Текст книги "Смерть на Параде Победы"

Автор книги: Андрей Кузнецов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Не заговаривайся, капитан! – одернул начальник отдела, не любивший подобных высказываний, уцепившись за которые, при желании можно было раздуть из мухи слона, то есть – состряпать политическое дело.

– Я к тому, что любой труд должен приносить свои плоды, – поспешно добавил Данилов. – А тут, как говорится, «ищут пожарные, ищет милиция…»

– «Ищут фотографы в нашей столице» [24]24
  С. Я. Маршак.Рассказ о неизвестном герое. 1937 г.


[Закрыть]– подсказал Алтунин.

– Ступайте работать, декламаторы! – хлопнул ладонью по столу начальник.

10

Опаздывать в МУРе не принято. Здесь, впрочем, никто никогда не опаздывал, разве что задержаться мог по внезапно возникшему срочному делу. Мало ли что может случиться. Едет сотрудник, к примеру, на работу, и видит, как какой-то тип лезет соседу в карман. Как не скрутить вора и не доставить в ближайший райотдел? Или же кто-то из объявленных в розыск на улице повстречается… Всякое бывает, поэтому, когда майор Джилавян не явился утром на работу, поначалу никто не встревожился. Ближе к полудню начали удивляться – куда это, мол, запропал Арменак Саркисович? – а в два часа начальник отдела отправил к Джилавяну домой Семенцова, потому что на звонки по домашнему номеру никто не отвечал.

Жил Джилавян недалеко от Петровки, в Козицком переулке, поэтому Семенцов вернулся быстро, не прошло и часа. Вернулся он «с пустыми руками» – дверь в квартиру целехонька и заперта, соседи в эвакуации, Джилавян живет в четырех комнатах один и сегодня утром его не видели ни управдом, ни дворник. Даже работавшие во дворе электрики не припомнят, чтобы мимо них проходил милиционер с погонами майора. Впрочем, Джилавян мог и в костюме на работу уйти, не обязательно в форме.

Начальник отдела обругал Семенцова ослом и отправил обратно, велев пригласить участкового с управдомом и в их присутствии вскрыть дверь в квартиру Джилавяна. Если сотрудника, дисциплинированного, организованного сотрудника полдня нет на работе, то это означает, что случилось что-то чрезвычайное. Если бы Джилавяну приспичило срочно разбираться с каким-то делом, то уж за шесть часов он бы нашел время и возможность позвонить в отдел.

Еще через два часа Семенцов доложил, что квартира, в которой жил Джилавян, им осмотрена, что там никого нет, а в комнате у Джилавяна полный порядок, никаких следов борьбы нет, окна целы, шторы задвинуты. Майор Ефремов выругался и пошел докладывать комиссару.

У каждого из сотрудников могла бы появиться своя особая версия, объяснявшая исчезновение Джилавяна, но люди в МУР работают серьезные, не склонные к безудержному фантазированию. Поэтому версия была одна на всех – вечером на возвращавшегося с работы майора напали неизвестные, убили, а труп спрятали где-то неподалеку, чтобы на тротуаре не валялся. Мотивов могло быть два – месть или стремление завладеть оружием, удостоверением и форменной одеждой. Больше склонялись к мести, потому что нападать на милиционеров преступники предпочитали в более глухих местах, нежели Петровка или Бульварное кольцо.

Один только Алтунин допускал, что майор Джилавян мог податься в бега, опасаясь разоблачения, но мысли свои до поры до времени держал при себе. Спустя двое суток после того, как тело пропавшего майора не было найдено ни на территории от Петровки до Козицкого, ни в моргах, версия с бандитским нападением отпала. Территорию осмотрели тщательно, заглянув в каждый дровяной сарай, в каждый подвал, чердаки и то осмотрели для порядка, несмотря на то, что никакой убийца в здравом уме не стал бы тащить труп по лестнице на чердак. Но существовала вероятность, что Джилавяна могли заманить на чердак, например криками о помощи, и там уже убить. На все неопознанные трупы, значившиеся в сводке, начальник отдела отправлял Семенцова – опознавать. Вдруг Джилавян отправился куда-то по своим делам и там его убили. На телеграмму, отправленную в Ереван, жене Джилавяна, пришел ответ: «Не имею сведений местонахождении мужа волнуюсь».

