Текст книги "Добрый ангел смерти"

Автор книги: Андрей Курков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 37

До вечера мы прошли не больше десяти километров. Шли молча. Каждый тащил свою поклажу, но у нас вещей оказалось намного больше. Однако ни Петр, ни Галя своей помощи не предложили. Петр нес на плече небольшую лопату, а в левой руке – сумку с длинными лямками, которую при желании, тоже можно было забросить на плечо.

Когда жара спала, мы остановились и положили вещи в одно место.

– Я пойду за хворостом, – сказала Гуля.

Когда Гуля отошла метров на пятьдесят, Галя, бросив на Петра вопросительный взгляд, пошла следом.

Мы с Петром остались вдвоем. Оба молчали. У меня не было желания заговаривать с ним первым, и, видимо, это отсутствие желания было обоюдным.

Петр закурил свою трубку.

– Щэ далэко? – неожиданно спросил он.

– Не знаю. Вы-то сами откуда шли?

– Вид Форту-Шевченко.

– А сколько до него?

– Дэсь дви добы.

– Два дня, что ли? Петр кивнул.

– Ну так место ведь как раз у Форта-Шевченко, – сказал я. – «В трех саженях от старого колодца в сторону моря».

– Цэ я вжэ чув. Алэ ж нэма там ниякого старого колодязя…

– Раньше ведь был. Надо искать.

– Ось и будэш шукаты.

Я посмотрел Петру в глаза. «Зря я его развязал, – подумал. – Добром этот „джоинт вентчер“ не кончится».

Вскоре вернулись Галя и Гуля, каждая принесла по охапке скудного пустынного хвороста. Разожгли костер, поставили над ним треногу с котелком.

Женщины хозяйничали молча, но сообща, и я этому очень удивился. Заметил я и пару косых взглядов Петра, брошенных на свою подругу.

Снова ели кашу на ужин. Молча. Пили чай. Уже темнело, но что-то удерживало нас от сна. То ли бодрость, то ли боязнь оказаться посреди ночи связанным и снова играть в пленников. Сидели молча, и вдруг Галя запела украинскую песню.

Ее голос звучал в этом пустынном месте странно и чужеродно, но красиво. Она пела про казака, отправившегося на войну с турками и там погибшего, и про чернявую красавицу, так и не дождавшуюся своего мужа.

После украинской песни пауза была недолгой – вдруг, совершенно неожиданно для меня, негромким приятным голосом запела Гуля. Она запела по-казахски; и мелодия, и голос оказались в тончайшей гармонии с этим песком и горами. Я вспомнил песню ее сестры Наташи. Конечно, у Наташи голос был ярче и сильнее, но Гулина песня обладала силой эмоционального гипноза. И я замер, слушая и не понимая слов. Она пела долго, а когда замолчала – тишина словно приобрела другое качество, она стала белее и чище.

– А про що цэ ты спивала? – спросила Галя.

– Это песня про две семьи кочевников, встретившиеся на один день в пустыне. В одной семье был сын, а во второй – дочь, которые влюбились друг в друга с первого взгляда. Но их родители связали каждый своего ребенка и разъехались в разные стороны. И когда унесли их верблюды далеко друг от друга, сказал отец своему связанному сыну: «Когда я был таким, как ты, я тоже влюбился в дочь случайно встретившегося нам по пути кочевника. И так же со мной поступил мой отец. Я долго переживал, но в конце концов забыл о своем горе. А потом отец нашел мне невесту, и мы были с ней счастливы. А если б было иначе – у нас бы родился не ты, а кто-то другой». А мать девушки рассказала такую же историю о себе, о том, как она переживала долгие годы и в конце концов вышла замуж по решению своего отца. И только одного не заметили отец влюбившегося парня и мать влюбившейся девушки. Они не узнали друг друга, ведь именно они много лет назад встретились вот так же на один день в пустыне, и их, так же как они своих детей, связанными увезли родители.

