Текст книги "Живая земля"

Автор книги: Андрей Рубанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 4

Ехали недолго. Гусеничный патрульный вездеход озадачил Дениса – абсолютно новый, ультрасовременный, однако насквозь пропитанный запахами казармы: как если бы рота солдат неделю жила в рубке космического корабля.

В конторе патруля было тихо, несколько младших чинов дремали перед телевизором, зажав автоматы меж коленей. В обезьяннике за мутным ударопрочным стеклом маялись несколько угрюмых нарушителей порядка, но Дениса провели мимо, на полутемный второй этаж. Московский патруль получал неограниченное количество синтетического авиационного керосина, но взамен отчаянно экономил на электричестве.

Дениса втолкнули в прохладный кабинет.

– Это у нас кто? – спросил сидящий за столом бледный человек в байковой рубахе.

– Дебошир. Из ресторана.

– Понятно.

Бледный владелец кабинета махнул рукой, властно и небрежно. Патрульные удалились.

– Привет, Денис, – произнес бледный. – Ну ты даешь, брат.

Денис огляделся. Кабинет был скромен, чист и богато декорирован плакатами с призывом беречь сбереженное. Над головой бледного висел транспарант с девизом патруля – неофициальным, но всем известным:

ЗАКОН НЕ В КОБУРЕ, А В ГОЛОВЕ.

– Присядь.

Денис повиновался.

Бледный вздохнул.

– Бляха медная, ничего не понимаю, – сказал он, ловко двигая пальцем по экрану компьютера и всматриваясь в строки и знаки. – Правильный парень, студент, мать – учительница… Что ты забыл в этой параше? В этом шалмане для разложенцев?

– Где Таня? – грубо спросил Денис.

– И зачем такому, как ты, такая, с позволения сказать, Таня?

– Где Таня?!

– Не рычи, – тихо, но твердо посоветовал хозяин кабинета. – Твои дела и так хуевые. А Таня твоя соскочила. Еще в кабаке. Бросила тебя твоя Таня. Показала, бляха медная, визиточку, очень серьезную. Некоего Юлия Голованова. Знаешь такого?

– Нет.

– Как это «нет»? – раздраженно воскликнул бледный. – Если ты с ним за одним столом сидел и за жизнь разговаривал?

– А, этот… Я его в первый раз видел. И больше видеть не хочу.

– А вот Таня твоя – захотела. Администратор обосрался и отпустил ее. Прилетел вертолет Голованова и забрал твою Таню. Еще до приезда патруля. Заплачено и за разбитую посуду, и за попытку порчи казенного имущества…

– Какую попытку?

– Ты хотел ударить работника заведения.

– Не хотел, – решительно произнес Денис, – а ударил.

– И как тебе ощущения?

– По-моему, палец выбил.

– Он мог тебя искалечить.

– Это был андроид?

Человек за столом кивнул.

Денис выругался и спросил:

– В этом кабаке вышибалы – андроиды?

– Только один.

– А говорят, они все на консервации.

– Говорят, в Москве кур доят, – сурово пошутил бледный. – А пошли – и сисек не нашли. Ты влез в серьезную беду, Денис. Кстати, меня зовут Вадим.

Денис осторожно потрогал гудящий затылок.

– Послушайте… Вадим. Я… как бы это сказать… против. Я сам погашу весь ущерб. Девушка ни при чем. Вся вина – на мне. Еще не хватало, чтобы какой-то разложенец за меня платил! Посмотрите мой файл. Я четыре года на сломе, у меня шесть тысяч часов общественных работ! Я могу весь этот кабак разнести на куски, и это мне обойдется в две-три тысячи часов…

– Ну, не в три, – примирительно произнес Вадим. – В тридцать три. Это очень крутое заведение, Денис. И вдобавок не простое. Принадлежит «Интуристу», бляха медная. Ты устроил скандал на глазах у зарубежных гостей столицы. Еще два года назад это вообще была расстрельная статья. Из-за тебя, бляха медная, какой-нибудь литиевый магнат из Гондураса больше не захочет сюда приезжать. Ты влип, Дениска. Круто влип.

– Я тебе не Дениска.

– А я тебе не «ты», а гражданин майор.

– Простите, гражданин майор, но я… Во-первых, не знал…

– Теперь будешь знать, бляха медная. А что во-вторых?

– Во-вторых… – Денис смешался. – Вы что, будете меня судить?

Майор взглянул с недоумением.