Два дня – достаточный срок для того, чтобы делать выводы, хотя бы предварительные.

У Алтунина по поводу Джилавяна состоялся разговор с начальником отдела. Тот вызвал к себе и в лоб спросил:

– На каком основании ты заподозрил Джилавяна? Байку про Колю Стулова я помню, меня правда интересует. Что у тебя на него было?

– Ничего, кроме подозрений, – попробовал было уйти от ответа Алтунин.

– Выкладывай все! – потребовал начальник. – И чтобы без утайки, иначе разговор у меня с тобой будет другой, совсем неласковый.

Угроза Алтунина не испугала, но он понимал, что начальник имеет основания настаивать. Исчезновение сотрудника при невыясненных обстоятельствах – это ЧП. А уж если этот сотрудник подозревался кем-то в связях с преступниками, то ЧП в квадрате. Поэтому Алтунин рассказал то, что узнал от Левковича. Про родство эксперта с убитым дантистом-валютчиком упоминать не стал, потому что к делу это не относилось. Вызванный Левкович подтвердил слова Алтунина и сообщил, что до сегодняшнего дня Джилавян к нему ни с какими просьбами не обращался.

– Развели бардак! – проворчал Ефремов. – Вот скажу вашему Плавунову, пусть обратит внимание на то, что у него под носом творится…

Левковича угроза не испугала. То ли не верил, что Ефремов наябедничает его непосредственному начальнику, то ли Плавунов был в курсе того, что его сотрудники идут навстречу своим знакомым. С одной стороны, – нарушают, с другой стороны, без знакомых не проживешь, потому что в годы войны то дефицитную серную кислоту, без которой в лабораторном деле никак и никуда, приходилось добывать по «своим» каналам, то не менее дефицитный эфир, то еще что-то.

Отпустив Левковича, начальник отдела по-простецки почесал затылок и упрекнул:

– Что ж ты мне, Алтунин, сразу-то всего не сказал? Развели, понимаешь, детский сад с песочницей и качелями.

Почему сад непременно должен был быть с песочницей и качелями, для всех оставалось загадкой.

– Не хотелось при Джилавяне Левковича закладывать, – ответил Алтунин, – да и вообще… Вы же человек занятой, а у меня одни домыслы были…

Не то, чтобы упрекнул, а так – упомянул для порядка.

– Чтобы старый проверенный сотрудник… – начальник оттянул пальцем воротник гимнастерки и повертел головой. – Он же с самим Менжинским начинал!

– С кем Троцкий начинал, помните? – тихо поинтересовался Алтунин, не любивший ни козыряния громкими именами, ни упоминания их в таком вот контексте. Какая разница, кто с кем начинал работать? Дурак при любом начальнике останется дураком, а подлец – подлецом.

Начальник отдела сделал круглые глаза и покачал головой, словно хотел сказать – ну ты хватил, Алтунин! Но вместо этого сказал другое.

– Раз уж ты поднял, то тебе и нести. Порасспрашивай джилавяновских соседей на предмет странных знакомых нашего майора. Жил он один в большой квартире, ни жены, ни соседей, так что вполне мог принимать у себя разных знакомых. Особенно при наличии такого пережитка старины, как черная лестница, по которой можно приходить и уходить незамеченным…

Черными лестницами, предназначенными для прислуги, люди давно уже отвыкли пользоваться, превратив свободное пространство в некое подобие склада. Выносили туда сундуки, предметы мебели, короче говоря, все то, что в квартире мешало, а выбросу не подлежало.

– На работе он осторожничал, а дома вполне мог расслабиться, – продолжал начальник отдела. – Ты поспрашивай народ, вдруг что узнаешь…

– Алексей Дмитриевич, а теперь, в рамках моего задания, я могу взглянуть на личное дело Джилавяна? – спросил Алтунин.

– Какой ты настырный, однако, – усмехнулся начальник. – Думаю, что не можешь, потому что его дело уже должно быть там…

Он неопределенно махнул рукой. Алтунин так и не понял, кто именно затребовал дело.

