Текст книги "Пуля нашла героя"
Автор книги: Андрей Курков
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 28
Улицы Москвы были засыпаны опавшей листвой. Желтый ковер покрывал тротуары. Ночами лунный свет отражался в тысячах окон и, отраженный, падал вниз, придавая засыпанным улицам неземной сказочный цвет. Проезжали машины по дороге, проходили люди, и вместо звука шагов, вместо урчания мотора слышен был лишь шорох листьев, шорох сухих осенних листьев.
Осень в Москве стояла сухая: ни дождей, ни туманов. И небо над городом было чистое и белесое. И в природе, и в городе царило спокойствие.
Рано утром, когда поезд только въезжал в пределы Москвы, Добрынин не мог не заметить этого спокойствия, этого согласия природных и человеческих сил. Он стоял в тамбуре вагона у двери и смотрел в окно, наслаждаясь железной музыкой колес. Эта музыка своей постоянностью и приятной монотонностью заставляла Добрынина думать о вечном, о бесконечном. И он думал о своей стране, думал о ней с любовью, как можно думать о женщине. Думал и о том, что сама Родина во многом похожа на женщину. И не из-за плакатного «Родина-мать». Совсем нет. Что-то другое было в Советской стране от женщины. Может быть, правда, только от советской женщины. Какая-то беспрекословность и, может быть, непредсказуемость в хорошем смысле. Если думать проще – то была у Родины загадка, манящая и непонятная загадка, которая всю жизнь держит человека, любящего человека, в восторженном напряжений. Вот и сейчас Добрынину было приятно и радостно думать об этой загадке, и думал он о ней не для того, чтобы попытаться ее разгадать. Нет. Не было в нем этого глупого рвения молодости, пытающейся все расставить на свои места, расшифровать все шифрограммы жизни.
На вокзале Павла Добрынина встретил незнакомый человек в длинном темносинем пальто и шляпе.
Наверно, выглядел Добрынин немного странно, чем и привлек внимание посланного встречать его ответраба: зеленый выцветший вещмешок, конечно, не подходил к синему аккуратному костюму.
– Вы товарищ Добрынин? – спросил этот высокий мужчина в шляпе.
– Да.
– Мне приказано отвезти вас в Кремль. Вас ждут.
Не задавая никаких вопросов, Добрынин пошел за ответрабом, сел у вокзала в черную легковую машину, и помчались мимо машины улицы и переулки Москвы, пока не выкатилась она на Красную площадь и не въехала в ворота Кремля.
– Ну вот, приехали, – сказал, так и не представившись, ответраб.
– А где я… где найти товарища Свинягина? – спросил, оглядываясь по сторонам, народный контролер.
– А зачем вам Свинягин? – удивился ответраб. – Вас же генерал-лейтенант Волчанов ждет.
– Да? – вырвалось у Добрынина.
Конечно, он хотел встретиться со своим старинным другом Волчановым, но думал, что произойдет это как-то между делом, ведь радиограмма была подписана Свинягиным. И вот, оказывается, ждет его здесь, в Кремле, не Свинягин, а как раз его старый добрый друг.
– Сейчас я вас отведу, – сказал ответраб. – Секундочку подождите!
Ответраб давал какие-то указания шоферу, а Добрынин послушно стоял с другой стороны машины. Стоял и ждал.
Вскоре ответраб окликнул его, и пошли они к знакомому Добрынину по прошлым приездам в Кремль желтому несколькоэтажному зданию, где он часто пил чай и разговаривал с товарищем Твериным.
«Наверно, Волчанов теперь рядом с Твериным сидит, – подумал народный контролер. – Генерал-лейтенант все-таки!» Зашли в служебный торцевой вход. Там постовой милиционер попросил показать вещмешок. Он рылся в нем не глядя, а просто ощупывая содержимое, и вдруг лицо его изменилось, и он нажал на черную кнопку на столе. Сразу прибежал еще один милиционер, постарше и суровее. Они вдвоем пристально посмотрели на Добрынина. Ответраб стоял в стороне.
– У вас с собой есть оружие? – с угрозой в голосе спросил пришедший позже милиционер.
– Да, – удивленно пожал плечами Добрынин. – Револьвер. Мне его товарищ Тверин подарил.
Милиционеры, вытащив из вещмешка револьвер, стали рассматривать его внимательно, читали выгравированную на вороненой стали надпись.