– Конечно. У нас это быстро. Сутки дадим на сборы и поиск адвоката и послезавтра осудим. Я даже скажу, бляха медная, что тебе светит. Примерно пять тыщ червонцев штрафа либо пятнадцать тыщ часов общественных работ. Шесть тыщ у тебя уже есть – остается еще девять. Это больше пяти лет, бляха медная! Поедешь на ферму, будешь навоз таскать, жуков колорадских собирать и все такое. Пять с половиной лет.

– Пятнадцать тысяч часов? – крикнул Денис. – За то, что я разбил стакан в ресторане для гнилых уродов, где андроиды работают вышибалами?

– А ты как хотел?

– Я хотел, чтоб таких ресторанов в моем городе вообще не было!

– А это не твой город, – усмехнулся майор. – Это, Дениска, пока еще мой город. Я ведь не простой майор. – Он положил на стол ярко-желтый значок. – Видишь, какой я майор, бляха медная?

– Вижу, – пробормотал Денис. – Налейте воды, пожалуйста.

– Обойдешься, – ответил майор, подул на значок, потер его об рукав и спрятал в карман рубахи. – Теперь слушай. Парень ты правильный, и вдобавок неглупый. Кроме того, общество вложило в тебя энергию. Ты без пяти минут специалист с высшим образованием, имеешь хорошие баллы, и мы это учтем, – майор сделал паузу. – Но не простим, бляха медная. А то получится, что если ты правильный гражданин и с ранней молодости ходишь на общественные работы, то тебе, бляха медная, можно безнаказанно хулиганить? Никому нельзя безнаказанно хулиганить. Даже мне. Кроме того, – майор опять всмотрелся в экран, – ты тоже не самый кристальный парень. Год на коммерческом сломе. За длинным то есть рублем ходил. Большой минус тебе. Ну и… Таня твоя, бляха медная – очень сомнительная девушка. Что у вас с ней?

Это тебя не касается, хотел ответить Денис, но решил промолчать. Девять тысяч часов, пять с половиной лет. Мама не поймет. А главное, за что?

– Ладно, – усмехнулся майор. – Я тоже люблю красивых женщин. Между нами, за этим делом сюда толпы приезжают. Со всего мира. Экстремальный секс-туризм, бляха медная! Мегаполис в снегах, медведи на Красной площади и лучшие в мире бабы по доступной цене. И никакие ресторанные драки их никогда не отпугнут…

– Тогда отпустите меня, – сказал Денис.

Майор зевнул.

– Отпущу, конечно… (Внутри у Дениса все прыгнуло.) Но не сразу. У тебя ведь есть пять минут времени?

– Конечно, – ответил Денис и понял, что не сможет удержаться от улыбки.

– Вот, – майор тоже улыбнулся. – Так лучше. Ты думал, я зверь какой-нибудь? Расслабься. Мы своих не ломаем. Мы ломаем только гадов. Разложенцев, бандитов, спекулянтов и прочих сволочей, бляха медная. Лично я собираюсь прижать твоего приятеля Юлия Голованова. А если не его, так другого, такого же. В моем городе богатые должны вести себя очень тихо. И строиться по первому свистку. Так всегда было. И при Иване Грозном, и при Петре Первом, и при Путине, бляха медная, с Медведевым. Согласен?

– Да, – сказал Денис. – Но Голованов мне не приятель.

– Тем более, – майор вздохнул и достал из ящика початую бутыль «Байкала-экстра-премиум». – На, пей. Только мне оставь. Я с шести утра на ногах.

– Спасибо, гражданин майор, – искренне сказал Денис.

– Вадим.

Денис поднес горлышко к губам, набрал в рот. Вода была теплая.

– Вы с Головановым говорили про семя и почву, – произнес майор. – Что за семя?

Денис поперхнулся и закашлялся. Хозяин кабинета не сводил с него взгляда.

– Я… – Денис еще раз прокашлялся и поставил бутылку на стол. Глаза слезились, затылок опять заболел. – Сейчас…

– Давай, говори. Только быстрее.

– Он сказал, что… семена стебля существовали всегда. С первого дня цивилизации. Потом кто-то решил, что час настал, и бросил семя в землю…

– Кто? – мгновенно спросил майор.

– Не знаю.

– Голованов сказал: «Кто-то бросил семя в землю»?

– Да.

– Он имел в виду себя?

– Не знаю. Мне так не показалось.