– Но с послужным списком могу тебя ознакомить, – предложил начальник отдела, – правда, в нем нет ничего интересного. Завод «Серп и молот», ГПУ и так далее… Обычная карьера сотрудника.

– А к нам он как попал? Точнее, – по какой причине?

– Его непосредственный начальник был арестован как сообщник Буланова. [25]25
  П. П. Буланов(1895–1938) – деятель ВЧК-ОГПУ-НКВД. Расстрелян по обвинению в измене родине.


[Закрыть]Видимо, Джилавян решил, что в госбезопасности ему оставаться опасно, и перешел к нам. А может, просто с новым начальником не сработался…

Алтунин скептически хмыкнул. По его мнению, Джилавян был не из тех, кто меняет место службы из-за разногласий с руководством. Джилавян бы нашел способ, избавился бы от неугодного начальника при помощи доноса или еще как. А вот если на старом месте, и вообще – в старой конторе, начало припекать, то тогда ничего не поделаешь, надо уносить ноги. А можно просто предлог подыскать для того, чтобы перейти туда, куда нужно… Предлог всегда найдется, было бы желание.

Хорошо было, что начальство приняло точку зрения Алтунина. Ну, хотя бы перестало считать его контуженным маньяком, которому повсюду мерещатся предатели. Плохо было то, что отработку джилавяновских соседей приходилось вести в качестве некоей общественной нагрузки, то есть – в свободное от основной работы время. А много ли у сотрудника МУРа этого свободного времени? Хорошо, если четыре часа на сон выкроить получается, ну а если все пять-шесть подушку давить, так это вообще царская жизнь! Сразу по двум десяткам дел приходится работать, начиная с поисков неуловимых диверсантов и заканчивая убийством дантиста Шехтмана. Да еще каждый день подкидывает новые дела…

Иногда Алтунин позволял себе помечтать. Представлял себя начальником паспортного стола в каком-нибудь небольшом, не тронутом войной городишке, сочетающем городскую благоустроенную и окультуренную сущность со всеми деревенскими благами – чистым воздухом, красивыми пейзажами, речкой, изобилием грибов и ягод… Чтобы все были знакомыми, чтобы кража курицы была самым крупным происшествием (там, где все свои, обычно так и бывает), чтобы в девять ноль-ноль приходить на работу, а в восемнадцать ноль-ноль уходить домой… Минут десять, а то и пятнадцать мечтал так Алтунин, а потом ему становилось стыдно за свое махровое мещанство, и он выносил самому себе строгий приговор – сто приседаний и сорок отжиманий. Не очень-то много, но большего героизма дыхательная система не позволяла. Увы.

Большие надежды Алтунин возлагал на дворника. В шутливом выражении: «Дворник – первый друг милиционера» не было даже доли шутки, одна только правда. Так уж исторически повелось, еще с царского времени, что дворники следили за порядком во вверенных им домах в качестве внештатных сотрудников полиции. Советская власть забрала у дворников часть их полномочий и передала управдомам, но управдом-то он больше по сбору сведений специализируется, потому что целыми днями с народом общается, сплетни разные слушает. А дворник – по наружному наблюдению. Он же целыми днями во дворе торчит, должен все примечать.

К огромному сожалению, дворник дома, в котором жил Джилавян, оказался слепым. Не совсем, но сильно незрячим – носил очки с толстенными стеклами, да и в них-то ни черта не видел. Бывший типографский наборщик, у них зрение быстро портится, работа такая.

– Так-то я все вижу – сор, дерьмо всякое, людей, – перечислял по мере убывания важности дворник, – но вот черты лица не особо различаю. Арменака Саркисовича в форме я издалека замечал, а если он в костюме, то пока вот так близко как вы, товарищ, не подойдет, то я его и не узнаю. А кто чужой – так вообще без разницы, тем более, что место у нас бойкое, проходное, толпы ходют. И каждый норовит окурок себе под ноги кинуть, нет бы до урны донести. Только подметешь чисто-начисто – и снова метлой махать приходится.

