Текст книги "Проценты кровью"

Автор книги: Андрей Анисимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

17

Известно, что любой человек рождается раз в году. Конечно, по-настоящему рождается он один раз в жизни, но отмечает эту знаменательную дату ежегодно. Добропорядочный обыватель, с интересом исследуя новый календарь, смотрит, на какой день недели приходится его главный праздник. Если дата рождения выпадает на будни, он обычно старается перенести пир на выходные или на пятницу, чтобы друзья и близкие имели возможность выразить свое восхищение по поводу исторического факта и поднести новорожденному дары. У неразлучной троицы Антона Поперечного, Сани Волкова и Гены Овсеева подобных проблем не существовало. Они распевали старую песню военных лет, почитая ее за собственный гимн, при каждом удобном случае, и праздники отмечали еженедельно, не говоря уже о святом дне собственного рождения. Песня «Три танкиста, три веселых друга…» не только своей привязчивой и бодрой мелодией отвечала характеру компании, она и текстом весьма точно характеризовала веселую троицу. Разницу в том, что вместо танка они отправлялись на задание в «девятке» с российским гербом на дверцах и синим спецфонарем на крыше, друзья старались не замечать. Но во всем остальном песня пелась про них. И огневая мощь имелась в трех стволах табельного оружия, и смелость при погоне за врагом, то бишь нарушителем. Особенно в тех случаях, когда у друзей возникало подозрение, что от них улепетывают под градусом. А когда доводилось делить трофеи, тут можно сказать, что три друга демонстрировали верх благородства и удивительную щепетильность. Никто не утаивал и рубля от товарища.

В последний день осени угораздило народиться старшему лейтенанту службы ГИБДД Геннадию Овсееву. Экипажу «боевой» машины выпало дежурство. Кто другой, возможно, и расстроился бы, но только не веселая троица. И судьба, казалось, разделяла оптимизм молодых мужчин, и удача сама шла им в руки. Первый подарок явился в виде белоснежной «БМВ» еще до обеда. Друзья притаились в ста метрах от моста через реку Волхов. Водный рубеж, давший имя одному из героических фронтов Второй мировой войны, привлекал молодых людей долгой сплошной линией, разделяющей потоки автотранспорта. Автолюбители знают, а на прочих трем товарищам было в высшей степени наплевать, что сплошная линия запрещает обгон. С высокого берега священной реки Волхов, даже невооруженным глазом за несколько километров, маневр нарушителя хорошо просматривался. А веселая троица имела на вооружении два прекрасных военно-полевых бинокля. Поэтому подлый обгон белым лимузином занюханной «пятерки» был замечен еще за два километра от засады. Бритоголовый владелец «БМВ» слишком легко вынул из кармана пятьсот рублей одной бумажкой. Друзья заподозрили неладное и, усадив щедрого автолюбителя на заднее сиденье своей боевой машины, углубились в изучение документов. Награда не заставила себя ждать. «Кто ищет, тот всегда найдет», – поется в другой популярной песне примерно тех же лет, что и «Три танкиста…». Сергей Волков первым увидел, что машина имеет технический паспорт на одну фамилию, а на правах бритоголового стоит фамилия совсем другая. Хозяин предъявил доверенность, но документ неделю назад устарел. Дата на доверенности оказалась просроченной.

– Придется поставить ваше транспортное средство на штрафную стоянку, а вам заплатить штраф за езду без документов, – радостно сообщил Волков бритоголовому.

– И ехать выписывать новую доверенность, – участливо, словно он на стороне задержанного, добавил Гена Овсеев.

– Хозяин машины живет в Питере! Что я, пешком туда пойду? – возмутился владелец иномарки.

– Почему пешком? – тоном дурачка переспросил Антон Поперечный. – Тут и автобусное сообщение имеется, и поезд Санкт-Петербург – Новгород раз в сутки. А при деньгах и такси.

– Нет денег, можно и на попутке. У нас добрых людей много, – еще более участливо изрек Овсеев.

Бритоголовый почесал темечко и, оглядев компанию настороженным глазом, с опаской спросил:

– Сколько?

– Этого мы сказать не можем, – ушел от точного ответа младший лейтенант Поперечный.