– А как тебе показалось? – с жаром спросил майор. – Это было полтора часа назад! Вспоминай, бляха медная! Кто «бросил семя в землю»?

– Кто-то.

Майор выдохнул.

– Слушай, студент. Разговор мы прослушивали. Это ты уже понял. Но штука в том, что богатые козлы всегда носят при себе глушители. Первоклассные, бляха медная. Китайские. Мы не можем писать то, что они говорят. Мы можем писать только то, что говорят, бляха медная, их собеседники. Мы тебя писали, мы девочку твою писали и Голованова тоже писали, но не записали. Я тебе тайны не выдал, потому что про глушители все знают. Теперь, бляха медная, вспоминай дословно разговор насчет семени. Интонации, выражение лица – все! Почему ты начал разговор про семена?

– Это он начал.

– А ты сразу подхватил. Значит, понял, о чем речь. Откуда знаешь про семена?

– Все знают про семена.

– Лично ты – откуда узнал про семена?

– Не помню. От друзей, еще в школе.

– Что за друзья, бляха медная?

– Не помню. В классе было тридцать восемь человек.

– И что друзья говорили про семена?

– Что… Есть семена травы. Зародыш грибницы.

– Где?

Денис облизнул губы.

– Об этом не говорили. Это просто легенда, понимаете? Пацанская страшилка. Якобы где-то существуют семена травы или одно семя… Один зародыш, эмбрион… Кто-то говорил, что семена лежат в земле тысячелетиями, и прорастают, когда наступает определенное время. Кто-то говорил другое: что до искоренения были особые лаборатории, там пытались расшифровать геном травы и клонировать семя, и это получилось… Ничего серьезного, обычная болтовня. Болтали про китайцев, про Новую Москву под Куполом. Про суборбитальные полеты. Про андроидов. Про Луну. Ну и про семя стебля… Мне этот Голованов не сказал ничего нового. Он меня в первый раз видел, я его тоже. Таня – моя подруга, у нее проблемы, она зачем-то поехала в центр и пришла в этот кабак…

– Откуда у нее деньги, бляха медная? На такой кабак? – У нее папа – небедный человек.

– А у тебя?

– А у меня вообще папы нет. И денег тоже.

– Тогда зачем ей ты?

– У нее спросите.

– Спросим, – кивнул майор. – Будь уверен. Кстати, сейчас ты сидишь в патруле, на допросе, а она, бляха медная, там с Головановым… – Он гнусно подмигнул Денису и сделал непристойный жест. – Вот какая у тебя подруга, Денис. Но это ваши с ней дела, а мне важно понять, зачем Голованов начал говорить с тобой про семя стебля?

– Я завел разговор про траву. Спросил его, когда ему жилось лучше. До искоренения или после. Голованов сказал, что он богатый и ему… ну, типа все равно. А потом сам заговорил про семя.

– Что еще он говорил про семя?

– Что для семени нужна почва.

– Так и сказал?

– Да.

– Что он имел в виду? Что за почва, какая почва?

– Не знаю.

– Что еще?

– Это все, – твердо сказал Денис, начинающий уставать от разговора. – Потом Голованов ушел. И второй тоже. Понимаете, они приняли Таню за проститутку. Подсели к ней, стали говорить, угощать… Когда Таня поняла, что эти гады просто так не отстанут, она позвонила мне. Я приехал. Я не в кабак пришел, а девушку выручить, понимаете? Я пришел, и Голованов сразу все понял. Из вежливости поговорил со мной пять минут и ушел. Даже не из вежливости, а… Ну, позабавиться хотел. Наверное, он не каждый день общается с теми, кто… Ну, в драных свитерах…

Майор кивнул. Помолчал. Тяжело вздохнул. Сильно отхлебнул из бутылки, причем воду погонял во рту, словно зубы чистил. Положил локти на стол, посмотрел на Дениса как на лучшего друга.

– Слушай меня, Денис, – сказал он негромко. – Слушай внимательно. Есть проблема. Это твоя проблема, и моя тоже. Это, бляха медная, наша общая проблема. Она заключается в том, что семени стебля не существует.

Денис опустил глаза в пол.

