеваючи. Аверьянов не только не счел этот рассказ сомнительным, но уверился в нем так, что решился рискнуть: пожертвовать всем, чем можно, и во что бы то ни стало овладеть кладом.

Но к делу приступить было трудно: Аверьянов был очень беден, а тут требовались некоторые издержки. Пришлось идти на поклон к "спонсорам" – богатым односельчанам. Расписав самым заманчивым образом обстоятельства дела, дающие почти несомненную надежду на успех, и то огромное вознаграждение, которое даст будущее за ничтожную жертву в настоящем, он сумел составить компанию: два его односельчанина решились разделить труды и поиски Аверьянова. Собрав более 200 рублей, все трое пустились в путь – добывать сампсоновский клад.

Прибыв на место, в село Кирово-Городише, они остановились в доме сельского священника. Депутатом к Сампсонову отправился Аверьянов – как глава компании. Придя в дом Сампсонова и не теряя попусту слов и времени, Аверьянов прямо приступил к делу и без обиняков попросил хозяина сказать ему "по чистой правде": действительно ли в доме у него есть какой-то заколдованный клад, о котором он слышал от людей на своей стороне?

Сампсонов отвечал, что да, люди сказали ему правду: у него в подземелье точно есть клад, который принадлежит разбойнику Кудеяру. Этот клад очень богат и состоит из тридцати двух бочонков с золотыми и серебряными монетами, но клад этот зачарованный и без разрыв-травы никому не дается. Один раз, в голодный год, он, Сампсонов, находясь в нужде, попробовал взять оттуда несколько денег себе на хлеб, но вслед за тем у него в семье умерло три человека.

У Аверьянова сердце запрыгало от радости – есть клад! Но, желая убедиться в подлинности слов Сампсонова, он начал упрашивать его показать сокровище, предлагая в награду за это золотой. Хозяин сперва отнекивался, но предложение было слишком заманчиво. Мало-помалу сдаваясь, он, наконец, согласился проводить Аверьянова на то место, где хранился клад, только при условии: Аверьянов должен был позволить надеть себе на голову рогожный мешок. Таким образом, с закрытыми глазами, чтобы не видеть заветный путь, Аверьянов должен был идти за хозяином, куда тот его поведет.

– На все согласен! – сказал Аверьянов.

Тогда Сампсонов натянул на него мешок, взял за руку и повел. Аверьянов мог только заметить, что с места они отправились влево от сарая. Куда шли далее, он видеть не мог, помнил только, что в пути он, по приказанию Сампсонова, часто наклонялся, и им нигде по дороге не попадалось никаких ступенек или лестниц. Взволнованный, Аверьянов даже не смог рассчитать приблизительно расстояние, которое они прошли, но помнил, что шли вообще-то недолго.

Наконец Сампсонов остановился, снял с головы Аверьянова мешок, и потрясенный Аверьянов вдруг увидел себя в довольно просторном погребе или подземелье, в котором при слабом свете горящей свечи желтого воска его глазам действительно представились десятки бочонков с золотом и серебром!

Осмотревшись и придя немного в себя, он начал со вниманием разглядывать все окружающее и замечать подробности. Всех бочонков было в точности тридцать два, иные величиной с ведро, иные с два ведра. Они стояли в два ряда, направо и налево от входа, вдоль стены. У противоположной стены была насыпана куча позеленевших медных денег. Некоторые бочонки от времени и сырости уже сгнили и развалились, и можно было видеть высыпавшиеся из них деньги. Это были монеты разной величины, одни помельче, другие побольше, величиной с талер, и все серебряные. На крупных монетах отчетливо можно было видеть изображение бородатого человека. В ряду бочонков, стоящих с правой стороны, был виден один, прогнивший сверху, и в нем виднелись какие-то старинные золотые монеты величиной с русский империал. Вход в подземелье запирался дверью, которая была так черна, что невозможно было понять, железная она или деревянная.

Сампсонов с Аверьяновым находились в погребе с четверть часа, рассматривая и считая бочонки. Аверьянов стал просить хозяина позволения взять себе несколько монет, в доказательство реальности клада.

– Попробуй, возьми! – усмехнулся Сампсонов.

Аверьянов попытался взять в руку горсть мелкого серебра, но тут же почувствовал, что в руке и во всем теле начинается какое-то омертвение. Испугавшись, он бросил монеты назад.

– Вот для чего нужна разрыв-трава! – сказал Сампсонов. – Без нее никак не взять.

Он указал Аверьянову на стоявший у стены с правой стороны в углу маленький столик, на котором лежала медная доска, с какими-то выбитыми словами, пригвожденная к столу железным костылем, и прибавил:

– Знаешь, что на этой доске написано? "Кто разрыв-траву принесет и этот гвоздь разорвет, тот и мою казну получит". Сам Кудеяр писал. Так вот.