– Дело совести, – жалостливо посоветовал Овсеев.

– Ладно, ребята, вот вам полста баксов – и я поехал, – предложил бритоголовый и полез в карман.

– Пойдем навстречу гражданину? – поинтересовался Овсеев у своих коллег.

– Ты сегодня именинник, тебе и решать, – высказал свое суждение Волков.

Возражений бритоголовый не услышал и, отдав зелененькую новорожденному, поздравил его и быстро зашагал к своему лимузину.

Белая «бээмвуха» оказалась первой ласточкой в сказочно удачном для троицы дежурстве. Остановив фуру и придравшись к изношенности протектора на резине грузовика, ребята получили откупного натурой. Ящик шведской водки перекочевал в багажник сине-белой «девятки» словно по щучьему велению. Закуска в виде десятка консервных баночек с черной и красной икрой была добыта между делом. Да и по полсотни баксов на брата получалось. К четырем часам вечера экипаж машины «боевой» оказался полностью экипирован и готов к праздничному застолью. Ребята не были жмотами, поэтому к пяти они засаду решили снять и направились к домику-посту, чтобы разделить радость рождения друга с коллективом. Как известно, осенние сумерки приходят рано. В начале шестого на улице стемнело. Гулять уже начали, хотя сильно, напиваться до конца смены воздерживались. Пили понемножку, хорошо, не торопясь, закусывали и на дорогу смотрели редко. Без пятнадцати шесть на пост позвонил неизвестный и, не желая представляться, гнусавым голосом интеллигента сообщил, что под эстакадой развязки Новгород – Питер валяется труп. Причем валяется на проезжей части, и водителям приходится его объезжать. Овсеев выругался и как старший по званию, нехотя приказал ехать к месту. Три товарища, три уже довольно веселых друга, уселись в свою «боевую» машину и покатили к развязке. Гнусавый интеллигент не соврал. Прямо на дороге лицом вниз лежал грязный бомж без признаков жизни. Троица с брезгливым выражением на утомленных весельем лицах оттащила бомжа к обочине и стала совещаться. Начать скучную процедуру оформления, не сулящую друзьям ни малейшей выгоды, очень не хотелось. А если учесть, что на месте физиономии у дохляка наблюдалось бесформенное кровавое месиво и требовалось немало хлопот с опознанием, то и вовсе тоска. Антон Поперечный с присущей хохлам выдумкой и сообразительностью предложил интересный проект. Друзья посовещались и решили его исполнить. Они подкатили свою «девятку» к трупу так, чтобы с дороги он не просматривался, и стали ждать. Минут двадцать ничего подходящего на трассе не наблюдалось. Но удача сегодня явно сопутствовала друзьям и, долгожданный автомобиль появился. Грузовой «КамАЗ» с порожним кузовом послушно притормозил метрах в десяти от блюстителей порядка. Гена Овсеев пошел к водителю и вместо того, чтобы пригласить его в теплый салон дежурной «девятки», сам уселся к нему в кабину и стал нудно копаться в путевом листе. Задавая вопросы не по существу и выслушивая заверения труженика дороги о том, что у него с бумагами полный ажур, именинник тянул время. Наконец Волков постучал в дверь «КамАЗа» и Овсеев, автоматически пожелав водителю «больше не нарушать», покинул кабину.

Ничего не понявший, но довольный тем, что отделался легким испугом, пожилой лысоватый шофер включил поворотник и, уныло посмотрев в боковое зеркальце, медленно тронул железную махину в сторону Питера.

– Куда он по маршруту? – спросил Поперечный, когда они, довольные результатом своего труда, мчались обратно к посту, чтобы продолжить праздник.

– В Тосно покатил, – ухмыльнулся Гена Овсеев, и друзья загоготали так, что Волков с трудом удерживал руль в руках.

День рождения, как поется в более современной песне, бывает «только раз в году», а если умножить это число на трех товарищей, то получится всего три. И каждый из новорожденных имеет право провести этот день весело и вместе с друзьями.