Эти две песни не только приблизили вечер, но и словно разогнали взаимные подозрения. Мы неспешно разложили свои подстилки и устроились на ночлег недалеко друг от друга в очередной ложбинке между двух расползавшихся в стороны каменных языков Актау.

Перед тем как заснуть, я долго думал о разных способах преодоления межнациональных барьеров и недоверии. Та атмосфера, которую вдруг создали две песни, уже не казалась мне волшебной. Я видел, что ситуация стара как мир и то, что именно женщины враждующих народов своим пением привносят мир и спокойствие, не столько неожиданно, сколько закономерно. Вот он, универсальный древний способ утихомиривать межнациональные конфликты на любом уровне. Есть, конечно, и другие способы. Украинец Миклухо-Маклай, выйдя на папуасский берег и увидев перед собой взбудораженную вооруженную толпу аборигенов, демонстративно лег спать прямо на песок. Мы никогда не узнаем, что подумали о нем в этот момент папуасы. Трудно представить себе, чтобы Миклухо-Маклай, выйдя на берег, вдруг запел бы папуасам «Розпрягайте, хлопцы, кони». Тут уж, чтобы все кончилось мирно, ему понадобился бы переводчик-синхронист. Да, думал я, песни хороши для улаживания межнациональных конфликтов, но не межрасовых.

Так лежал я, усталый, обнимая рукой уже заснувшую Гулю и посматривая на высокие звезды. Похрапывание Петра казалось мне мирной мелодией, настраивавшей на добрые сны. Я лежал и размышлял в такт этому похрапыванию, пока не уснул.

Глава 38

Сон мой был тяжел и закончился противно до тошноты. Я проснулся от боли в ногах и в руках. Снова руки мои были связаны за спиной, и запястья ныли от впившейся в кожу веревки, которая стягивала их куда крепче прежнего. «Да, – подумал я, – вот тебе и доверился песням». Перекатившись на бок, я некоторое время ничего не мог понять. Передо мной, так же связанные и в тех же позах, лежали и Гуля, и Петр с Галей. От этого зрелища я просто обалдел и на некоторое время забыл о собственных веревках. Все мы бодрствовали, но пребывая в состоянии шока, молчали, мысленно пережевывая происшедшее. В моей голове замелькали разного рода догадки, скорее отвечающие сюжетам фильмов про американских индейцев. Я не видел рядом никого, кто мог бы оказаться хозяином связывающих нас веревок. И эта тишина начинала нагнетать нервный страх перед неизвестностью.

Я заставил мысли замедлить бег. Попытался анализировать спокойно. Если связали и меня, и украинцев, то, может быть, это дело рук каких-нибудь казахов.

Но ведь и Гулю связали? Возможно, они связывали нас ночью и не разглядели ее. А потом ушли до рассвета? И вот скоро вернутся, и тогда, может быть, если это казахи. Гуля найдет с ними общий язык. Может быть, и петь не придется?

Тишину вдруг нарушили громкие шаги, донесшиеся из-за ближнего каменного языка. Казалось, что кто-то специально чеканит шаг, чтобы нагнать на нас страху. Петр тоже услышал шаги и повернул голову в их сторону.

Из-за каменного языка вышел не душман или казах, а рослый и крепко сбитый мужчина-славянин в спортивном костюме «Адидас». На вид ему было лет пятьдесят.

Ухоженные усы и блеск гладко выбритых щек как-то не вязались с дикой красотой пустыни и с нашим, тоже достаточно одичалым видом.

«Мафиози?! – мелькнула мысль, но тут же захотелось в недоумении пожать плечами. – Кто мы такие? Чем заслужили такую честь, чтобы нас подстерегать и ночью связывать? Выкуп, по крайней мере за меня, никто платить не станет, за Галю и Петра тоже вряд ли. Остается Гуля, но хоть она, казалось мне, достойна пленения и без перспективы выкупа, не проще ли было просто выкрасть ее, пока мы спали, раз они такие ловкие?»