– Лаборатории действительно были, – продолжил майор. – До искоренения и после. Не одна и не две. Кроме того, старая грибница еще жива и дает побеги. Мы с этим боремся, но мякоть стебля до сих пор в продаже. За распространение, чтоб ты знал, мы расстреливаем без суда… Но ни одна из тех лабораторий, бляха медная, не смогла клонировать семя, или зародыш, или эмбрион. Семени нет, а слухи о нем – есть. Их кто-то распускает. Чтобы держать людей в страхе. Чтобы мы с тобой не строили новую жизнь, а боялись возврата к старой жизни. Мы ищем центр, бляха медная. Место, откуда ползут слухи. Если кто-то начнет говорить с тобой про семя стебля – ты должен будешь запомнить все и в точности рассказать об этом мне. Или моему человеку, бляха медная. Понял?

– Нет, – сказал Денис. – Я не занимаюсь такими вещами.

– Какими «такими»? – спокойно спросил майор. – Ты хочешь, чтобы кто-то мешал тебе жить? Пугал твою мать рассказами о том, что скоро в Москве опять вырастет трава? Ты женишься на хорошей девушке, ты родишь детей, бляха медная, – а какая-то сволочь будет шептать твоим детям, что есть такая… – Майор пощекотал пальцами воздух, – волшебная зеленая травка, которая сама растет и которую, бляха медная, можно кушать, и потом жить, ни о чем не думая? Ты этого хочешь?

Денис вдруг понял, что невероятно благодарен обаятельному бледному майору, его слова были доходчивы, а главное – искренни, его голос был приятен, его взгляд внушал уважение и к словам, и к их смыслу, и к маленькому чистому кабинету, где они звучали, мягко отскакивая от завешанных плакатами стен. Майор не говорил ничего нового, но наполнял каждую фразу особенной веселой яростью, которая всегда нравилась Денису в людях, – яростью внутренней, не истерично-показной, а полезной, прирученной; яростью глубокой правоты.

– Ты живешь в самой лучшей стране, – говорил майор, чуть подаваясь лицом и плечами к Денису. – Впервые за всю мировую историю у нас в России бесплатный хлеб. Впервые за всю историю у нас государство освободило бизнес от всякого давления. Мы, бляха медная, создали безналоговую зону размером с четыре Европы. Мы реформировали армию. Мы за каких-то пятнадцать лет, бляха медная, наполнили прилавки простой и дешевой едой. Мы запретили всю рекламу, кроме социально значимой. Мы сделали многое и сделаем еще больше. И вдруг какие-то уроды, вместо того чтобы помогать нам делать вещи, начинают пугать нас сказками о том, что завтра трава опять вырастет! Ты хочешь позволить таким уродам ходить рядом с тобой, бляха медная? По одним и тем же улицам? Ты хочешь, чтобы они, бляха медная, смеялись над тобой и шептали, бляха медная, в спину, что у тебя ничего, бляха медная, не получится? Хочешь?

Денису стало стыдно, и слезы навернулись на глаза; но он сделал над собой усилие и не заплакал.

Майор вздохнул.

– Если хочешь – тогда подписывай, бляха медная, государственное обвинение и послезавтра в восемь утра приходи на суд, получать свои пятнадцать тыщ…

– Нет, – сказал Денис. – Не хочу.

– Если не хочешь – скажи, что согласен сотрудничать. Компьютер, бляха медная, все запишет, пожмем друг другу руки и разойдемся.

– Конечно, я согласен! – воскликнул Денис и обрадовался тому, что решение принято. – Вы могли бы ничего мне не говорить. Я просто… ну… засомневался на минуточку. Я согласен, гражданин майор.

– Вадим, – поправил его владелец кабинета. – А вот я, Денис, в тебе не сомневался. Кстати, если не возражаешь, я кое-что поправлю, бляха медная, в твоем файле. Удалю запись о том, что ты работал на коммерческом сломе. Это плохая запись, бляха медная… Она тебе потом повредит, когда будешь на работу устраиваться…

– Спасибо.

Майор всмотрелся в экран, хмыкнул:

– Отец твой был интересный человек. Лихой, бляха медная. Отчаянный. Убийство, угроза оружием, попытка взятия заложника…

– Там по-другому нельзя было, – пробормотал Денис.

Майор недоверчиво прищурился:

– А ты там был, что ли?

– Конечно, был.

– И все видел?

– Да.

– Что ж ты, бляха медная, папку своего не остановил? – Я хотел, – сказал Денис. – Но мне было семь часов от роду.

Майор не улыбнулся – не принял шутку. Солидно кивнул и, не вставая, протянул руку:

– Будь здоров, парень. И больше, бляха медная, никогда не ходи в такие рестораны.

Денис пожал мягкую ладонь, помедлил и спросил:

– А что будет с моей девушкой?