18

Нельзя сказать, чтобы Петр Григорьевич Еро-жин вовсе забыл о своем сыне. В первые месяцы после официального развода с Наташей он посылал в родной город деньги и передавал с оказией игрушки для ребенка. Но однажды Суворов был в Москве по делам и, позвонив Петру Григорьевичу, попросил его денег не посылать. Виктор Иннокентьевич объяснил это тем, что он и Наташа достаточно зарабатывают, а его лично помощь Ерожина унижает. Подполковник воспринял это нормально и продолжал посылать только игрушки. Мальчик вырос и интерес к машинкам, самолетикам и пистолетикам потерял. До Ерожина доходила информация, что криминалист блестяще заменил его в роли отца, и Грише даже повезло, что он получил такую замену. Петра Григорьевича в молодые годы назвать примерным семьянином можно было лишь в шутку. Переехав в Москву, подполковник бывшей жене не звонил и сына не навещал. «Если бы Наташа выразила желание, тогда другое дело, а насильно нарушать сложившееся равновесие новой семьи мне ни к чему», – оправдывал себя Ерожин и разыгрывать любящего отца на потребу окружающим не стал. И вот в его московской квартире сидит его родной сын, взрослый мужик Григорий Петрович Ерожин.

– Без твоей помощи, Петя, мы из этой западни не выпутаемся, – признался Виктор Иннокентьевич, перед этим детально рассказав, в какую историю они с Гришей попали.

– Странно, что снова выплыла квартира Кадкова, – задумался Петр Григорьевич. – Я не очень верю в мистику. Два убийства по одному адресу с интервалом в десять лет. Ты узнавал, когда освободился сын начальника потребсоюза?

– Я предвидел, что ты об этом спросишь. Справку заказал, но получить не успел. Слишком мало прошло времени и выпали выходные, – ответил Виктор Иннокентьевич.

Ерожин встал с кресла и кругами пошел по комнате. Он любил думать на ходу, и Суворов об этом помнил. Завершив очередной обход комнаты, Петр Григорьевич остановился у окна и, глядя на монотонную архитектуру своего микрорайона, тихо сказал:

– Надо работать…

– А что делать с сыном? – спросил Суворов.

– Ты стер отпечатки, а других улик против него нет, – вслух рассудил Ерожин.

– Отпечатки я стер. Но пистолет нашли в Гришкиной раздевалке. У меня стажируется девушка из Ленинграда. (Суворов продолжал называть город на Неве по-прежнему.) Она дотошная и старательная. Так вот, она уже работает по списку спортсменов. В этом списке Гришка есть. И про бутылку она знает. Знает, что отпечатки там были. Предположить, что такой старый волк как я по дури их утерял, трудно. Вот и думай, Петр. Несколько дней я смогу морочить голову Сиротину. Он не такой ушлый, как ты, но не идиот. Пистолет в раздевалке. Ерожин в списках. Слишком все просто.

– На это и рассчитывал стервец. – Петр Григорьевич уселся в кресло и стал думать над мотивом: – За что Гришку этот тип решил упечь в тюрьму?

– Идите на кухню. Пора обедать, – позвала Надя.

Два отца и сын послушно проследовали на маленькую кухню ерожинской квартирки и с трудом втиснулись на табуретки возле стола.

– А ты? – спросил Надю Ерожин.

– Я успею, – ответила молодая хозяйка, ловко ставя полные тарелки возле едоков.

Петр Григорьевич отметил, каким взглядом стрельнул сынок на его жену, и невольно улыбнулся. «Моя, ерожинская порода», – подумал он и почувствовал, как защемило сердце. Пожалуй, в первый раз отцовское чувство подполковника столь явно проявилось. Надя тоже поглядывала на Гришу. Но, кроме человеческого любопытства, ее взгляд ничего не выражал.