А Добрынин улыбнулся вдруг, вспомнив, как много лет назад вошел в эти двери впервые и стоявший на посту милиционер не мог понять, почему в его вещах находился топор. «Интересно, где теперь этот топор?» – подумал Добрынин. Попытался вспомнить, но не смог.
– Револьвер заберете, когда будете выходить, —сказал наконец старший милиционер.
Поднялись по ступенькам. Добрынин помнил, что товарищ Тверин сидел на третьем этаже, но сейчас они поднялись на второй и шли по длинному коридору, устеленному красной ковровой дорожкой.
Добрынин, вспомнив свои прошлые приезды, остановился вдруг, втянул носом воздух. Ответраб тоже остановился, оглянулся на народного контролера.
– Здесь раньше лошадьми пахло, – сказал ответрабу Добрынин. – Не здесь, на третьем этаже… Маршал… как его?…
Добрынин напрягся, но фамилию маршала вспомнить не смог.
Ответраб на ходу пожал плечами и посмотрел на Добрынина с некоторым недоверием.
– А кремлевские конюшни еще есть? – спросил вдруг Добрынин, пытаясь по-другому вытянуть из своей памяти фамилию маршала.
– Конюшни? – удивился ответраб. – Нет, нет здесь конюшен. Это ж не колхоз!..
После этого Добрынин замолчал. Остановились у последней двери по коридору. Ответ-раб стукнул в нее два раза.
– Да! – донеслось изнутри.
– Идите! – сказал ответраб.
Добрынин зашел и остановился. Кабинет был не маленький, но и не очень большой – чем-то даже напоминал его кабинет на спиртозаводе.
За письменным столом сидел – Добрынин сразу его узнал – постаревший Волчанов. Он был в штатском и выглядел очень по-домашнему. Наверно, потому, что его черный костюм был плохо выглажен.
– Господи! – воскликнул Волчанов, поднимаясь.Паша!
Добрынин подошел. Они обнялись через, стол, и оба тяжело вздохнули.
– Ну садись! – сказал хозяин.
– Ты уже генерал, и вот теперь здесь сидишь, – Добрынин осмотрел кабинет оценивающим взглядом. – На повышении!
– Та-а! – Волчанов махнул рукой. – Здесь я сижу временно. Пока мой флигелек перестраивают. Понимаешь, неделю назад оползень случился, и под моей комнатой – провал. Сейф с документами просто под землю провалился. Еще не знаю, как отчитываться буду. А все потому, что понарыли эти придурки тут под Кремлем! Да садись ты!
Добрынин сел по другую сторону стола.
– Я думал, меня Свинягии вызвал, – сказал он. – А тут мне говорят, что ты. Я так обрадовался…
– А, Свинягин он и есть Свинягин! – махнул рукой Волчанов. – Это я просто для порядка радиограмму так подписал, чтоб не суетились там твои, а то б черт его знает – везли бы тебя на машине с охраной до самой Москвы.
– Так, значит, это не для работы… – понял Павел.
– Нет, – ответил Волчанов. – А вообще-то ты не радуйся! Новости ведь хреновые…
– А что? – испугался Добрынин.
– Старик умер, – понизив голос, сказал хозяин кабинета.
– Старик? – переспросил народный контролер. – Какой старик?
– Товарищ Тверин…
– Да?! – вырвалось у Добрынина, и тут же он почувствовал, как что-то онемело внутри. – Тверин? Волчанов кивнул.
Добрынин смотрел на своего старого друга, на проседь в его волосах, на глубокие морщины на широком лбу, на мешки под глазами. Смотрел и думал, что все они теперь – старики. Думал, что и после смерти любого из них кто-нибудь скажет кому-нибудь: «Слышал, старик умер!» – Ну вот я тебя и вызвал, – заговорил Волчанов. – Ты ведь любил его, да и он тебя… Какой он там ни был, а все-таки друг… Еще официального сообщения не было, но похороны готовятся. Если не против – будем вдвоем венок нести. А?
– Ага, – сказал Добрынин.
– Ты знаешь, тут так много изменилось… новые люди, новые правила…
– Да, я заметил…
– Старик тебя перед смертью вспоминал, – Волчанов выжидательно посмотрел на друга. – Просил передать тебе какие-то там вещицы, на память. Знал, что умирает… Знаешь, у нас тут на этаже буфет есть, пошли чаю выпьем!