Усатый «адидасовец» остановился над Петром, сверля его ехидным взглядом.

– Ну шо? – неожиданно бархатно спросил он, слегка наклонившись и зависнув лицом над головой Петра. – Мало тебе было по Киеву разные митинги и безобразия устраивать, так ты еще и до Казахстана добрался! Погоди, домой вернемся, я тебе покажу! У нас про тебя уже целый видеофильм есть!

– Тьфу ты! – сплюнул в сторону Петр, на лице его заиграла злая ухмылка. – Ты дывы, хто до нас прыед-нався! Панэ полковныку… Як вас там на имъя та по-батькови?

– А ты шо, не знаешь?

– Та я то знаю, а ось москаль, – Петр кивнул в мою сторону, – мабуть, вас впэршэ бачыть.

– Меня звать – полковник СБУ Тараненко Витольд Юхимович, – произнес «адидасовец», посмотрев в мою сторону без особого интереса. Было очевидно, что его интерес лежит перед ним на подстилке со связанными руками и ногами.

– Ну а как твоих дружков зовут? – Полковник полуприсел, наклонившись еще ниже к Петру.

– Воны мэни таки ж друзи, як и вы, панэ полковныку.

– Жалко, – протянул Тараненко. – А я надеялся, что вы подружитесь! С капитаном Семеновым вы же подружились! Политика – политикой, а человеческие отношения – это ведь совсем другое! Да, Галя? – он перевел взгляд на чернявую украинку.

Она молча отвернулась, хотя до этого внимательно смотрела на полковника.

– Да ладно, – полковник усмехнулся, поднялся на ноги, подошел ко мне. – Так шо, Николай Иванович Сотников, будем знакомиться?

– Извините, не могу руку подать, – попробовал сдерзить я.

– Потом подашь, – он наклонился и пристально посмотрел мне в лицо.

– Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались, – нараспев произнес полковник Тараненко, разворачивая пластинку жвачки.

Он забросил жвачку в рот, пожевал и продолжал уже совершенно другим, серьезным тоном:

– Ну шо, хотите вы или не хотите, а теперь мы с вами одна дружная семья.

Хотя сначала нам надо будет научиться доверять друг другу. Задание у нас одно… то есть у вас – цель, а у меня – задание. Но в данной ситуации это одно и то же.

Он опять отошел за тот каменный язык горы, из-за которого появился.

Вернулся с туго набитым брезентовым рюкзаком. Опустил его рядом с нашими вещами, раскрыл и вытащил маленький раскладной стульчик. Разложил его и уселся.

У меня заболела шея – чтобы видеть полковника мне приходилось лежать изогнувшись.

А он, простецки расставив ноги, сидел на стульчике.

– Ну давайте я вас поконкретнее проинформирую о данной ситуации, – снова заговорил он. – Вы должны прежде всего понять, шо тяжелое финансовое положение в стране не могло не отразиться на работе СБУ. Нам сейчас приходится обходиться меньшими силами и больше рассчитывать на постороннюю помощь. Но, как вы понимаете, помощь нихто сам по себе не предлагает. Поэтому мы пользуемся пассивной помощью наших граждан. Этот принцип оправдывает себя полностью, когда интересы и цели потенциальных помощников совпадают с нашими. Фактически мы, то есть СБУ, оказываем гораздо больше помощи нашим помощникам, но главное – это результат, а не то, хто кому больше помогает! Если б не мы, нихто из УНА-УНСО не узнал бы ни о существовании тайника Шевченко, ни о том, шо на поиски этого тайника уже отправился русский господин Сотников! Главное – быть в курсе и держать в курсе событий самых способных потенциальных помощников. Но к сожалению еще ни разу наши помощники не смогли нам помочь без нашей же помощи.