Петр Григорьевич отправлял в рот макароны с тушенкой – быстрей для трех голодных мужиков жена придумать блюда не смогла – и прокручивал известные факты: «Убит Крутиков. – Сержанта Сережу Крутикова подполковник помнил. Это был романтический парнишка, бравший на дежурство стихи Тютчева и Есенина. – Его убили, чтобы завладеть оружием. Это вполне логично и можно как рабочую версию принять. Потом происходит двойное убийство в квартире депутата. По словам Суворова, следов грабежа он не нашел. Нашел бутылку с отпечатками пальцев сына. Неужели для того чтобы засадить мальчишку, надо было так рисковать?» Затевая преступление против заметных фигур в обществе, преступник всегда рискует больше. Органы не жалеют времени и сил. Гораздо спокойнее ухлопать обыкновенного горожанина и так же подставить улики. Это в том случае, если мотивом является Григорий Ерожин. Больше всего не понравилась частному сыщику история со звонком девицы в день убийства депутата. Выходило, что преступление затеял не одиночка, а преступная группа.

– Что будем делать с парнем?:– покончив с макаронами, повторил Суворов.

– Ты когда в дорогу? – в свою очередь поинтересовался Петр Григорьевич.

– Не позднее полуночи. Надо заехать домой, умыться и к восьми в управление, – прикинул криминалист.

– Надя, подложи Гришке добавку, если у тебя осталось, – заметив, как сын отлавливает последнюю макаронину в пустой тарелке, попросил Ерожин и повернулся к Суворову: – Не знаю, Вит я. Оставляя его в Москве, мы таким образом отправляем Гришу в бега. Если об этом станет известно следователю, Сиротин уверится, – преступник – наш сын.

– Гриша, вы прямо как сын полка, – не выдержала Надя. – Уж больно странно звучит «наш сын» из уст двух мужиков.

– Надюша, подожди. Нам сейчас не до шуток, – пристыдил жену Ерожин.

Надя кивнула в знак согласия и больше реплик не вставляла.

– Думаешь, я не понимаю? – сказал Суворов, отвечая на рассуждения Петра Григорьевича. – Я это понимаю. Именно в бега. Но рисковать боюсь.

– Ты надеешься, пока парень отсидится, мы с тобой правду-матку раскопаем. Так? – Петр Григорьевич проследил, как Гриша принялся за добавку, и подмигнул Наде.

– Именно так, Петя. Мы должны правду-матку, как ты говоришь, раскопать, – подтвердил Суворов.

– А ты представляешь, как мы будем работать? – спросил Ерожин и сам ответил: – Работать мы будем подпольно. Никто не даст отцу и отчиму вытаскивать их чадо официально. На любые наши доказательства станут смотреть как на ловкую фальсификацию. Мы стороны заинтересованные, и нам веры нет. Мне в этом случае даже легче, я частное лицо. А ты работающий криминалист. И знаешь, от кого сейчас зависит судьба этого парня?

– От нас, – выпалил Суворов.

– Нет, Витенька, судьба нашего чада зависит от барышни-практикантки из Ленинграда. Вот с кем тебе предстоит разобраться, – Ерожин посмотрел в глаза криминалиста, стараясь понять, осознал ли тот его слова.

Виктор Иннокентьевич осознал. Он по дороге много думал на эту тему, но ничего путного придумать не сумел.

– Если мы решим, что Гриша останется, ты найдешь, где ему пожить? – спросил Виктор Иннокентьевич.

– Не пожить, а спрятаться, – уточнил Петр Григорьевич. – У меня Гришу не спрячешь. Ерожин у Ерожина! Хорошенькое укрытие. Надо подумать. – Подполковник стал перебирать знакомых или друзей, к кому можно было бы с такой просьбой обратиться.

– Я знаю, – сказала Надя.

– Что ты знаешь? – не понял Петр Григорьевич.

– Такое место. – Если бы Ерожин наблюдал в этот момент за своей женой, он бы увидел, как покраснели ее щеки. Но подполковник думал о проблемах Гриши.

– Ты помнишь деревушку под Самарой, где живут твои знакомые? – набралась смелости Надя.

– Ты о ком? – начиная кое о чем смутно догадываться, изумленно спросил Ерожин.

– О Шуре и Алексее.

– Звонок Ростоцкого твоих рук дело? – Ерожин с интересом посмотрел на жену. Оказывается, все-таки Надя…

– Потом расскажу, – пообещала супруга Ерожину.

– Я не в таких близких отношениях с этой семьей, чтобы обременять их подобной просьбой. Укрывая Гришу, люди рискуют, – предупредил Петр Григорьевич, продолжая наблюдать за женой.