Он снова надел Аверьянову мешок на голову и тем же порядком вывел его из погреба.

Итак, клад был налицо; надо было и Аверьянову выполнять свое обещание. Он пригласил Сампсонова в дом священника, и там, в присутствии четырех свидетелей: самого священника, двух своих спутников и одного местного крестьянина, вручил Сампсонову обещанный империал и заключил с владельцем зачарованного клада письменный договор насчет "взятия клада", об условиях которого Сампсонов, взяв деньги, при свидетелях во всеуслышание заявил:

– Когда разрыв-травы не достанешь, то пропали твои деньги, а когда привезешь траву, допущу взять клад. Если же не допущу, то буду судим!

Заключив таким образом контракт, Аверьянов пустился на поиски таинственной травы. Из Кромского уезда он поехал в Вязьму, где у него имелся большой приятель, мещанин Федор Волков, и, рассказав ему все дело, пригласил принять участие в поисках. Волков охотно согласился. Сборов больших не было: наскоро кое-что захватили и, не откладывая в долгий ящик, пустились в путь, направляясь к Москве, в надежде, что там нетрудно будет найти людей, могущих пособить горю.

Ожидание их не обмануло. Довольно быстро, с помощью московского купца Бардина, жившего на Моховой улице напротив Манежа, они нашли обладателя разрыв-травы – Леонтия Ануфриева, крепостного крестьянина графа Шереметева. Все вместе они испробовали ее действие в кузнице. Эффект от волшебной травы превзошел все их ожидания: полоска железа, почти в четверть аршина длиной и в ширину толщиной, положенная на наковальню, от одного прикосновения чудесной травы с треском, подобным выстрелу, разлетелась на четыре части. Опыт собственноручно производил сам владелец травы, Ануфриев, уверяя при этом, что без особенной сноровки и искусства тут ничего не сделаешь. Траву он держал в пузырьке, ни от кого не прятал, охотно показывал ее всем присутствующим и все ее видели.

Таким образом, заветный талисман был найден. Оставалось найти "дельца", который бы умел владеть им. Стали приставать с просьбами к Ануфриеву, убеждая и умоляя его "послужить им своим досужеством". Но тот, по каким-то обстоятельствам, ехать отказался, а ограничился обещанием присоединиться к ним попозже.

Разочарованный, Аверьянов уехал домой. Но "делец" сдержал свое слово: спустя несколько месяцев явился сам в деревню Аверьянова, в Ельнинский уезд. Взяв товарищей, они все вместе отправились на место клада.

Прибыв в Кирово-Городище, кладоискатели опять остановились у священника, бывшего свидетелем первой сделки. В его присутствии Ануфриев повторил опыт действия разрыв-травы над железом, причем на этот раз он даже не доставал ее, а просто прикладывал к железной полоске деревянный ящик, в котором находился стеклянный пузырек со всесильным снадобьем. Убедившись, что все в порядке, священник отправился к Сампсонову и объявил ему, что со стороны Аверьянова условие исполнено: разрыв-трава найдена и привезена. Теперь все ждут от него исполнения обещания указать клад и допустить овладеть им.

Но ни посредничество священника, ни личные переговоры самого Аверьянова не имели успеха. Отговариваясь тем, что стоит зима и под мерзлой землей клада достать невозможно, Сампсонов наотрез отказался показать к нему ход и попросил гостей пожаловать в другое время, когда-нибудь летом.

После долгих споров и настояний Аверьянов с товарищами вынуждены были воротиться вспять ни с чем и разбрелись в разные стороны: те в Москву, а Аверьянов к себе домой…

…Вот в эту грустную для Аверьянова пору и зашли к нему мимоходом унтер-офицер Петров и крестьянин Лукьянов. Аверьянов обрадовался, узнав, что захожие путники идут в столицу. Давно у него уже вертелась мысль: довести о кладе до начальства в Петербург, да не было средств самому предпринять такой далекий путь. А тут случай сам представился! Не желая упускать его, Аверьянов, нарочно наведя разговор на нужную тему, пересказал гостям все происшествие от слова до слова и убедительнейше просил похлопотать об этом деле в Петербурге. В качестве доказательства он предложил им по дороге завернуть в Вязьму и забрать одну монету, взятую из клада, у своего приятеля, вяземского мещанина Федора Волкова.

Старый служака Петров так проникся рассказом Аверьянова, что охотно согласился на его просьбу. Сделав большой крюк, он зашел в Вязьму к мещанину Волкову и под залог двух целковых взял у него монету "для представления в Петербург начальству". Что было далее, мы уже знаем.