Это – как единство армии и народа. Только если мы работаем вместе, нас ждет неминуемый успех. Но, как я уже сказал, сначала нам предстоит научиться доверять друг другу. Поэтому, вы меня извините, но… У нас не должно быть никаких секретов друг от друга…

Полковник тяжело вздохнул, встал и отошел к нашим вещам. Стал методично выкладывать на песок сперва вещи из двойного баула Гули. Там он нашел ее яркие рубахи-платья и свертки с запасом чая и сырными шариками. Содержимым ее баула он остался явно недоволен и поэтому с двойной энергией и усердием взялся за мой китайский рюкзак. Как-то небрежно выпихнув на песок банки «детского питания», он вытащил пакет, в котором лежала папка с рукописью Гершовича. Тут же он вытащил папку и поднес к глазам. Чихнул и отодвинул от лица. Снова принюхался, сначала осторожно, потом как-то уже успокоенно.

Раскрыв папку и пролистав бумаги, полковник перевел довольный взгляд на меня.

– Далеко тебе пришлось ее нести. От Пущанского кладбища прям до Мангышлака… – протянул он голосом человека, говорящего гораздо меньше, чем ему известно. – Теперь моя очередь.

«Ну вот, – подумал я. – Похоже; что только ленивый за мной не следил в Киеве! И УНСОвцы, и СБУшники, и любители финского „детского питания“. Просто удивительно, как я еще умудрился сюда живым добраться!»

Снова мне вспомнились следы на песке, виденные мною несколько раз после высадки на каспийский берег.

– Полковник, – спросил я. – Так это вы за мной в пустыне следили?

– В каком смысле?

– Я несколько раз утром видел следы в тех местах, где ночевал.

– Может, эти? – кивнул он на Петра с Галей.

– Нет, – ответил я. Полковник нахмурился.

– Да в общем-то я знаю, шо это не они – я сам за ними следил,.. – Полковник Таранедрсо задумался. Потом развел руками. – Вроде никого здесь больше быть не должно – все заинтересованные стороны уже собрались…

Некоторое время он молчал. Потом опустил папку на песок рядом со стульчиком и занялся вещами Петра и Гали. Выпотрошил их хозяйственную сумку (длинными ручками. Осмотрев вывалившиеся оттуда вещи, довольно крякнул. Взял в руки алюминиевую джезву, банку молотого кофе «Якобе» и блок «Сникерсов». Бросил хитрый взгляд на Петра и Галю. Галя лежала на боку и смотрела куда-то в сторону, а Петр, так же, как и я, изогнувшись, молча следил за полковником.

Разобравшись с вещами пленников и потратив минут пятнадцать на изучение записной книжки, принадлежавшей, по всей видимости, Петру, полковник Тараненко снова уселся на раскладной стульчик. Теперь его лицо выражало полную самоуверенность.

– Ну шо, можем дальше поговорить! – решительно произнес он. – Сперва с представителем «москалей», – и он проницательно уставился на меня. – Биографию свою рассказывать мне не надо, это мы уже читали. Начнем с другого – как это вас угораздило влезть в святые для каждого украинца дела. – И он с усмешкой бросил взгляд на Петра.

– Что вы имеете в виду? – спросил я.

– Ну шо, конечно, ваш интерес к Тарасу Григорьевичу, да еще в таком, можно сказать, международном масштабе.

– Ну а что здесь такого запрещенного?

– А хто сказал, шо запрещенного. Нет. Я не говорил. Я бы сказал, шо это довольно деликатные дела, особенно, когда они выходят за допустимые пределы и начинают затрагивать интересы другого государства…

– Знаете что, – я снова ощутил острую боль в шее, и руки мои заныли с новой силой. – Мне трудно говорить в такой позе…

– Так повернитесь как-то по-другому, и не обязательно на меня смотреть, а то шею сломаете… – посоветовал полковник.

Я снова перекатился на живот, уткнувшись подбородком в край подстилки.