– А помнишь, – вдруг сказал Добрынин, – раньше чай прямо в кабинет к тебе приносили? Помнишь?
Почему-то это воспоминание мгновенной молнией осветило настроение народного контролера, и он улыбнулся мягко, по-детски.
– Да, – Волчанов кивнул. – Приносили… Ну что, пошли в буфет?
Буфет был действительно совсем рядом – через кабинет. Никакой вывески на двери не было, но запах говорил за себя.
Волчанов и Добрынин зашли, стали в очередь.
Добрынин с интересом рассматривал людей: и стоявших в очереди, и тех, кто уже ел за маленькими квадратными столиками. Среди всех этих людей был только один военный, да и то в звании капитана.
У прилавка возник вдруг шум – пожилой мужчина, наверно, важный кремлевский работник, третий раз пересчитывал полученную от буфетчика сдачу.
– Ну, сколько? Тридцать восемь? – победоносно спросил он. – А должно быть сорок две!
Буфетчик, высокий мужчина в белом, завязанном на спине халате и поварском колпаке, долго извинялся.
Наконец подошла их очередь.
– Два чая с двойным сахаром и два бутерброда с копченым салом, – заказал Волчанов.
Добрынин стоял рядом и смотрел, как его старый друг отсчитывает в ладони копейки. Смотрел и чувствовал себя как-то странно. До сих пор ощущал он некоторое презрение к деньгам и к необходимости их использовать для продолжения жизни. И здесь он тоже увидел в этом отсчитывании мелочи, в пристальном взгляде буфетчика, который, казалось, тоже считал мелочь в ладони Волчанова, нечто постыдное, нечто унижающее человеческое достоинство.
Уже когда они сели за столик и расколачивали в стаканах сахар, Добрынин не вытерпел и сказал Волчанову о своем отношении к деньгам, и особенно к копейкам.
– Ну, брат, знаешь, – задумчиво ответил Волчанов. – Копейка копейке рознь. Эти-то копейки, – и он опустил руку и потряс правый наружный карман своего пиджака, из-за чего раздался звон мелочи, – они и называются: кремлевские копейки. Такие и отсчитывать не стыдно: что там стакан чая – копейка, сахар – еще одна копейка, хлеб с салом – три копейки. Где ты сейчас за такую цену поешь?
Добрынин пожал плечами. В принципе, этот вопрос его не интересовал. Просто выразил он свое отношение вообще к деньгам, к любым деньгам, но, видно, не понял его Волчанов.
– А когда похороны? – перешел на шепот Добрынин, решив сменить тему.
– Завтра.
– Завтра? – удивился народный контролер. – И еще не было сообщения?
– Завтра с утра будет, в шесть часов. Понимаешь, если заранее сообщить – десятки тысяч людей поедут сюда, придется Москву перекрывать, оцепление, войска вводить. Масса трудностей. А так все пройдет спокойно и организованно.
– А где хоронить будут?
– Хоронить-то ясно где – под Кремлевской стеной. Выносить будут через Спасские ворота, потом процессия по Горького пройдет до Белорусского вокзала, там круг, развернется и назад к Кремлю. Так ЦК решил.
Добрынин посмотрел на друга с явно прочитываемым во взгляде недоумением.
– Да ничего, прогуляемся. Движения машин не будет, – ответил на взгляд Добрынина Волчанов. – В одиннадцать начало, в три – официальные поминки.
После буфета вернулись во временный кабинет Волчанова. Волчанов перезвонил кому-то, уточнил детали похорон.
Потом Добрынину предложил прогуляться по Москве.
Добрынин с радостью согласился.
Волчанов переоделся в свою генеральскую форму, причесал волосы, и они пошли.
Гуляли до вечера. Под ногами шуршали желто-красные листья.
Город был удивительно красив, и люди, с уважением оглядывавшиеся на генерала Волчанова, были тоже красивы.
Ходили, разговаривали. Остановились на минутку у памятника Пушкину.
– Читал? – спросил Волчанов, кивнув на бронзового поэта, – Нет, – признался Добрынин.
– Почитай, почитай! – посоветовал генерал Волчанов. – Хорошо писал!