– Можно, я возьму это на себя? – предложила Надя, положив руку на плечо мужа.

– Валяй, если не шутишь, – согласился Ерожин.

Надя вынула из кармана Петра Григорьевича мобильный телефон и ушла с ним в комнату.

– Что тут у вас происходит? – спросил Суворов. – Какая деревушка под Самарой? Какой Алексей?

– Я тоже не все пока понимаю, но надеюсь разобраться, – признался Петр Григорьевич, продолжая находиться в состоянии легкого шока.

Не прошло и трех минут, как Надя вернулась на кухню:

– Все в порядке. Вашего сына, господа родители, под Самарой ждут.

– Отец, ты крутую девочку себе в жены нашел, – неожиданно подал голос Гриша.

– Она, между прочим, приходится тебе матушкой, – усмехнулся Петр Григорьевич и, подавая пальто жене, сказал: – Может быть, крутая девочка объяснит наконец глупому старому мужу, откуда она столь хорошо знакома с семьей Ростоцких?

– Придется, – пообещала Надя и, оглядев снизу вверх своего пасынка и двух отцов, добавила: – Но сначала проводим вашего сына.

19

В осенний воскресный вечер, когда Суворов и Надя с мужем пристраивали Гришу Ерожина в поезд на Казанском вокзале, сестра Нади Люба стояла на перроне Ярославского. Сестер разделяла площадь трех вокзалов и разные задачи. Надя с мужем провожали Гришу, а Люба встречала Глеба. Поезд запаздывал, и девушка, прячась от ветра, зашла в зал ожидания. На Ярославский вокзал не приходят поезда из дальнего зарубежья. Редко ездят по этой дороге и богатые туристы. Поэтому публика здесь серьезная. С северов тянутся в Москву работяги погулять, отсидевшие срок зеки за новыми приключениями, купцы на оптовые склады за товаром, а из столицы в северном направлении путешествуют геологи, охотники, родные уголовников с передачами на зоны и другой романтический люд. Люба уселась на свободное место и, покосившись на бородатого бомжа в некогда шикарной дубленке, в разных ботинках и при мешке со всем его пожизненным имуществом, открыла газету. Бомж порылся в мешке, извлек пакет со съестным припасом и начал неторопливо и обстоятельно жевать. Зубов у него сохранилось немного, и процесс требовал сосредоточенности. Раньше бы Люба ни за что не осталась сидеть рядом с подобным типом, но теперь девушка смотрела на окружающих совсем по-другому. Горе учит людей. В своем юном возрасте Люба пережила слишком много. И принц пришел к ней совсем как в сказке про бедную падчерицу, посланную в лес злой мачехой. Разница была лишь в том, что Любу в лес никто не посылал, она отправилась туда по доброй воле.

Только рыбаки знают, что такое вынужденный простой в море. Когда штормит, сейнер, как поплавок, болтается на волне. Тралить в шторм нельзя, и команда валяется в спальных гамаках, раскачиваясь в такт волне. Люди помногу недель живут бок о бок. Все истории давно пересказаны, байки и анекдоты навязли в зубах. Кроме глухого раздражения, сосед никаких чувств не вызывает. Но стоит ветру стихнуть, настроение команды резко меняется. На палубе закипает работа. Каждый знает свое место. От былого антагонизма нет и следа. Серебро рыбы в ящиках идет в трюм. Азарт рыбацкого дела захватывает всех. В непогоду команда опять сникает. Штормит иногда по нескольку недель. Случается, что психика человечья не выдерживает, и нормальный мужик сходит на берег идиотиком.