Однорукий управдом с орденом Отечественной войны второй степени на лоснящемся от времени пиджаке тоже не порадовал. Изо всех сил старался угодить, по лицу было видно, что старается человек, хочет помочь, но так ничего полезного и не вспомнил. Самым ценным его сообщением было то, что к Джилавяну иногда, вроде как нечасто, поздно вечером приходили молодые женщины. Когда они уходили, управдом не видал, одна ли и та же женщина приходила или разные, тоже сказать не мог. Да и вообще эта информация могла бы быть интересной только жене Джилавяна, Алтунину она ничего не говорила.

Соседка из квартиры напротив, кокетливо щурясь, пыталась выспросить у Алтунина, вернется ли жена Джилавяна, а если нет, то кому достанется жилплощадь. О приходивших к Джилавяну отзывалась обобщенно-расплывчато:

– Это были сплошь приличные люди, по одежде видно, но лица я не разглядывала, неприлично…

Дворовые мальчишки в обмен на выдуманную прямо на ходу историю из сыщицкой жизни сообщили Алтунину, что во второй подъезд, тот самый, в котором проживал Джилавян, регулярно, но не очень часто, примерно раз в неделю, по утрам наведывался приблатненного вида парень с заостренным птичьим лицом. Ненадолго наведывался, минут на десять-пятнадцать. Мальчишки видели его, потому что с приходом весны решили серьезно заняться физическим развитием, ввиду чего с утра пораньше, еще до завтрака, бегали во дворе и делали сообща гимнастику.

– Одному лень, – признался один из мальчишек, – а коллектив дисциплинирует.

Регулярные визиты приблатненного парня, да еще с утра пораньше (когда еще застать сотрудника МУРа дома, как не рано утром?) выглядели весьма подозрительно. Алтунин расспросил мальчишек поподробнее, двое вспомнили, что видели парня на Лужниковской улице около девятнадцатого дома. В девятнадцатом доме никого похожего местный участковый не припомнил, но зато предположил, что приблатненный с птичьим лицом мог быть Данькой Прощалыкиным по кличке Хорек с Летниковской улицы. Тратить время на опознания было жаль, колоть Хорька по-умному было лень, поэтому Алтунин поступил так, как обычно никогда не поступал, – предъявил Хорьку удостоверение, грозно сверкнул глазами, цыкнул зубом, сказал как бы про себя: «Надо же, такой молодой, а уже не жилец» (многозначительно так сказал, тихо, но с выражением) и поинтересовался, готов ли «уже не жилец» рассказать, к кому и зачем шастает он по утрам в Козицкий.

Хорек затряс поджилками, застучал зубами и дрожащим, то и дело срывающимся на сип голосом («Переборщил я что-то», досадливо подумал Алтунин), рассказал, что ходит он не к кому-нибудь, а к родной тетке, сестре матери, которая подкидывает ему по-родственному продуктовые карточки. Алтунин поинтересовался, откуда у тетки образуется излишек, Хорек всхлипнул и сдал родственницу с потрохами:

– Теткин хахаль, Мишка, он художником на заводе имени Сталина работает, наделал разных клише, вот и печатает…

Так часто бывает – работаешь по своему делу, а мимоходом зацепишь другое. Алтунин задержал Хорька, доставил в Управление и передал начальнику отдела по борьбе с мошенничеством подполковнику Пятерикову.

– С вашего отдела нашему, Павел Калинович, причитается! – пошутил он.

– Раскроем и мы вам какое-нибудь дельце, – пообещал Пятериков, радуясь подарку. – По-соседски. А то и целых два.

С изготовителями и сбытчиками фальшивых карточек не церемонились – брали в оборот жестче жесткого, не как уголовников, а как настоящих врагов народа. Суды отвешивали им по-максимуму, расстрельные приговоры не были редкостью. Это же не просто покушение на народное добро и дезорганизация снабжения граждан, а подрыв основ социальной справедливости. За такое не наказание полагается, а возмездие.

Так что, какая-то польза, хоть и косвенная, от работы с соседями Джилавяна все же была. Не совсем напрасно потратил время Алтунин в Козицком переулке. Диалектический материализм правильно учит, что любой труд приносит пользу.