Зашли перекусить в блинную. Взяли блинов со сметаной и сахаром. Долго с удовольствием жевали.
– Помнишь ту кожаную книгу? – спросил Волчанов. – Очень интересная штука оказалась. Пришлось даже перевод размножить для всех членов ЦК. Я сначала, помню, удивился. Думаю, зачем членам ЦК этот северный бред? А потом перечитал перевод пару раз и, знаешь, увидел, что есть там смысл какой-то. Есть там скрытый смысл. Но книгу у нас потом забрали и передали в какой-то сверхсекретный отдел для дальнейшей дешифровки.
– И о чем книга была? – поинтересовался Добрынин.
– О какой-то птице. Запутанно довольно, но смысл был в том, что всенародное счастье наступит в стране, ведь это черт его знает когда было, в общем, счастье наступит, когда одна птица умрет.
– Птица?
– Ну да, птица, которая руководит… что-то в этом роде. Если хочешь, я тебе копию перевода дам, у меня несколько осталось.
– Хорошо, – Добрынин кивнул.
Думать о птице ему не хотелось. Мысли были заняты товарищем Твериным. Вспомнил Добрынин рассказ «Ленин и Тверин», вспомнил и еще больше загрустил, ведь теперь оба они были мертвы, и неясно было, кто будет дело до конца доводить.
– Ночевать где будешь? – спросил Волчанов.
– Да, пожалуй, к Марии Игнатьевне поеду, а то как-то неудобно. Не видел ее столько и не писал…
– Не надо туда, – сказал вдруг Волчанов. – Она там больше не живет.
– Как? Почему? – Добрынин удивленно посмотрел на Друга.
– В Кустанай выслали три года назад… – Волчанов вздохнул и продолжил: – Слишком часто тебе изменяла. Вот оформили ей служебный развод и выслали. Так что теперь она тебе – никто. Григорий, сын твой, еще живет там…
Озадаченный Добрынин несколько минут мысленно пережевывал новость.
Жалко ему было Марию Игнатьевну. Ну и что, думал он, что изменяла она? Она ведь не настоящей женой была, а служебной! Да и то – столько лет порознь! Сколько дней вместе пробыли – по пальцам пересчитать можно. И вдруг мысли его сами собой перескочили на настоящую его жену – Маняшу. Вспомнил он ее. Вспомнил, и поникла голова.
– Ты чего? – спросил друга Волчанов.
– Да так, – Добрынин вздохнул. – Ты не знаешь, что с моими? С Манящей, с детьми?
Теперь Волчанов о чем-то задумался.
– Пошли назад, в Кремль. У меня в кабинете переночуем, – сказал он. – Да и попробуем про твоих узнать. А?
Осенняя вечереющая Москва, украшенная еще больше золотом уличных фонарей и светом троллейбусных фар, шумела радостно, наполненная жизнью и верой в будущее. Москва еще не знала о смерти Тверина. Москва будто бы еще жила прошлым.
Вернувшись в кабинет, Волчанов стоя набрал телефонный номер. Потом присел.
Добрынин тоже присел и смотрел не мигая на черный аппарат.
– Да? Полковник Омельченко? Тут такое дело… нужна папка семьи Добрыниных… по индексу: Добрынин Павел Александрович, народный контролер с…
– Тысяча девятьсот двадцать восьмого, – подсказал Павел.
Волчанов повторил в трубку.
– Я у себя… – сказал он потом. – Да, и ночевать здесь буду. Кстати, ты сегодня домой идешь? Да? Можно будет У тебя на ночь матрац с одеялом взять, ко мне старинный друг приехал? Ну добро, не забуду?
Опустив трубку, Волчанов посмотрел на Добрынина, и взгляд его был чист и светел.
– Порядок, – сказал он. – Через полчасика узнаем, что там с твоими, где они там…
Чтобы не ждать без дела, сходили друзья на четвертый этаж в дежурный ночной буфет. Выпили по чаю с двойным сахаром, съели по бутерброду с докторской колбасой. Когда вернулись – увидели у кабинета ожидавшего их с папкой в руках молоденького офицера.
Когда подошли, офицер вытянулся в струну и отдал честь генералу Волчанову.
Тот похлопал его по плечу, взял папку, и зашли они с Добрыниным внутрь. Снова сели по разные стороны письменного стола.