В середине июня минувшего лета Северное море взбунтовалось. Шторма шли в накат каждую неделю. Глеб знал, что надо держаться. Но на душе было пакостно. Телеграмму о гибели брата радист принес, когда они шли вдоль берегов Норвегии. Попасть на похороны нечего было и думать. Без моториста корабль не бросишь. Замены нет. Вся команда с капитаном – двенадцать душ. Оставалось еще две недели лова, и из этих двух недель восемь дней штормило. Глеб болтался в своем гамаке и вспоминал Фоню. Глеб был на два года младше брата, но с десяти лет опекал его, как старший. Фон я хорошо учился. Математика давалась ему запросто, он без труда запоминал стихи и не делал ошибок в диктантах. Глеб учился хуже. Он любил географию и литературу, а в математике был слаб. Зато лучше всех ориентировался в лесу. Следопыт из него бы получился покруче индейцев Фенимора Купера. Следы зверей Глеб видел не только зимой, как говорят охотники, по белому, но и летом по примятой траве, по разрытому мху прекрасно знал, какая зверюга тут проходила. И еще он здорово дрался. Глеб не боялся никого, и даже мальчишки из старших классов перед ним робели. Фоня под крылом Глеба всегда чувствовал себя в безопасности. После школы братья разъехались. Глеб пошел в мурманскую мореходку, а Фоня поступил в архангельский педагогический. Он окончил школу с золотой медалью и шел вне конкурса. С тех пор они встречались лишь на каникулах. Потом Фоня уехал в Москву и аккуратно, раз в десять дней, писал Глебу обстоятельные письма. За месяц до гибели прислал фото невесты. Девушка на карточке насторожила Глеба своей красотой. «Скорее всего щучка», – подумал он. Глеб побаивался очень красивых женщин и недолюбливал смазливых мужчин. Сколько ни приходилось ему встречать по жизни красавчиков, все они на поверку оказывались либо пустышками, либо дрянью. Личная жизнь Глеба Михеева для окружающих оставалась загадочной. Он не завел семью и не имел постоянной подруги. Еще учась в мореходке, юноша подружился со студенткой Ликой Морозовой. Они собирались пожениться. Перед первой рыболовной ходкой Глеба девушка клялась ждать любимого. В двух дошедших до Михеева письмах сообщала, что молодых людей к себе на километр не подпускает. Но по возвращении с моря стажер-моторист застал Лику замужем. Полгода Глеб в сторону девушек не глядел.

Машку Козу он повстречал недалеко от порта. Их знакомство напоминало банальную историю из телевизионных сериалов. Поздним вечером, отшагав подвесной мост, связывающий мурманский порт с городом, молодой моряк услышал со стороны сквера отчаянный женский визг и мольбы о помощи. Поспешив на крик, он увидел, как три сопляка лет по семнадцати пытаются изнасиловать девицу. Глеб раскидал парней. Девицей оказалась Машка по кличке Коза, известная в городе валютная проститутка. Глеб проводил Машку до дома, и она решила отблагодарить спасителя натурой. Глеб остался у Машки на ночь и прожил до следующего плавания. Часто в море, болтаясь в качку на гамаке, Глеб думал об этой странной привязанности. Машка привлекла к себе парня необычайной веселостью нрава и постоянной готовностью к сексу. Занималась любовью Коза тоже весело. Глеб сперва стеснялся, а потом привык к ее шутливой откровенности. Коза заявляла, что к самому Глебу она равнодушна, но «балдеет» от его члена, который окрестила Хорьком. «У тебя он такой живчик, и так здорово во мне прыгает», – шептала Коза в интимные моменты. Когда Глеб приходил к ней после плавания, Машка первым делом спрашивала: «Как там мой Хорек поживает?» Прощаясь с проституткой, Михеев каждый раз давал себе слово, что он больше к ней никогда не придет. Но, вернувшись из плавания, слово свое нарушал. Сойдя на берег тогда, в июне, он как всегда направился первым делом к Козе. Маша открыла дверь и, глядя на Михеева потухшим взглядом, встала у порога. Глеб попытался пройти, но Машка с места не сдвинулась.

– Может, я войду, или у тебя клиент? – спросил Михеев, наливаясь обидой.

– Уноси, Глебушка, своего Хорька от меня подальше. Я инфицированная. Понял? – тихо сказала Коза и, закрыв лицо руками, разрыдалась.