11

Поп был немолодым и каким-то невзрачным, блеклым. Бледное лицо, бороденка клочками, потертая, вылинявшая ряса, сапоги каши просят – левый так вообще проволокой подвязан. Только глаза живые, пытливые, как у молодого. Глядя на него, Александр почему-то вспомнил другого попа, того, которого они с Виктором и Димкой встретили в двадцать седьмом году на Кексгольмском тракте. Тот шел быстрым семенящим шагом, то и дело оглядываясь, как будто опасался погони, хотя его никто не преследовал. «Батюшка-то ряженый, – сказал приметливый Димка. – Дерганый, суетливый, ненастоящий». «Привыкай, – посоветовал ему Виктор. – Они здесь все такие, те, кто жив остался…» Потом они увидели этого же попа в трактире на станции, он сидел на веранде, пил пустой чай и что-то тихо говорил степенному бородатому мужику. Тот все оглаживал свою бороду и согласно кивал. «Говорил же я вам, – шепнул Димка. – Вот, к связному на встречу пришел». Тихая беседа за дальним столом действительно походила на встречу двух агентов. Впрочем, Димке таинственное мерещилось постоянно. Не человек, а ходячая пещера Лейхтвейса. [26]26
  «Пещера Лейхтвейса» – приключенческий роман немецкого писателя В. А. Редера (псевдоним, настоящее имя не установлено), бестселлер начала 20-го века.


[Закрыть]Парабеллум за поясом, граната в кармане – благородный рыцарь Ланселот двадцатого века. Проклятый век, все перевернулось с ног на голову, кто был ничем, тот стал всем, а кто был всем, тех уже нет… Двадцать седьмой год… Хорошее было время, тяжелое, но «надежное», как говорил Виктор, имея в виду, что смотрит он в будущее с надеждой. Ничего, что война проиграна, тогда товарищи оболванили мужика, заморочили ему голову идеями – бери даром землю, паши, хозяйствуй… Землю-то дали, но все, что эта земля приносила, начали отбирать. У товарищей всегда так – необходимость и сознательность, а кто не проявляет сознательность, когда приходит необходимость, тому пулю в лоб или в затылок. В восемнадцатом году в Белоострове кожаный комиссар стрелял врагам революции в затылок. Выхватывал их из толпы желавших перейти на финскую сторону, отводил на десять шагов в сторону, ставил на колени и «исполнял», как принято выражаться у товарищей, из маузера. Долго он потом снился матери, этот комиссар. Бедная мама… Так вот. В двадцать седьмом была надежда на то, что все наконец-то вернется на круги своя, обманутый народ скинет богопротивную бесовскую власть, и Россия возродится. «Мы не объект взрывать идем, – говорил Виктор. – Мы Россию взрывать идем! Россия сегодня сидит на пороховой бочке, совсем как в семнадцатом году. Достаточно одной искры…» И в двадцать восьмом была надежда, и в тридцатом, и в тридцать третьем… А к тридцать пятому она иссякла, улетучилась вся, даже маленькой капельки не осталось. Если бы осталась хоть капелька, разве пошел бы он, Сергей Соловьев, потомственный дворянин, сын полковника русской императорской армии, служить немцам? Оксюморон какой-то – гауптманн Соловьев, вроде «живого трупа». Сергей Соловьев этих немцев ненавидел всеми силами своей детской души, начиная с шестилетнего возраста. А в десять лет, когда погиб отец, возненавидел еще сильнее, хотя дальше уже, казалось, ненавидеть было некуда. Это уже после, почти через год, в Гельсингфорсе, мать рассказала, что отца убили не немцы, а свои же русские солдаты, распропагандированные большевиками. Готовилось большое наступление, а солдаты отказывались воевать. Отец попытался образумить их, но они подняли его на штыки. Бедный папа, это же так больно… После такого не то что немцам, Сатане пойдешь служить, если тот станет воевать с товарищами. Впрочем, не станет, потому что они и есть Сатана. «Вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя „смерть“; и ад следовал за ним; и дана ему власть над четвертою частью земли – умерщвлять мечом и голодом, и мором, и зверями земными…». [27]27
  Откровение св. Иоанна Богослова 6:8.