– Я не вижу, за какие пределы, кроме географических, я забрался… – выдавил я из себя с трудом, так как говорить в этой позе было нелегко – не хватало дыхания.

– Ну ладно, мы к этому вернемся, а пока поговорим с Петром Юрьевичем Рогулей, – он перевел взгляд на Петра.

– Нэма мэни про що з вамы говорыты, – процедил сквозь зубы Петр. – Щэ и росийською мовою! И нэ соромно украйинцю чужою мовою говорыты? А?

– А кофе «Якобе» пить и «Сникерсами» закусывать украинскому патриоту не стыдно? – сказал в ответ Тараненко. – Нет, шоб с собой львовские конфеты взять и отечественный кофейный напиток!

Полковник тяжело вздохнул. Разговора не получалось. Он поднял с песка папку с рукописью Гершовича, снова стал перебирать бумажки, приближая к глазам то одну, то другую. Нашел и рапорт-донос ротмистра Палеева. Внимательно прочитал его и задумался.

Думал он долго. Я даже успел вздремнуть – это был простейший способ отвлечься от ломоты в костях.

– Ну шо? – вернул меня к реальности голос «адидасового» полковника. – Надо решать, как быть дальше… Тут я уже разобрался, так шо длинные разговоры не нужны… Нужно копать… Токо надо решить: как. Волочить я вас не собираюсь…

– полковник скорее рассуждал вслух, чем обращался к нам. – Так шо, может, ноги развяжу… Токо не сразу… А вообще-то, – он посмотрел на лежавшую среди выпотрошенных сумок фирменную банку молотого кофе. – Вообще-то, было б неплохо кофейку…

И он прикусил губы.

А солнце поднималось, и дневное воздушное тепло опускалось с неба на песок, высушивало ту мизерную влажность, которую подарила этой мертвой земле ночь.

– Как вы тут кофе варите? – спросил полковник, глядя на меня.

– Женщины собирают хворост и разводят костер, а на треногу вешают котелок с водой, – ответил я монотонно.

– Хворост? – переспросил, оглядываясь полковник. – Где ж тут его собрать?

Я вон на сухом спирте себе еду грел, да он кончился…

У меня в голове возник план возможного спасения, хотя представить себе полное избавление от всей этой компании было невозможно. По крайней мере в этот момент.

– Гуля знает, где хворост искать, она же местная, – и я указал взглядом на свою связанную жену.

Полковник Тараненко тоже посмотрел на нее, пожевал в задумчивости губы, провел рукой по гладковыбритым щекам и проверил пальцами, правильно ли топорщатся его ухоженные густые усы.

– Вот шо, – заговорил он. – Я ее развяжу, она – лицо посторонней национальности, пускай воду вскипятит… А вы пока полежите, вам кофейку тоже хватит…

И полковник наклонясь над Гулей, развязал ей руки, потом – ноги.

Мне казалось, что Гуля, как только он развяжет ей руки, даст ему по морде.

Но она потерла запястья, уселась, спокойно осмотрелась по сторонам.

– Иди за хворостом! – сказал ей полковник, и она послушно пошла.

«Может, так и лучше, – подумал я про Гулю. – По крайней мере в нужный момент она и меня развяжет, а там, может, оставим полковника втроем с Петром и Галей. Вот им весело будет. И ну этот дневник к чертям, пусть сами копают – лопата у них есть!»

Полковник, проводив любопытным взглядом Гулю, снова взял в руки папку и понюхал. Потом присел возле меня на корточки и понюхал меня.

– Шо это ты корицей пропах насквозь? Пироги с корицей любишь?

– Нет, просто украинско-российскую границу в вагоне с корицей переезжал, вот запах в кожу и въелся, – пошутил я.

– А-а, – протянул полковник, всерьез восприняв мои слова.