Волчанов развязал тесемочки, раскрыл папку. Полистал документы, потом оживился, вытащил несколько скрепленных листков и стал внимательно их изучать.
Добрынин из-за любопытства приподнялся, хотел перегнуться и заглянуть в эти бумаги.
– Ты извини, Паша, – остановил его Волчанов. – Понимаешь, эти документы только для служебного пользования. Тут уж порядок такой, ничего не поделаешь. Но все, что надо, я тебе вслух прочитаю. Добро?
– Ну, раз порядок… – Добрынин развел руками.
Он сидел и терпеливо ждал. Минут через пятнадцать Волчанов отвлекся от бумаг.
Лицо его было серьезным.
– В общем, – заговорил он немного замедленно, словно подбирал слова, – Маняша твоя умерла… От болезни. Похоронена там же, в Крошкино. Кавалер ордена Ленина, и вот медалей у нее много было… Петр, младший твой, в войну погиб… геройски. Ну а Дарья жива, живет в Киеве. Замужем, трое детей. Муж – инженермостостроитель, а сама Дарья – учительницей в школе. Вот так…
– Слушай, Тимоха, – проговорил упавшим голосом Добрынин. – У тебя тут выпить есть?
– Нет, не разрешают здесь, – сказал Волчанов. – Нам не разрешают, военным…
– Жаль, – Добрынин прикусил губу. – У меня в вещмешке есть фляга, но вещмешок милиционер забрал утром… на входе…
– А-а, – выдохнул Волчанов, – это не проблема! Сейчас!
И он позвонил на милицейский пост, приказал срочно принести ему находящийся у них вещмешок товарища Добрынина.
Народный контролер оторопелон никогда не слышал, чтобы Волчанов так громко и строго кричал на кого-нибудь, как он кричал в этот момент на дежурного милиционера.
Через минуту бледный милиционер занес вещмешок и тут же убежал как-то совершенно не по-военному. Не попрощавшись, не отдав чести.
– Ну, доставай! – Волчанов кивнул Добрынину на мешок.
Пока пили, поминая друзей, Ваплахова, товарища Тве-рина, зашел на минутку полковник Омельченко – принес скрученный и перевязанный бечевкой матрац и повоенному свернутое в «сосиску» зеленое одеяло.
На следующий день с шести утра тысячи репродукторов разносили по Москве тяжелую классическую музыку, прерываемую каждые десять минут официальным сообщением о смерти товарища Тверина.
Когда Добрынин проснулся, услышав эту музыку, Волчанова в кабинете не было. Его матрац и одеяло были уже скручены и лежали в углу.
Добрынин оделся, выпил воды из графина, стоявшего на подоконнике. Выглянул на улицу.
Окна кабинета выходили на Красную площадь. Добрынин увидел, как два десятка дворников под надзором милиционеров сметают с булыжника площади опавшие листья, собирают их в кучи и, полив бензином из канистр, поджигают.
Пришел Волчанов. Он выглядел свежим и бодрым. Одет был в штатское.
– Ну как, выспался? – спросил он Павла.
– Да.
– А я сходил венок нам выбрал. Знаешь, всегда в таких случаях лучше раньше прийти. А то я как-то задержался, кого-то из секретарей хоронили мы тогда, пришел за венком, а там уже только один оставался «От коллектива Второго московского мясокомбината». Так неприятно в душе было. Вот, думал, смотрят на меня люди на улице и думают – мясник идет! Форму ведь нельзя надевать.
– Почему? – спросил Добрынин, скручивая свой матрац.
– Это если закрытые похороны, если кто из наших умер, то можно, а если правительственные – черный костюм и галстук. Порядок такой…
Добрынин понимающе кивнул.
Завтракали они в дежурном буфете на четвертом этаже. Очереди там не было. Сонный буфетчик три раза переспрашивал Волчанова насчет заказанных яиц.
– Так в крутую или в мешочек? – голос его был сиплым.
– В мешочек! Сколько можно говорить! – рыкнул Волчанов.
Буфетчик кивнул и нырнул в подсобку, где стояла плита.
– Ну а какой ты венок выбрал? – спросил Добрынин, размешивая сахар в чае.
– «От рабочего класса Ленинского района Москвы». Красивый, еловые ветки и розы. Раньше таких не делали.