На лице майора проступило глубокое презрение.

– Ничего, – сказал он. – Допросим и пошлем к черту. Подстилки для разложенцев нас не интересуют. А тебе, бляха медная, советую найти себе новую подругу. Иди с богом. Мы с тобой свяжемся.

Денис встал.

– Если тебя тошнит – туалет направо по коридору.

– Нет, – сказал Денис. – Все в порядке. До свидания.

Майор махнул рукой и отвернулся к своему экрану.

В коридоре пахло старым деревом и талым снегом. Денис отыскал лестницу, прошел мимо дежурного, специально замедлив шаг. Если с ним играют, если он арестован, они скажут ему об этом именно сейчас. «Молодой человек, вам не туда. Вам сюда». И замок на двери обезьянника многозначительно щелкнет.

Но никто не сказал ни слова, ничего не щелкнуло.

На крыльце он огляделся, соображая, где найти остановку троллейбуса, не сообразил и зашагал наугад, с наслаждением ударяя каблуками по лужам, к ночи затянувшимся тонким, как слюда, льдом. Последним, мартовским. Потом рассмотрел справа громаду стоэтажного Дома на набережной, сориентировался и прибавил ходу.

Глава 5

– Теперь я понял, – пробормотал Денис.

Глеб смотрел с усмешкой:

– Еще бы ты не понял. Если на своей шкуре испытал… Принципа я не знаю, врать не буду… Но знаю, что это очень дорогая технология. Говорят, широко используется под Куполом, в Новой Москве. А у нас ее применяют только спецслужбы. Бесшумный выстрел – и в твой спинной мозг внедряется микрочип. Ты ничего не чувствуешь. Чип маленький, в сотую долю миллиметра. Он посылает сигнал в центральную нервную систему. Майор нажимает кнопку – и прямо в твой мозг имплантируется некоторое количество законопослушности. Можно имплантировать стыд, доверие, симпатию… Любовь даже. Поэтому он и спросил, не тошнит ли тебя.

– Меня не тошнило.

– Потому что доза была маленькая. Ты же, извини, и так у нас правильный парень… – Глеб хлопнул Дениса по плечу. – На твою сознательность надавить – технологии не нужны. Майор включил аппаратуру, только когда ты отказался стать осведомителем. А до этого момента работал по старинке. Теория и практика допроса, том третий…

– Вообще, – искренне сказал Денис, – он большой мастер.

– Там другие не работают.

– А на вид – моложе тебя.

Глеб фыркнул:

– Это только на вид. На самом деле у него наверняка был интерактивный спецгрим. Ты видел того, кого подсознательно меньше всего боялся. Молодого человека чуть старше себя, умного, доброго, обаятельного и все такое… А на самом деле ему, может, шестьдесят лет, у него рожа алкоголика и бородавки на шее…

Сидели на полу, спинами к стене. Студеникин берег аккумуляторы, жег свечи, поставил десяток их по углам комнаты. Окон не было. Контейнер стоял у противоположной стены, на боку, открытый, – можно было смотреть, как отсветы живых оранжевых огней играют на теле зародыша. Бугристая плоть не выглядела красивой, скорее наоборот: напоминала древнюю окаменелость, некий трилобит или даже просто кусок грубо слипшейся протоплазмы, издохшей сто миллионов лет назад, в жестокие времена, когда жизнь была по-настоящему реальной, то есть, с точки зрения современного человека, – омерзительной; когда живая ткань еще не могла мыслить, создавать симфонии, теории относительности, живописные полотна и ракеты с разделяющимися боеголовками, а умела только пульсировать, жрать, отрыгивать, размножаться, умирать и гнить.

– А зачем, – спросил Денис, – он говорил, что семени стебля не существует?

Глеб звякнул горлышком бутылки о стакан.

– Хотел посмотреть на твою реакцию. И ты наверняка прокололся.

– Я не прокололся.

Глеб опять фыркнул:

– Это тебе так кажется. На самом деле в его кабинете могло быть аппаратуры всякой напихано, в стенах и в потолке. Датчики, сенсоры и прочая дребедень. Техника вычисляет любое вранье за секунду.

– Если я прокололся, почему мы с тобой сейчас здесь, а не у них? В камере? Или не в болоте валяемся, во Владимирской области? Как Хобот?

– Не знаю, – сказал Глеб. – Во-первых, я считаю, что пока нам просто очень везет. Во-вторых, они, может, вломятся сюда через минуту.