Когда солнце поднялось еще выше, время потянулось медленно, как древесная смола. Петр вдруг сухо закашлялся и попросил у полковника воды. Тот нашел баллон и напоил связанного пленника. Мне было забавно наблюдать, как приближались друг к другу пшеничные усы Тараненко и черные усы Петра. Полковник с каким-то особым удовольствием поднимал балон над головой пьющего, словно заставляя его делать большие, до захлебывания, глотки.

– Эй! – вовремя спохватился я. – На кофе не хватит! Это же вся вода!

На лицо полковника возвратилось серьезное выражение. Он тотчас отнял баллон от лица Петра и прикрутил сверху пластмассовую крышечку.

Вскоре вернулась Гуля и развела костер. А минут через двадцать над котелком поднялся первый пар.

Полковник достал из своего рюкзака поллитровую алюминиевую кружку и ложку.

Насыпал в кружку молотого кофе и присел у костра, ожидая кипения воды.

Гуля отошла в сторону и принялась укладывать свои вещи обратно в двойной баул.

– А чай у тебя какой? – неожиданно спросил ее полковник. – Цейлонский?

– Здесь все китайское. – обернувшись на мгновение, ответила моя жена. – Зеленый есть, желтый… Полковник Тараненко кивнул и повернулся к котелку.

Наконец он налил себе в кружку кипящей воды, бросил туда два куска сахара-рафинада и стал громко разбалтывать все ложкой.

– Товарищ полковник, – проговорил я. – Может, хотите с молоком?

– С молоком? Откуда здесь молоко?

– У меня сухое, детское.

Полковник бросил внимательный взгляд на мои вещи, разложенные рядом с опустошенным рюкзаком.

– Вон то? – спросил он, показывая рукой на банки «детского питания». Я кивнул.

– Ну давай, раз предлагаешь! – Он поднялся, открыл одну банку и высыпал в кружку две или три ложки белого порошка;

Плотно закрыв банку, он вернулся на свой стульчик возле костра. Подул на кружку, посмотрел на небо. Кофе еще был слишком горяч, и он опустил кружку на песок, а сам, порывшись в своем брезентовом рюкзаке, достал бежевую панамку с надписью «Ялта-86» и натянул ее на голову.

– Сидели б вы по своим хатам, я бы сейчас в отпуск пошел, – грустно произнес он. – Думаете, я сам эту систему придумал? Это все начальство! Им бы только побольше успешных операций за минимум бюджетных средств! А у меня путевка в Одессу пропала. В санаторий имени Чкалова! Жарься теперь здесь с вами на солнце, да еще и моря рядом нет.

– А Каспийское? – спросил я. Полковник скривился и протянул руку вниз за кружкой.

Я с нетерпением ждал момента, когда будет сделан первый глоток. Но «адидасовец» Тараненко не любил горячих напитков. Он ждал, когда кофе остынет.

Ждал еще минут пять, и только после этого кружка, наконец, приблизилась к его губам. Я с облегчением выдохнул свое напряжение. Оставалось подождать, пока он напьется.

Глава 39

Тяжело отрываясь от бледно-желтого песка пустыни, Витольд Юхимович Тараненко почему-то вспоминал хатку-мазанку своей бабушки – Федоры Кирилловны Кармелюк, которую, как казалось ему, всю жизнь, чуть ли не от самого рождения, все односельчане называли бабкой Федорой. Словно и детства у нее никогда не было. Тело полковника неспешно возносилось и вот он уже открыл глаза, которые закрыл десятью минутами раньше из-за неожиданной "медленности кровообращения.

Открыл глаза и действительно увидел уже далеко внизу эту хатку, стоявшую на окраине села в Хмельницкой области, в такой глуши, что даже колхозы там возникли только после войны. Нет, понимал полковник, что не может он сейчас пролетать над бабушкиной хатой, во-первых, потому что еще невысоко поднялся, во-вторых, из-за неопределенности самого полета и непонимания его причин.