К одиннадцати часам Красная площадь была почищена и помыта. Дворники уже ушли, остались только милиционеры, стоявшие через каждые десять метров.
Печальная классическая музыка продолжала литься из репродукторов. Внутри Кремля сформировалась траурная колонна. В первых ее рядах стояли. Держа венок, Волчанов и Добрынин.
Подъехал военный тягач с орудийным лафетом, стал впереди колонны.
Какие-то люди в штатском суетились, бегали мимо. Венок показался Добрынину тяжеловатым. Суетливые люди подбежали к лафету, накрыли его красным ковром. Потом поднесли к лафету гроб, установили его ровненько на красном ковре.
Добрынин поднялся на цыпочки, пытаясь рассмотреть лицо лежавшего в гробу.
Лица не увидел. Но длинная седая бородка, торчавшая вверх, сразу бросилась в глаза.
Загудел мотор военного тягача. Добрынин приготовился, посмотрел на Волчанова. «Жизнь уходит, – подумал он. – И люди уходят за ней следом. Вот уже и товарищ Тверин ушел. Маняша, Петька на фронте погиб… Один Волчанов из старых друзей остался…» – Приготовиться! – раздался командный голос, и колонна подтянулась, подровнялась. Медленно тронулся тягач. Вышли из Кремля.
Репродукторы вдруг замолкли, а после минутной паузы знакомый голос Левитана стал читать скорбные строки официального прощания народа со своим руководителем.
Справа и позади остался музей Ленина. Вышли на Горького.
Улица была оцеплена – живой изгородью плечом к плечу стояли вдоль проезжей части милиционеры. За их спинами колыхалось человеческое море, тысячи лиц со слезами в глазах.
Левая рука у Добрынина затекла, и он попросил вполголоса Волчанова поменяться местами.
– Терпи, – сказал Волчанов. – Ради него терпи, – он указал взглядом на ехавший впереди на лафете гроб. – Нельзя на ходу нарушать порядок.
Добрынин кивнул и посильнее схватился левой рукой за необструганную доску конструкции венка.
«Надо терпеть, – думал он, словно убеждая себя. – Он ведь сколько терпел! Сколько он терпел!» И вспомнилось Добрынину, как жаловался ему товарищ Тверин на свою жизнь, на все эти ПНП и ПСВ, вспомнилось народному контролеру, как радовался Тверин каждой мелочи, как ценил дружбу, как хотел пойти в «Центральный» гастроном и купить себе пачку печенья «На посту». Хотел и не смог, потому что не отпустили его из Кремля. И тут вдруг заметил Добрынин, что проходят они как раз мимо этого гастронома. И сперло у него дыхание из-за внезапно пробудившегося волнения. Новые воспоминания хлынули, и выплыла из далекого прошлого картинка: он на белом коне едет по этой улице с мотоциклетным эскортом. Коня зовут Григорий, красивый, сильный конь. И вот он верхом по этой улице и тут впервые в своей жизни видит этот гастроном и бьет коня в правый бок, бьет что есть силы – так ему хочется заехать прямо на коне в открытые широкие стеклянные двери этого магазина. Но не слушается конь его, идет себе за едущей впереди машиной…
– Ногу смени, слышь, ногу смени! – донесся шепот Волчанова.
Добрынин словно очнулся от сна, быстро сообразил, сменил ногу.
Ярко светило красноватое осеннее солнце.
Длинная черная процессия медленно плыла к Белорусскому вокзалу.
Голос Левитана, сильный, громкий, льющийся из тысяч репродукторов, казался голосом самой Москвы, наполненной скорбью и горем. Иногда Добрынину казалось, что булыжник дрожит под его ногами из-за этого голоса. И не нужно было разбирать слова, чтобы понять, чтобы осознать произошедшую трагедию.
Возле Белорусского вокзала процессия сделала круг и тронулась в обратном направлении.
К Кремлю подошли около часа. Там, под Кремлевской стеной, стоял военный оркестр.
Военный тягач остановился слева от Мавзолея.
Левитан вдруг замолчал. В городе стало до ужаса тихо. И вот в эту напряженную тишину врезался многократный стук сапог о булыжник площади: траурным маршем прошли мимо лафета курсанты Московского ракетного училища.
Добрынин осторожно оглянулся по сторонам и незаметно подсунул правую руку под левую, уже онемевшую. Подсунул и перехватил доску.