Денис помолчал, оглядел полутемную комнату и спросил:

– А вдруг зародыша на самом деле не существует? И никто не собирается платить за него миллионы?

Студеникин указал пальцем на контейнер:

– А это что?

– А это не зародыш. А что-то другое.

– Тогда подойди и возьми его в руки. Хотя бы на пять минут. Если выдержишь… А потом сам скажешь, что это такое.

– Да, – согласился Денис. – Ты прав. Мы с тобой можем не сомневаться.

Глеб поставил бутылку на пол и встал. С коротким кряхтением. Это было вполне юмористическое, молодецкое кряхтение, и встал он вполне упруго, и прошелся по комнате вполне пружинисто, но Денис опять подумал, что старший товарищ очень сдал за последние месяцы. Постарел и осунулся. У него дрожат пальцы, у него блестят глаза, он стал многословен, и его часто трудно понять: он начинает всякую фразу клоунским тоном, с глумливой ухмылкой, а заканчивает хрипло, на трагическом надрыве.

Сейчас он даже раздражал Дениса. Мудрый и опытный друг, полгода назад терпеливо обучавший новичка премудростям незаконной доставки товаров на сотые этажи полумертвых башен, ныне высокомерно улыбался, то и дело скреб грязными ногтями небритые щеки и вообще вел себя как пастух, невзначай пропивший стадо.

– Одна деталь, – сказал Глеб, останавливаясь перед ним и засовывая руки в карманы. – «Мы с тобой» – это неверное высказывание. «Нас с тобой» не существует. То есть ты понял, да? Во-первых, есть Глеб Студеникин, плохой человек, разложенец и преступник, нашедший какой-то предмет, предположительно – семя стебля. Во-вторых, есть его знакомый Денис Герц. – Глеб поднял не слишком чистый указательный палец. – Даже больше скажем: случайный знакомый… Правильный честный парень, студент, активист слома. Строитель новой жизни. Как только честный парень Денис узнал о семени стебля, он решил обратиться в патруль, но преступник Студеникин обманом и угрозами заставил Дениса молчать. Эти два человека – очень разные, между ними нет ничего общего. Студеникин – антиобщественный элемент, он даже школу не окончил. Родители погибли, с двенадцати лет – беспризорник… Он на пять лет старше Дениса Герца, он принадлежит к другому поколению, он запутал юношу… Обещал, что сам сдаст находку в патруль или в управу…

Денис рассмеялся.

– Я говорю серьезно, – сказал Глеб. – Отвечать – мне. А ты – ни при чем. Понял?

– Нет, – весело ответил Денис. – При всем желании я не смогу изобразить наивного мальчика. Таланта не хватит. И потом, разве мы с тобой – не одно поколение? – А по-твоему – одно? – спросил Глеб.

– Конечно.

Студеникин посмотрел гордо, с превосходством.

– Нет, пацан. Мы с тобой – не одно поколение. И никогда не будем одно поколение. Ты родился в первый год искоренения, а мне тогда было уже пять с половиной. На второй год тебе было два, а мне – семь. Второй год был самый страшный. И я хорошо понимал, что происходит. Ты был детеныш неразумный, а я – мальчишка. У меня все вот так, – Глеб поднес к лицу ладонь, – перед глазами стоит. Мы жили на шестьдесят третьем. Школа была на шестьдесят восьмом. Пентхаусы и девяностые уровни к тому времени уже сожгли, и все кое-как улеглось… Военное положение, передвижные кухни… Все почему-то решили, что жизнь налаживается. Помню, отец говорил матери: не волнуйся, все уже кончилось, и вообще – травы больше нет, во всех окнах – солнце, это же счастье… А потом, – Глеб неприятно ухмыльнулся, – из кранов перестала течь вода. Не сразу, конечно. Сначала горячую отключили, а холодную стали давать по графику. Час утром – час вечером. Потом напор уменьшился, утром мы едва успевали набрать ведро, для питья. Это не очень мешало, потому что отец каждый день ездил вниз и покупал воду или заказывал по три-четыре фляги с доставкой… Но однажды лифты обесточили. И доставка прекратилась. Из тридцати лифтов в нашем доме работал только один, для скорой помощи… Мы перестали бывать внизу, ходили только в ближайший супермаркет, уровнем ниже, но в ноябре свет на наших этажах отключили, и супермаркет закрылся. Потом настала зима, а отопление не заработало. То есть ты понял, да? Каждый день трогаешь радиатор, надеешься – а он ледяной, как могила… Люди стали уходить вниз. С восьмидесятых, потом с семидесятых, сначала понемногу, потом повалили толпами…

Студеникин рассказывал, глядя в пол, руки то засовывал в карманы, то складывал на груди. Нервно дергал плечом.