Глеб достал из кармана пузырь «смирновки» и шагнул в маленькую квартирку. Они просидели всю ночь на кухне, и проститутка рассказала нехитрую историю своего несчастья. Машка попала в облаву и была насильно обследована. Тогда и выяснилось, что она носитель страшного вируса… Глеб перед уходом вытряхнул весь четырехмесячный заработок из своих карманов прямо на пол кухни, оставив себе лишь на дорогу, и под утро ушел. Проверяться сам не стал. Перед плаванием он обязательную проверку выдержал и за собственное здоровье не беспокоился. Михеев сел в поезд и поехал к родителям. Он боялся за стариков, волновался, как они переживают гибель брата. От маленькой станции до родного села моряку предстояло шагать лесом часа полтора. Глеб лес любил и двенадцать верст пути преодолевал шутя. Но за два километра до села попал под грозу. Ветер поднялся ураганный. Деревья не просто шумели, а выли и трещали. На землю с хрустом валились ветки и целые стволы. Небо почернело, и в лесу стало темно как ночью. Потом с неба полило. Струи дождя вперемежку с градом сперва обрушились на кроны деревьев, но, быстро наполнив листья и хвою влагой, устремились вниз. Глеб через три минуты промок до нитки. Но пережидать не стал и быстрым шагом двинулся к дому. Степанида Федотовна встретила сына на крыльце. Он ничего не писал о точной дате приезда и, увидев мать, с тревогой взирающей на дорогу, удивился.

– Глеб! Любаша в лесу! – вместо приветствия крикнула она Глебу.

– Кто? – не понял моряк.

– Доченька наша московская гостит. Видать, в лесу заплутала, – чуть не плача, причитала Степанида Федотовна.

– Грэй где? – с ходу оценив обстановку, спросил Глеб.

– За сараем привязан, – стараясь перекричать шум ветра, голосила женщина. – Отец с утра на пасеке! А я сама леса боюсь.

Бросив дорожную сумку на крыльцо, промокший сын Михеевых бегом направился за дом к сараю. Пока он отвязывал собаку, Грэй успел вылизать ему лицо и руки. Пес давно брехал, учуяв молодого хозяина, но за раскатами грома и воем ветра его не было слышно. Освободив собаку, Глеб побежал в лес в том направлении, которое ему указала мать. Бежал Глеб не быстро, а тем размеренным ходом, которым мог двигаться не один час. Лайка след взяла, но путалась и местами кружила. Потоки воды смывали запахи, и Грэй волновался. Мрак чащи на мгновение пронизывали яркие вспышки молний. Гром гремел все ближе и все громче. Перерывы между стрелами молний и раскатами грома становились короче.

Люба сидела под сосной. Она не плакала. Девушку била мелкая дрожь, и в ее застывших от страха глазах отражались вспышки огненных разрядов. Она пыталась дойти до дому. Но солнце, по которому москвичка ориентировалась, покрыли тучи, она сбилась с направления и стала кружить. Обессилев, Люба прислонилась к стволу. Косынка ее намокла и волосы под ней тоже. Огромная крона старой сосны давно не сдерживала потоки дождя. Грэй бросился к Любе и стал с радостным лаем прыгать вокруг. Она сначала не поняла, как здесь оказалась собака Михеевых, но подняв голову, увидела здоровенного мужика, бегущего к ней трусцой. Видно, выражение ее лица было красноречивей слов, потому что незнакомец еще издали крикнул:

– Люба, не бойся! Я брат Фони.

До села Глеб донес девушку на руках. Степанида и Фрол ждали их с накрытым столом и кипящим самоваром. Отец вернулся с пасеки с медом и, узнав, что на поиски Любы отправился сын, волнения не выказал:

– Глеб отыщет. Он следопыт повострее меня.

Отогревшись и разрумянившись от горячего чая, Люба со смущенным любопытством поглядывала на Глеба. Прокатившись на парне больше двух километров, она не знала теперь, как ей с ним себя вести. Сходство между братьями было, но Люба в первую очередь заметила различия. Ее Фоня был мягким и застенчивым, а от Глеба за версту чувствовался мужик. «Вот лесной разбойник, – подумала Люба. – Хорошо, что сразу представился, а то у меня душа в пятки ушла».

На другой день Глеб повел Любу к речке, которую она искала, но не нашла. Небольшая темная река извивалась между деревьями. Глеб хотел знать, как погиб брат. Люба рассказала. Глеба заинтересовали подробности. Он несколько раз переспрашивал.

У Любы за рассказом снова закапали слезы.