Тем временем, после траурного марша, люди в черных костюмах, все статные, почти двухметрового роста, сняли гроб с лафета и опустили его на траву.
Внезапно подул ветерок, и в воздухе приятно запахло горелой листвой, запахло поздней осенью.
Добрынин чувствовал себя удивительно уставшим. Взгляд его не отрывался от Кремлевских башенных часов.
Заиграл военный оркестр, и сразу стало как-то веселее, несмотря на мрачность звучавшей музыки.
Добрынин увидел, как люди в черных костюмах закрыли гроб крышкой, подсунули под гроб толстые веревки, подняли, перенесли чуть ближе к стене, где между двумя елками была выкопана могила, и стали осторожно, медленно опускать его вниз.
Из-за елок показалось множество людей в таких же черных костюмах, но эти люди были среднего роста и все худые, словно родственники.
– ЦК! – наклонившись к народному контролеру, шепнул Волчанов, указав на них взглядом.
Кто-то поднес к куче выкопанной земли несколько лопат.
Люди из ЦК приблизились, каждый брал лопату земли и бросал в могилу, потом отходил за елки. Это все длилось удивительно долго. Уже над могилой вырос желтоватый песочно-земляной холмик, а люди из ЦК все подходили и соскребали с травяной поверхности какую-то земляную осыпь – лишь бы бросить еще немного на могильный холм. Оставалось, должно быть, еще человек пять в этой странной очереди, когда стало ясно, что больше соскребать с травы нечего. И тут, к удивлению Добрынина, появился на мгновение у могилы человек с ведром, полным земли. Он высыпал землю и тут же юркнул за деревья, а оставшиеся пять членов ЦК закончили свою миссию, перебросив землю на могильный холм.
– Ну все, сейчас кончится, – прошептал Волчанов уставшим голосом.
Траурная колонна с венками действительно зашевелилась и поползла к могиле, но, пройдя мимо нее, задержалась у самой Кремлевской стены.
И тут Добрынин увидел, что венки выстраивают на земле прямо под стеной.
Минуты через три Волчанов и Добрынин прислонили к стене свой венок и пошли по узенькой тропинке к следующим воротам.
Когда зашли в Кремль, Волчанов с облегчением вздохнул.
– Ну что, хочешь на поминки? – он посмотрел на Добрынина.
Павел пожал плечами.
– Давай лучше в буфете посидим, – сказал Волчанов. – Помянем его сами. Я этих официальных поминок не выношу… – Тут Волчанов перешел на шепот. – Завели тут новый порядок. Представляешь, каждый член ЦК речь об умершем говорит… Да еще не короткую, как раньше было… – И тут генерал развел руками. – Ты бы их послушал! Они, кто бы ни умер здесь, и орлом его назовут, и медведем, и богатырем, ушедшим в другую страну… Чудно! Оно сначала и интересно было, все думал – кто им эти речи пишет, но теперь все так приелось, ведь одно и то же каждый раз, одно и то же…
– Ну, давай в буфет, – согласился Добрынин. В буфете второго этажа никого не было. Буфетчик даже удивился, увидев их. Видно, думал, что все на поминки пойдут в Георгиевский зал.
– По двести водки, – заказывал Волчанов. – Два салата из капусты, бутерброды с салом, шесть штук, и бутылку лимонада…
Сели за столик у окна.
– Ну что, помянем? – Волчанов взял в руки стакан.
Помянули. Закусили бутербродами с салом. Волчанов сходил, взял еще водки, но уже по сто.
– Жалко старика, – просипел, держа стакан в руке, Волчанов. – Надо будет его жену из тюрьмы выпустить… Нехорошо, даже на похороны не попала…
– А чего она в тюрьме? – удивился Добрынин, и тут вспомнил он, что сам Тверин ему как-то об этом говорил, но ведь это было давно!
– Да по глупости, я уже не помню, чего она села… Старик так переживал все время, я ему уже сколько раз говорил – подпиши амнистию, и пусть она выйдет – никто, говорил, и не подумает, что ты ради своей жены амнистию объявил. А он: «Никто не подумает, но я ведь коммунист, как я потом на себя в зеркало смотреть буду, даже если никто и не узнает!» Упертый был, как… – и тут Волчанов не договорил, вспомнив, должно быть, что о покойниках плохо не говорят.