– Как только грибница подохла – резко изменился климат, воздух стал сухой… Дикие ветра, форточку не открыть… Помню, мать с отцом что-то говорили про континентальный температурный режим… Потом ударило минус двадцать пять, и люди побежали. Школа переехала вниз, на девятый, – но матушка уже не пускала меня в школу. Я тогда много болел, и она решила, что проходить два раза в день по пятьдесят этажей – это не для меня. Отец соорудил буржуйку, решили зимовать, а весной, если станет невмоготу, уходить к родственникам, в соседнюю башню, на четырнадцатый уровень. Там были свет и тепло. Мы бы и раньше ушли, но те родственники быстро сообразили что к чему и сдали беженцам пять из семи своих комнат… В общем, беженцы шли мимо нас всю зиму. Вниз беженцы, наверх – мародеры. Опять начались взрывы, поджоги, облавы… Помню хулиганскую песенку: «Запирайте етажи, скоро будут грабежи». На семидесятых стало пусто. Ночью просыпаешься – где-то стреляют. То одна банда с другой бандой схлестнется, то десантники с вертолетов в окна прыгают и зачищают… Целая война. Потом народ побежал и с наших, шестидесятых. Тогда же появились шустрые пацаны, которые за деньги таскали воду и дрова. Стучались в двери: «Здрасьте, балабас не нужен?» Отец был небедный, хорошо платил, и мы всю зиму просидели возле железной печки. Однажды в январе, днем, собрались все трое, матушка вязала, я книжку читал… Учебник… Как сейчас помню, новый предмет, «Историю укрепления российской государственности», его ввели после отмены «Теории абсолютного процветания»… Ты ведь не учил «Теорию абсолютного процветания»?

– Нет, конечно, – сказал Денис.

Студеникин опять отечески улыбнулся.

– А я – два года. Мы называли его «Абсопроц». Так что не говори, что мы с тобой – одно поколение.

– Интересная наука?

– Да, – сразу ответил Глеб. – Интересная и простая. По-моему, зря ее запретили. Кстати, не просто запретили, а изъяли все учебники. Можно было прийти на специальный пункт, сдать учебник и получить деньги. Либо продукты. Жратвы было мало, и сейчас такой учебник – редкость… В общем, сижу, читаю про укрепление государственности, задумался, поднял глаза, посмотрел в окно – и вижу: человек пролетел. Сверху вниз. Пальто развевается, типа как плащ у Бэтмена… Я его лицо запомнил. Это был какой-то миг, четверть секунды – но запомнил. Мертвое, белое, глаза навыкате, рот оскаленный… Говорят, самоубийца умирает еще в полете, до удара о землю. От разрыва сердца. Он пролетел быстро, и его только я увидел, мать с отцом не заметили. Матушка смотрит на меня, а я пальцем за окно показываю и пытаюсь что-то сказать, но не могу. Шок. Потом пришел в себя, рассказал, а мама улыбается: забудь, тебе показалось… А мне – семь лет! Я все понимаю! То есть ты понял, да? Понимаю, что мама – обманывает! Говорят, что в ту зиму, вторую зиму искоренения, прыгнуло пятьдесят тысяч человек. Одни от холода, другие от тоски. Синдром Смирнова. Неспособность жить без мякоти стебля. А кое-кто не сам прыгнул; помогли… В феврале они часто мимо нас пролетали… И постоянный рев: полицейские вертолеты, военные вертолеты, пожарные вертолеты… Прожектора по окнам… А в начале марта объявили официальное распоряжение: всем идти вниз. Расселяться с пятого уровня по десятый, максимум – двенадцатый. Все остальное отключается от коммунальных сетей. Каждый, кто находится выше тридцатого этажа, приравнивается к мародеру и расстреливается на месте. Все, имеющие квартиры с пятого по десятый, уплотняются, по принципу «два человека – одна комната». Мать с отцом собрали барахло, и мы ушли.

– К родственникам?