[Закрыть]Когда-то спорили с Мишкой до одурения по поводу этого отрывка. Мишка был буквоедом и все удивлялся, почему в Библии сказано про четвертую часть, если Россия – шестая часть суши. А он возражал Мишке, что не в цифрах, не в дробях дело, а в сути. Только сейчас понял, что в Писании нет ничего лишнего и ничего ошибочного – товарищи победили, захватили половину Европы и теперь правят на четвертой части суши. Товарищи победили? Или все-таки народ победил? В конце двадцатых народ и товарищи были порознь, это бросалось в глаза всем, и тем, кто жил в России, и тем, кто приходил из-за кордона. Виктор, перед переходом границы, намеренно тренировался перед зеркалом, вырабатывал соответствующее выражение лица, чтобы во френче да с портфелем в руке выглядеть настоящим товарищем. Ничего, получилось, и у Сергея получилось, и у Димки. Взорвали партийный клуб в самой «колыбели революции», напротив «Авроры», можно сказать, большевистского фетиша, и живыми, без единой царапины, вернулись обратно. Радостные вернулись от своей удачи и грустные от того, что стало с Россией… А сейчас какое-то странное впечатление от России – то ли товарищи стали как народ, то ли народ стал как товарищи. Сразу и не разберешь, сгладилось все, переплавилось. Нет, попадаются такие, на которых посмотришь и сразу понимаешь, что перед тобой товарищ. Это все равно, как в Бильфингере виден немец. Пусть он в ватнике, в кирзачах, с недокуренной беломориной в углу рта, а все равно порода проглядывает. Странно, что этого никто из местных не замечает. Долго пришлось привыкать называть его Алексеем, язык все время сбивался на Фридриха…

Летом сорок второго в Майкопе был хаос, и в этом хаосе все смешалось настолько, что не было возможности понять, насколько за двенадцать лет изменилась Россия. Прифронтовая полоса не дает впечатления о стране, там все по-другому. Но одно бросалось в глаза сразу – скрытая ненависть в глазах людей. В сорок втором люди смотрели на своих освободителей точно так же, как смотрели мужики на комиссаров в двадцатые годы. Это было непонятно, это удивляло, огорчало… но тогда еще можно было списать все на большевистскую пропаганду, выставлявшую немцев совершенными зверями. Немцы, конечно, не ангелы, но и не все сплошь поголовно звери, серединка на половинку, как и все прочие народы. В сорок втором удалось списать все на пропаганду… Но в сорок пятом, здесь, в Москве, объяснить все одной лишь пропагандой было невозможно. По логике вещей, победа над немцами, означающая упрочение власти большевиков, должна была восприниматься народом сдержанно, без особой радости. Чего овцам радоваться тому, что медведь задрал волка? Но то, что случилось, нельзя было назвать радостью, это было настоящее всенародное ликование, когда стар и млад, невзирая ни на возраст, ни на партийность, ни на что другое кричал «Ура! Победа!», и было видно, что ликуют они по зову души, а не напоказ. Возле Белорусского вокзала к ним с Фридрихом подбежал патруль. Они чуть было отстреливаться не начали, но солдаты и не думали проверять документы – хлопали по плечам, лезли обниматься, поздравляли, кричали «ура», а потом немолодой капитан пустил по кругу фляжку со спиртом. Бильфингер в первой же подворотне сунул в рот два пальца, чтобы выблевать спирт, выпитый за победу над Германией. Небось и от него ждал того же, но как-то не тянуло блевать по подворотням, да и спирт уже успел всосаться. «Радуются, что остались живы», сказал Бильфингер, когда они вышли на улицу. Это само собой, но то, что творилось, нельзя было объяснить столь просто. Да – война кончилась, да – живы остались, но ликование было чем-то большим. Подумалось, что так, должно быть, радовалась Москва изгнанию поляков в далеком шестьсот двенадцатом году. Но в шестьсот двенадцатом не было большевиков, Михаил Федорович правил, первый из Романовых…

– С вами все в порядке?

Судя по озабоченному выражению лица, поп задавал этот вопрос не в первый раз.

– Простите, батюшка, задумался.