– Да, – Добрынин кивнул. – Надо выпустить…
– Теперь уж выпустят без всякой амнистии. Мне и так кажется, что она лишнего пересидела, но сам понимаешь, сначала война, потом восстановление… никому до нее дела не было… Сейчас посидим, а потом я тебе одну штуку покажу. Сюрприз, так сказать…
И Волчанов посмотрел вдруг на друга с хитрецой во взгляде.
– Тебе понравится, – добавил он.
Добрынин ел салат и думал о справедливости. Возникло в нем в этот момент сомнение в том, что справедливость в основном существует. Думал он о том, что и сам не был на похоронах Маняши, и даже не знал о ее смерти. Думал о жене Тверина, тоже не приехавшей из тюрьмы на похороны мужа. Понимал Добрынин, что неправильно это. Понимал и поэтому сомневался.
– Ты чего? – спросил Волчанов. – Еще, может, по сто, да и пойдем?
Добрынин кивнул.
Выпили еще по сто. В этот раз за здравие всех живых родственников. Настроение из-за этого тоста у Добрынина улучшилось, подумал он о своей дочери Дарье, живущей теперь со своей семьей в Киеве.
– Ты мне адрес ее дашь? – спросил он Волчанова. Волчанов сразу понял, о ком его друг спрашивает.
– Ладно, дам, – пообещал он.
Подошел к ним вдруг буфетчик, улыбаясь наклонился, прошептал что-то на ухо Волчанову. Генерал тоже улыбнулся.
– Давай два! – сказал он.
Буфетчик ушел в подсобку и через минуту вынес оттуда два бумажных килограммовых пакета желтых спелых груш.
– Пошли! – скомандовал Волчанов народному контролеру.
Сели в кабинете за стол.
– Я груши страшно люблю, – признался Волчанов. – С самого детства. Сколько я, помню, их ел. До отвала! Ну давай, наедимся от души!
Добрынин особых чувств к грушам не питал, но решил друга поддержать. И даже понравилось это Добрынину, не сами груши, а то, что ели они фрукты молча, а значит, была у народного контролера возможность думать о жизни.
Минут двадцать они ели груши, пока не наелись досыта. Лежала теперь на столе одна-единственная желтобокая Бэра, но ни у Волчанова, ни у Добрынина не было ни сил есть, ни желания.
Добрынин чувствовал шевеление в животе и боялся, как бы его не стошнило после такого количества фруктов.
Волчанов икнул, отвернулся. Посмотрел на телефон. Рука его медленно сняла трубку. Набрал номер.
– Пост? – спросил он. – Кто? Это ты вчера вечером на посту был? Нет? А кто? Сержант Павлюк? Ты разыщи его мне, и пусть сейчас же придет сюда! Ясно?
Положил трубку и снова икнул.
Минуты через две в дверь постучали., Зашел тот вчерашний милиционер, который приносил вещмешок. Испуганно посмотрел на Добрынина, потом доложился Волчанову: «Сержант Павлюк по вашему приказанию прибыл!» – Ты вот что, – заговорил неожиданно мягко генерал Волчанов. – Ты эту грушу возьми, – он показал на спелую Бэру указательным пальцем правой руки. – Я там на тебя вечером вчера по телефону накричал… Ты ничего такого не думай, я на всех кричу. Не обижаешься?
– Никак нет!рявкнул сержант Павлюк.
– Ну хорошо. Бери грушу и иди!
Когда милиционер ушел, Волчанов поднялся из-за стола, достал из шкафа военную форму и переоделся.
– Пойдем, я тебе кое-что покажу, – сказал он с устало-довольной улыбкой на лице. – Помнишь, я тебе сюрприз обещал?
В Кремле было тихо и безлюдно. Ранний осенний вечер сгущал сумерки, и уже вылупились из потемневшего неба некоторые звезды.
После такого громкого, заполненного классической музыкой и скорбным голосом Левитана дня вечерняя тишина казалась какой-то нездешней, словно и не по Кремлю шли они, а по дикому, отдаленному от человеческого жилья лесу.
– Эти, на поминках, еще, наверно, выступают, никто и стопки не выпьет… О, уже почти пришли!
Впереди среди синих кремлевских елок показался невзрачный одноэтажный домик-сторожка. Краска с деревянной двери облупилась, окна были забиты фанерой.