«Мираж», – подумал про хатку Витольд Юхимович, но тут же еще раз глянул вниз, на удаляющуюся от него твердь.

Воздух на этой высоте показался ему сладким, и несмотря на висевшее вверху солнце, жары он уже не ощущал. Ощущал только смешение мыслей, которые вели себя как солдаты-новобранцы, еще не построившиеся в шеренгу и еще не знающие, как надо строиться. «Цыц!» – прикрикнул на них опять же мысленно полковник, и они успокоились. Затихли. И такая благодать возникла на душе у него, что он осмотрелся по сторонам и сосредоточился на ощущениях полета. Полет продолжался.

Сделав несколько движений руками и ногами, полковник Тараненко осознал его реальность, а кроме прочего понял, что его тело с прижатыми к бокам руками и ногами вместе обладает лучшими аэродинамическими качествами, чем оно же с ногами на ширине плеч и руками, разведенными в стороны. Прозрачность воздуха была поразительна – он увидел какой-то маленький камешек, размером с теннисный шарик, летевший ему навстречу. Они сближались, и когда до шарика оставалось метра два-три, полковник Тараненко увидел, что пролетит он в каких-нибудь сантиметрах тридцати от его тела. И тогда выставил Витольд Юхимович открытую ладонь на пути у шарика и поймал его. И от этого неожиданного соприкосновения двух летящих навстречу друг другу тел закружился медленным воздушным волчком полковник Тараненко, сжимавший в ладони пойманный космический предмет, похожий на теннисный шарик. Витольда Юхимовича еще несколько раз развернуло, отнесло куда-то в сторону, словно он танцевал вальс с невидимым партнером. И наконец движение остановилось, и завис полковник в пространстве. И тогда он поднес ладонь с предметом к глазам и рассмотрел, что же это он словил, и даже головой мотнул от удивления – в его ладони лежало яйцо-крашенка, расписанное знакомым карпатским орнаментом. Только краски уже пожухли и едва прочитывались. Видно, на солнце выгорели. Не зная почему, но Юхим Витольдович стал кроить яйцо в руке и еще внимательнее рассматривать орнамент – возникло желание найти дату, захотелось узнать: сколько уже лет летает это яйцо по космосу. Но даты нигде не было. Один лишь кольцевой орнамент, в котором все линии: и ровные, и зигзагообразные, и ломаные, сходились, словно вечная ниточка без концов.

* * *

«Даже если с последней Пасхи, – подумал полковник, – то все равно давно уже…»

И вдруг что-то крупное, летящее навстречу, привлекло его внимание. Он повернул голову и увидел человеческую фигуру, облаченную не во что-нибудь, а в самый настоящий комбинезон космонавта, со скафандром на голове. Фигура летела ему навстречу медленно, намного медленнее пойманного яйца. Было что-то основательное в полете космонавта. А когда приблизился космонавт к полковнику, рассмотрел его Витольд Юхимович – старик с жидкими седыми волосами, плохо выбритый, на шее выглядывает из-под комбинезона рубашка-вышиванка. Пока полковник разглядывал автономно плывущего в пространстве старика-космонавта, тот неожиданно выхватил из руки полковника пасхальное яйцо и ударил полковника ногой. Удар, конечно, был слабый, никакой боли. Но обидно стало полковнику.

Пальцы его сжались в кулаки. Он уже мысленно дотягивался правой рукой до скафандра, но тут опять какое-то научное объяснение возникло в его голове – а вдруг, подумал полковник, он не ударил меня, а просто оттолкнулся, чтобы продолжить свое движение? Ведь нет здесь тяготения! И как бы в доказательство этому увидел он на лице медленно отплывающего прочь старика-космонавта улыбку благодарности. И поднял над оскафандренной головой старик пасхальное яйцо, поднял и помахал им. «Наверно, его яйцо!» – подумал полковник. Но все равно боролись в его сознании обида на этого космонавта и желание простить и объяснить его поступок.