– Задумываться – это хорошо, – одобрил поп. – Человеку положено думать. Так вы ко мне или просто спросить чего хотели?

Спросить хотелось много чего. В первую очередь, хотелось спросить, настоящий ли батюшка или же большевистский агент в рясе. Есть же такие, у которых под рясой партбилет спрятан. Но спрашивать нельзя, надо самому разобраться. Взгляд у попа добрый, участливый, да и выглядит он плоховато для большевистского агента. Уж что-что, а новые сапоги ему бы товарищи выписали, да и рясу бы получше нашли. Нарочно плохо одет? Для маскарада? А зачем здесь маскарад?

Из предосторожности церковь была выбрана дальняя, в городе Бабушкине. Из новых, сразу видно, что ей не более четверти века, но действующая. Типичный храм в захолустье, неприметный, малолюдный.

– Исповедоваться у вас можно?

Вопрос прозвучал грубовато, по-пролетарски, но поп нисколько не обиделся.

– Исповедоваться можно, – кивнул поп. – Я чувствую, что вы давно не исповедовались…

Уточнять, что не был на исповеди более пятнадцати лет, не хотелось, достаточно просто кивнуть.

– Может, мы поговорим сначала, – предложил поп и посмотрел на небо. – Денек-то какой пригожий! Пойдемте, присядем…

Возле трех чахлых яблонь, призванных изображать сад, была вкопана в землю новенькая лавочка, крашенная светло-зеленой краской.

– Благоустраиваемся, – подтвердил поп, поймав взгляд собеседника. – Война закончилась, пора. Вас как зовут?

– Николай… то есть – Сергей.

– Давайте я к вам по крестильному имени обращаться буду, – мягко сказал поп, садясь на лавочку и делая приглашающий жест рукой. – Не опасайтесь, краска уже высохла, не пачкается.

– Сергей я, – Сергей сел рядом с попом. – Николай – это так…

– Псевдоним, – подсказал поп. – А я отцом Владимиром зовусь.

Сергея передернуло. С чего это батюшка про псевдоним упомянул. «Псевдоним» – слово из шпионского лексикона. У блатных или, скажем, у партийцев – клички и прозвища. Или у партийцев тоже псевдонимы? Ленин – это псевдоним Ульянова или прозвище?

– Вроде того, – согласился он и замолчал, не зная с чего начать.

Отец Владимир смотрел приветливо и ждал.

– Я недавно в Москву вернулся… – наконец начал Сергей и снова умолк.

– Я тоже, – сказал отец Владимир. – В августе сорок четвертого.

– Воевали? – вырвалось у Сергея.

– Строил, – коротко ответил отец Владимир, но по тону, каким было сказано это слово, и по тому, как на мгновение затуманился взор, Сергею стало ясно, что речь идет о каторге, которую большевики называют исправительно-трудовыми лагерями.

– Я ничего не строил, – на всякий случай уточнил Сергей. – Я воевал. А сейчас вот исповедоваться надумал…

– Нельзя надумать исповедоваться, – ласково-увещевающе перебил отец Владимир, – можно захотеть. Исповедь, она идет от сердца, а не от ума. С Богом часто беседуете?

– Каждый день по нескольку раз, – честно ответил Сергей и столь же честно уточнил: – Только он мне ни разу не ответил!

– Он отвечает всегда! – отец Владимир покивал головой в подтверждение своих слов. – Только мы не всегда слышим.

– А вы, батюшка, хоть раз слышали? – Сергей испытующе посмотрел священнику в глаза. – Только честно!

– Каждый день по нескольку раз слышу, – ответил отец Владимир словами Сергея. – Вот совсем недавно, как только вас увидел, то сразу же услышал: «Поговори с человеком, надо ему»…

– Это не то, – перебил Сергей. – Я вам про Бога, а вы мне про мысли. Подумали вы, что если я к храму пришел, то, значит, мне надо с батюшкой поговорить, и подошли ко мне. Какой это Бог?

– А вы как хотите? – улыбнулся в редкую бороденку отец Владимир. – Чтобы как с Моисеем? Чтобы куст огнем горел или молнии с неба падали? Так редко бывает… Вы, Сергей, прислушайтесь хорошенечко – и услышите. Отрешитесь от суетного, обратитесь мыслями к Богу и услышите.