– Не плачь, Любаша. Его не воскресишь, – попытался успокоить девушку Глеб и подумал: «Напрасно я приклеил ей по фотографии ярлык щучки. Невеста Фони – девчонка с сердцем».

Люба вытерла глаза платочком и попыталась улыбнуться.

– Отвернись, – сказал Глеб и, раздевшись, полез в воду за раками. Копаясь в корнях под берегом, он неожиданно сказал: – А ваш Ерожин классный сыщик. Я бы с ним с удовольствием познакомился.

– Уверена, что Петр будет не против. Приедешь в Москву, я тебя ему представлю, – пообещала Люба. Она уже знала, что Глеб намерен посетить могилу брата.

Через полчаса в пакете, который оказался у Михеева в кармане, шуршали десятка два раков. По дороге к дому Люба захромала. Кроссовки, не до конца просохнув после грозы, натерли ей ногу. Глеб посмотрел на походку московской гостьи, молча поднял ее и посадил себе на плечи.

– Ой, зачем? Я сама, – запротестовала Люба.

– Так мы с тобой до завтра будем шкандыбать, – ответил Глеб, аккуратно обходя ветки, чтобы не поранить лицо девушки. Люба замолчала. Она уже второй раз использовала молодого хозяина в качестве средства передвижения. Глеб шел легко. Вес девушки не слишком его обременял. Любу немного смущало, что парень придерживает ее за ноги.

– Давай я хоть раков возьму, – предложила москвичка.

– От этого не много изменится. Так я несу тебя и раков, а так понесу раков и тебя, – улыбнулся Глеб.

Вечером за ужином Степанида Федотовна и Фрол Иванович странно переглядывались и молчали.

– Чего ждешь? Говори, – не выдержала хозяйка.

– Может, ты начнешь, мать… – замялся Фрол Иванович.

– Медведя не боишься, а тут струсил, – проворчала Степанида Федотовна и, оглядев Любу и сына, предложила: – Поженились бы вы.

Люба покраснела и принялась от волнения мять свой платочек. Глеб тоже смутился и с удивлением посмотрел на родителей.

– Чего вылупился? – опомнился Фрол Иванович: – Больно деваха хороша. Грех от дома отпускать. Она нам как дочка стала. Иль не нравится?

– Зачем ей, москвичке, с деревенскими вязаться, – наконец сказал Глеб, стараясь не встречаться с Любой глазами.

– С Фонечкой женихаться не побрезговала, а ты чем хуже? Мореходку закончил. Свет белый повидал не меньше Фони. В Африках был. У азиятов был. Аж, до Индии дошастал. Не бизьнесьмен правда, зато рукастый. Хошь дом тебе выстроит, хошь технику любую починит. С таким бабе как за каменной стеной, – не унималась Степанида Федотовна. – Что скажешь, Любаша?

– Я об этом не думала, – тихо проговорила Люба. – Да и Глеб мне пока предложения не делал…

– Не делал, так сделает, – заверил Фрол Иванович грозно и обратился к супруге: – Пойдем, мать, Зорьку с поля забирать. Пускай молодые сами меж собой договорятся.

Корова давно была подоена и спокойно вырабатывала в сарае новую порцию молока к утренней дойке. Но Степанида Федотовна хитрость своего мужика поняла и, одобрительно глянув на супруга, вышла за ним в сени.

Оставшись за столом одни, молодые люди смущенно молчали. Наконец Глеб взял Любу за руку и сказал:

– Я был бы счастлив.

– Когда поезд в Москву? – сухо спросила девушка.

– Завтра. Вообще-то в Москву их много идет, но у нас только один останавливается, – ответил Глеб безразличным тоном.

– Не обижайся. Я так сразу не могу, – поняв перемену в душе молодого человека, проникновенно проговорила Люба.

– Мне не на что обижаться. Если бы не родители, я бы никогда себе не позволил, – сказал молодой хозяин и вышел на крыльцо. Поглядев в светлое небо – на Севере летом ночи почти нет, – Глеб вынул из кармана пачку «Беломора» и жадно затянулся. В избе Михеевы не курили. Грэй взбежал на крыльцо и прилег, притулившись спиной к хозяину.