Следователи допросили и других участников поисков клада. Самый авторитетный свидетель, священник села Кирово-Городище, полностью подтвердил рассказанное Аверьяновым, включая опыт с разрыв-травой. Аверьянов, в его присутствии, рассказывал своим товарищам о том, как он видел клад, каков был этот клад, на каком условии он был ему показан, и при всех вручил Сампсонову золотой и заключил с ним письменный договор. Во второй приезд Аверьянова с разрыв-травой он, священник, по просьбе приезжих, действительно был с известием об этом у Сампсонова, но тот очень испугался и просил сказать, что его нет дома.

Московский купец Бардин показал, что он, услышав от Аверьянова и Волкова историю клада в таком точно виде, как Аверьянов ее рассказывает, и действительно, содействовал им в отыскании разрыв-травы. Он познакомил их с "дельцом" Ануфриевым, и сам присутствовал при пробе этой травы. Аверьянов показывал ему две монеты, уверяя, что они получены им от Сампсонова из клада.

Вяземский мещанин Федор Волков подтвердил показания Аверьянова и Бардина, и заявил, что монета, которую он отдал Петрову, была одной из тех двух монет из клада, которые видел Бардин в Москве у Аверьянова.

Владелец разрыв-травы Ануфриев рассказал, что по просьбе Аверьянова он согласился помочь ему своим волшебным снадобьем, производил с ним в кузнице публичный опыт, ездил с Аверьянову в Кромский уезд к Сампсонову и после неудачи воротился назад в Москву. Следствие очень заинтересовалось таинственным зельем. Секрет его оказался весьма прост и прозаичен: в действительности Ануфриев использовал для своих опытов над железом так называемое "гремучее серебро", а травка в пузырьке была всего-навсего каким-то подзаборным произрастанием и демонстрировалась простакам только для вида. Обман, одним словом!

Все другие участники поисков тоже подтвердили все происшедшее – кто сколько знал.

Итак, дело дошло до главного персонажа – владельца клада, Сампсонова. На допросе он заявил, что несколько лет назад какой-то солдат, неизвестно почему, уверил его, Сампсонова, что у него под домом находится богатый клад разбойника Кудеяра: клад заколдованный и для простого человека недоступный. Поверив словам солдата, продолжал Сампсонов, "он, может быть, и рассказывал кому-нибудь про это", а кому – не помнит. Впрочем, из этих рассказов он не желал извлечь какой-нибудь выгоды. Тут вдруг к нему является Аверьянов, заводит разговор о кладе и, получив утвердительный ответ, зовет его в дом священника, где оставались его товарищи, и просит при свидетелях подтвердить справедливость того, что он, Аверьянов, будет им рассказывать. За это Аверьянов обещал ему, Сампсонову, золотой.

– Что же мне было на дармовщинку не попользоваться? – простодушно признался следствию Сампсонов.

Не видя надобности отказываться от такой значительной награды за подтверждение вымышленной Аверьяновым сказки, он исполнил его желание и действительно, при священнике и других свидетелях получил обещанный Аверьяновым золотой. Тут же он, Сампсонов, заключил письменное условие отдать то, чего "считал себя владельцем единственно только в воображении", впрочем, "имея в виду ту надежду", что Аверьянов травы не найдет и потому больше к нему не воротится.

Весть о внезапном приезде Аверьянова с разрыв-травой не могла его не испугать: приходилось или отказываться от своих слов и возвратить деньги, или отделаться какими-нибудь отговорками. Сампсонов избрал последнее. Зима и промерзшая земля помогли ему сбыть с рук беду, по крайней мере надолго, если не навсегда.

Так объяснил загадку тот, у кого, как казалось, должен был находиться ключ к ее разрешению…

С некоторым недоверием отнесшиеся к его показаниям, следователи подробно расспросили всех домашних Сампсонова, внимательно осмотрели местность, истыкали двор Сампсонова и прилегающую территорию щупами, но ничего не нашли, и уличить Сампсонова в ложности показаний не смогли.

Аверьянов же остался непоколебимым в том, что видел клад своими собственными глазами, считал бочонки, рассматривал золото и серебро и взял из клада две монеты, которые и представил.

На этом следствие закончилось, по существу, зайдя в тупик. Ну хорошо: "делец" Ануфриев со своей глупой "разрыв-травой" – обманщик, это ясно. А Аверьянов? Зачем надо было Аверьянову выдумывать сказку, платить за нее Сампсо-нову золотой – очень большие деньги, 42 рубля на ассигнации по курсу тех лет – наконец, зачем ему надо было через унтер-офицера Петрова "доводить" дело до сведения начальства в Петербург? Во всей это запутанной истории Аверьянов выглядит лицом, скорее, потерпевшим: он понес значительные убытки, потерял массу времени, в результате ничего не приобрел и, вдобавок, его выставили дураком. Поведение Сампсонова тоже до конца непонятно. Наконец, неясен самый главный вопрос: а был ли клад? И что это были за голландские талеры, один из которых представил в Петербурге унтер-офицер Петров?