– Я и сейчас к нему обращаюсь, – проворчал Сергей, недовольный тем, что вместо исповеди, которую он так давно ждал, случился странный разговор с поучениями.

– Сейчас вы не к нему обращаетесь, а смотрите, не идет ли кто сюда, и думаете больше о том, чтобы пистолет успеть выхватить, – все так же спокойно сказал отец Владимир. – Не волнуйтесь, пожалуйста, меня эти ваши дела не касаются. Я, как принято говорить нынче, представляю другое ведомство. Небесное…

– И не боитесь? – возбужденно спросил Сергей, самообладание которого было поколеблено последними словами священника.

– Кого мне бояться? – искренне удивился отец Владимир. – Вас? Я вижу, что вы человек неопасный. Для меня, во всяком случае. А потом, у меня есть защитник. Это вы боитесь, напряжены, как струна. Я же недаром вас в храм не повел, а на улице посидеть пригласил, чтобы вы видели, что вокруг никого нет, и успокоились.

– Вам бы, батюшка, в НКВД служить, с вашей-то проницательностью, – сказал Сергей, чувствуя себя окончательно сбитым с толку. – Может, еще что про меня скажете?

– А надо ли? – прищурился отец Владимир. – Что же касается НКВД, то мне с этой конторой не по пути. Не имею душевной склонности. Бог миловал…

– А скажите! – попросил-приказал Сергей, машинально, сам того не заметив, расстегивая обе пуговицы на пиджаке.

– Что можно сказать, когда видишь вооруженного и настороженного человека, который не похож ни на уголовника, ни на сотрудника органов? – прищур собеседника стал еще заметнее. – Вы сами, Сергей, на моем месте что бы подумали?

Отвечать было нечего, вот Сергей и не стал.

– По хорошему-то надо было бы вам подготовиться, – отец Владимир протяжно вздохнул. – Но вы ведь больше ко мне не придете. Вы же не из тех, кто два раза в одно и то же место ходит, верно?

Сергей кивнул.

– Так что придется сегодня, – развел руками батюшка. – Раз другого раза не будет…

По окончании исповеди Сергей приложился к наперсному кресту, протянутому отцом Владимиром, и прислушался к себе – отпустило ли? Увы, не отпустило, стало только немного спокойнее на душе, но этому скорее всего поспособствовали общение с батюшкой и умиротворяющая атмосфера храма.

– Я буду молиться за вас, – твердо, так что стало ясно – действительно будет, – сказал отец Владимир. – Буду просить Господа, чтобы он помог вам… Он всем помогает.

– Больше вы мне ничего не скажете?

Сергею непременно хотелось услышать что-то еще. Не какие-то общие слова, а что-то личное, в тон его переживаниям.

– Скажу, – немного подумав, ответил отец Владимир. – Россия не погибла, она была, есть и будет. И каждый русский человек решает для себя – враг он своей родине или друг. Люди совершают ошибку, отделяя власть от страны… Вы, я надеюсь, не подозреваете меня в коммунистической пропаганде?

– Никоим образом, – подозрения в отношении отца Владимира исчезли еще до исповеди.

– Так вот, власть неотделима от той страны, в которой она установлена. Нельзя в наше время, когда все уже решилось и состоялось, быть врагом Советов и другом России. Поймите меня правильно, Сергей, я вас не в партию вступать агитирую, я вас с пагубного пути увести хочу. Я сам знаете где к этой мысли пришел? На нарах, в Норильске, во время строительства комбината. Самые подходящие условия для того, чтобы из простого антисоветчика превратиться в махрового, а у меня, представьте, пошел обратный процесс…

«Смерть на Параде Победы станет актом возмездия, который прозвучит на весь мир и войдет в историю! – зазвучал в ушах Сергея отрывистый металлический голос Бильфингера. – Придет день, и восхищенные потомки поставят нам памятник на Опернплац!». [28]28
  Неофициальное название берлинской Бебельплац, площади Бебеля. В 1911–1947 годах она носила имя императора Франца-Иосифа.


[Закрыть]