– Нет, – ответил Глеб, криво улыбаясь. – У них случилась беда, конфликт с жильцами, все передрались меж собой, кто-то кого-то ножом пырнул, – зачем нам такие родственники?.. Отец сунул сколько надо, в комитете по переселению, и нам дали три комнаты на пятом уровне, с тремя соседями. Тепло, мусоропровод, рядом продуктовая лавка – приличное место, в общем. Сейчас на пятом живут только самые богатые, а тогда был бардак, народ заселяли куда попало. В апреле переехали, и я в первый раз за много месяцев вышел на живую землю. Ощущение, я тебе скажу, очень странное: наверное, так матросы с корабля сходят, после кругосветного плавания… А в мае решил проведать старую квартиру. Взял верного другана Хоботова, нашли проход наверх… – Глеб закрыл глаза, покачал головой: – Я хотел забрать какие-то книжки, диски… То, что не успел взять, когда переезжали. Шли, шли, вспотели, устали; но дошли. Я, кстати, больше устал, чем Хоботов, в нем всегда две жилы было… Смотрю – дверь взломана, в квартире все вверх дном. Стекла выбиты, ветер дикий, вонь, лужи… Оказывается, половина мародеров были не просто мародеры… Люди ходили наверх не грабить, а громить. Бить, жечь… Их ловили, расстреливали, а они все равно ходили. Рисковали жизнью только для того, чтобы топтать и ломать, понимаешь? Это тоже синдром. Посттравматический вандализм… Смысл в том, что, если человека поместить в абсолютный комфорт, а потом лишить этого комфорта, человек начинает все ненавидеть и разрушать. Так не у всех бывает, но у многих. Живет, пользуется, жрет, пьет, потом жратва вдруг кончается – и он хватает дубину. Разрушает систему, которая кормила его и поила…

Глеб пересек комнату, подошел к контейнеру, наклонился, всмотрелся в зародыш. Потом принес из угла большую свечу, поставил перед ящиком, словно перед алтарем, отступил на шаг назад. Заговорил громче, злее.

– Я ходил по дому, плакал… Нашел в грязи какие-то мелочи, фотографии… Мать с отцом летали в свадебное путешествие на Луну, привезли сувенир, лунный камень, в красивом футлярчике, он у них в гостиной стоял… Я отыскал этот футлярчик, он был раздавлен, но сам камешек сохранился, и я его домой принес и матушке отдал. Вот, говорю, мама, это ваш с папой камешек… А она заплакала, истерику устроила. Зачем наверх пошел? А я ей сказал – там мой дом и я туда буду ходить, когда захочу, а если увижу там чужого человека – убью. Потом еще раз пошел. Потом стал каждую неделю ходить. И Хоботов со мной. Пацаны были совсем, ничего не понимали, запросто ведь могли погибнуть… Но – ходили. И не зря ходили.

Студеникин отодвинулся еще на шаг назад и присел, загородив контейнер с семенем; Денис мог видеть только черную фигуру друга, освещенную по контуру лимонно-багровым, и на полу – длинную тень от нее.

– …Во-первых, мы сразу поняли, что вниз ушли не все. Что кое-кто до сих пор живет и на пятидесятых, и на семидесятых, и на сотых. Были такие, кто жил на седьмом, а перебрался на восемьдесят седьмой. Во-вторых, преступный мир оказался в полном порядке. До искоренения все базы и тайные конторы были у них именно внизу, в плесени и темноте, с первого по пятый. Там, куда милиция не совалась просто из брезгливости. А как заварилась каша – они быстро все поняли и тихо перебрались наверх, подальше от шума, на семидесятые. Когда отец умер, мать пошла на ткацкую фабрику, штаны шить, а мы с Хоботом сделали свою первую доставку. До конца жизни не забуду: башня «Маршал Жуков», семьдесят второй этаж, груз был – аккумуляторы, водка, шоколад, чай и десять колод игральных карт. Покерных… Бабло получили, тут же купили на черном рынке две гранаты. Тогда еще не ввели литиевый паритет, червонцев не было, только простые рубли, и бешеная инфляция: осколочная граната стоила четыре миллиона. На второй доставке нас хотели обдурить: балабас приняли, но не заплатили. Это у них обычный маневр: на первой доставке заплатят, а на второй, которая серьезнее первой, – обдуривают. Валите вниз, сказали, иначе обоих в окно швырнем. Хоботу, как и мне, было двенадцать, а выглядел – дай бог на десять, такой шпаненок, метр с кепкой… И вот он гранату достает и говорит: тогда я сначала вот это швырну… В общем, не получилось у них нас обдурить. За все годы ни разу ни у кого не получилось обдурить Глеба Студеникина.