Сейчас, спустя сто пятьдесят лет; ответить на эти вопросы сложно. Но, по большому счету, ничего фантастического в этой истории нет. И кто знает – вдруг и вправду где-то на Орловщине таится в подземелье загадочный клад легендарного Кудеяра. Ведь дыма без огня не бывает…

ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ В КЯХТЕ

В Забайкалье, в богатом пограничном торговом городе Кяхте, через который велась вся торговля России с Китаем, в середине XIX столетия жили два брата с сестрой. Хозяйство у них не ладилось – сестра была тяжело больна, у братьев дела не шли, но желание разбогатеть не давало им покоя ни днем, ни ночью, и, в конце концов, отчаявшись от неудач, братья решили, что единственный способ поправить дела – это найти клад.

Рядом с городом, напротив Торговой слободы, возвышалась гора с характерным срезанным верхом. По преданию, в этой горе когда-то было спрятано большое сокровище, зарытое во времена Чингисхана. Этот слух разжигал любопытство у многих, но, как это обычно бывает, клад не удавалось разыскать никому – он, как считалось, был заговоренным. Вот этот-то клад братья и решили во что бы то ни стало найти.

Им долго не удавалось достичь своей цели, несмотря на то что братья исправно выполняли все положенные кладои-скательские ритуалы, постились, служили молебны. Тогда решились прибегнуть к помощи бурятского шамана. Запаслись подарками – плиткой кирпичного чая и пачкой китайского табаку – и поехали к шаману, за двадцать верст, "забыв, что грех христианину просить у язычника помощи бесовской".

Шаман, выслушав их просьбу, сказал, что вообще-то за подобной помощью к духам он никогда не обращался, а потому не знает, соблаговолят ли они. Однако, приняв подарки, принялся вызывать духов. После долгого камлания, шаман, совсем обессилев, прохрипел: "Духи сказали: принесите в жертву человека".

Братья переглянулись. Страшная мысль пришла им в голову почти одновременно. Сначала они еще колебались, но в итоге корысть перевесила все чувства…

В одну из осенних ночей казачий разъезд, патрулировавший окраины Кяхты, заметил дальний огонь на вершине горы. Казаки насторожились: в здешних местах были частыми набеги бурят на монголов и монголов на бурят, и этот огонек мог служить сигналом для такого набега. Подняв тревогу и дав знать ближайшему пограничному караулу, казаки, рассыпавшись, осторожно начали подниматься в гору.

Меж ветвей блеснул огонек. Испуганно зафыркала лошадь – она стояла, запряженная в телегу, на краю поляны. Телега была пуста.

Где-то послышались стоны страдающего от боли или мучений человека. На фоне костра обозначились тени двух людей…

По сигналу урядника казаки бросились вперед и мгновенно схватили двух мужчин у костра. Поодаль на земле лежала связанная женщина. Это была сестра двух братьев-кладоискателей…

"Сестра наша постоянно больна, – оправдывались искатели сокровищ. – И не подает надежды на выздоровление. Она в тягость и себе, и нам, просит у Бога смерти, как блага. Все равно она умрет, так пусть лучше умрет с пользой для нас, чем так. А мы будем обедни о ней служить, панихиды за упокой сестры нашей заказывать. Господь милосердный, он нас простит!"

Как Господь – неизвестно, а люди не простили: братьев-кладоискателей судили и приговорили к каторжным работам.

СОРОК БОЧЕК АРЕСТАНТОВ

В 1852 году к смоленскому помещику Самбурову владельцу сельца Варганово, приехал странный незнакомец. Отрекомендовавшись предпринимателем из Сибири, он долго беседовал с помещиком о местных древностях" курганах, бродил по окрестностям, оглядывался, принюхивался и, наконец, предложил Самбурову заключить с ним контракт о том, что он получает право искать на земле помещика большой клад в кургане, состоящий из сорока бочек золота, – приметы того кургана сибиряку хорошо известны. Кроме того, Самбуров предоставляет для работ по изъятию клада землекопов-крестьян. За это, по условиям контракта, помещик получает из найденного клада пятнадцать бочек золота, а остальные двадцать пять поступают сибиряку.

Слухи о том, что в окрестностях Варганова зарыто несколько кладов, бродили давно. Неподалеку, по дороге к деревне Щепкиной, в роще, по преданию, был зарыт клад, который многие покушались рыть, но всякий раз откуда ни возьмись поднималась буря и наводила такой ужас, что кладоискатели бежали без оглядки.

В доказательство своих слов сибиряк предъявил невесть как попавшую в его руки "кладовую запись". Ударили по рукам. На другой день, собрав крестьян, пошли на заветное место.

Стояла прекрасная погода. Взбодренные обещанием водки и щедрой награды, крестьяне дружно принялись рыть курган. Самбуров и сибиряк наблюдали за раскопками, сидя в специально принесенных из дома креслах.