Текст книги "Год обмана"

Автор книги: Андрей Геласимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

3 июля

Конец. Больше ничего не будет. Никогда. Потому что отец вышел в коридор и сказал – ты долго тут будешь маячить? И я сказал – долго. А сколько время уже? Он говорит – девять. Иди, ты же футбол собирался смотреть. Я говорю – собирался. Он говорит – ну, иди. Середина второго тайма. Я говорю – да? А когда начали? И он убежал. Потому что там гол забили. А я пошел за ним. Ноги болели уже. Но дверь в номер оставил открытой. И все равно ее пропустил. Услышал только, когда они начали там ругаться. Я даже не знал, что она может так громко кричать. На весь коридор. Пришлось дверь к отцу в номер закрыть. Хотя телевизор у него орал как сумасшедший. А Воробьев мне говорит – стучаться, блин, надо. Она стоит напротив него и говорит – да подавись своим платьем. Он говорит – дура. Она берет себя за самый низ и стягивает его, как кожуру, через голову. Потому что ей жарко. Пошел ты – она говорит и бросает в него платьем. А я стою и смотрю на них. И она стоит между нами. Без ничего. Воробьев говорит – а трусы на память итальянцу оставила? Как его там зовут? Эй, пацан, как зовут итальянца? Я говорю – Маттео. Сын министра финансов. Воробьев смеется и говорит – клево. Теперь у нашей Марины даже министры есть. Таких, как мы с тобой, ей уже даром не надо. Я говорю – как вы меня достали. Он смотрит на меня и говорит – убери пистолет. Ты где его взял? А я говорю – Маринин друг подарил. Нравится? А он говорит – убери его. А то я не знаю, что сделаю. Я говорю – не знаешь? Он говорит – убери. Но я не убрал. Курок уже легко оттянул, потому что весь день тренировался. И говорю им – пока, придурки. Ну и достали же вы меня. И приставил его себе к уху. Они замолчали и смотрят. А потом Воробьев прыгнул и дернул пистолет на себя. А я уже надавил. И в руку толкнуло. А Марина смотрит на него и молчит. И потом опустилась рядом с ним на пол.

И тут я подумал – вот и конец. Больше ничего не будет.

Осень

Михаил

После возвращения из Италии Павел Петрович предложил мне переехать жить к ним. Он сказал, что очень признателен и ему бы хотелось, чтобы я чувствовал себя полноправным членом семьи. Я ответил, что и так чувствую себя нормально, и тогда он просто дал мне пять штук.

Деньги оказались кстати, потому что как раз начался этот дурацкий кризис. Две тысячи долларов я отвез матери в Калининград, а когда вернулся в Москву, те три штуки, которые у меня оставались, можно было продать уже просто по баснословной цене. Поползли слухи, что в Москве скоро начнется голод. О таких вещах я читал только в детстве в книжках про войну, поэтому меня это сильно не задело.

У меня по-прежнему оставался «мой» «Лэндровер», и я каждый день, как на дежурство, приезжал к ним домой. Сергей больше не выключал при моем появлении компьютер. Он пожимал мне руку, а потом мы молча сидели в его комнате, занимаясь каждый своим делом. Вернее, он занимался своим делом, а я смотрел ему через плечо.

Мне нравилось так сидеть. Я мало что понимал во всем этом Интернете, особенно когда он заходил на англоязычные сайты, но тишина в его комнате, мягкое кресло и приглушенное жужжание компьютера убаюкивали меня, как в детстве. Я закрывал глаза и видел себя маленьким мальчиком на диване, когда за окном темнеет и густыми хлопьями идет снег. У меня температура, поэтому в школу я завтра уже не пойду. Мама укрыла меня одеялом, включила телевизор и села в наше старое кресло с клубком ниток и тонкими спицами в руках. Я могу дотронуться до нее, и тогда она поворачивает голову и улыбается мне в ответ. «Осторожно, – говорит она. – Я считаю петли. Подожди немного. Сейчас принесу тебе что-нибудь». Она встает и идет на кухню, а я прячу голову под одеялом и улыбаюсь в темноте. Мама вяжет мне свитер.

Иногда он начинал объяснять мне, что там было к чему у него в Интернете, но я плохо слушал, и в конце концов он отворачивался, оставляя меня в покое.

О Марине мы больше не говорили. Это имя было теперь под запретом. Не знаю, что у них там произошло, пока я валялся в этой частной клинике, но, когда меня выписали, ее уже не было в Италии. Однажды я заикнулся насчет ее в присутствии Павла Петровича. Он ничего не ответил, но так нахмурился, что мне пришлось сделать вид, будто бы я оговорился. «Нельзя так нельзя», – сказал я себе, тем более что для меня так выходило даже удобней.

В общем, все шло вполне гладко, пока однажды она вдруг не позвонила.

– Привет, – тихо сказала она, и я сразу узнал ее голос. – Как дела?

– Нормально. А у тебя как?

– У меня все хорошо.

– А-а, – сказал я, и мы помолчали.

– Ты не мог бы мне помочь?

– Я не знаю. А что нужно сделать?

– Я хочу переехать на дачу.

– Да?

– Мне нужна машина, чтобы перевезти вещи.

– Это не моя машина.

– Я знаю. Но ты можешь ничего им не говорить.

– Мне это не очень нравится.

– Что?

– Не говорить.

– Почему?

– В прошлый раз все это плохо закончилось.

– Господи, мне нужно только вещи перевезти.

– Это не Господи, а всего лишь я.

– По-прежнему любишь шутить?

– А что еще остается?

Она помолчала.

– Ты поможешь мне или нет?

– Я не знаю еще.

– А когда будешь знать?

– Может быть, попозже.

– Хорошо, я перезвоню тебе вечером.

– Не надо. Я тебе сам позвоню.

Когда она положила трубку, я подумал, что голос у нее был очень усталый. В институте, наверное, много задают.

Вернувшись вечером от Сергея, я позвонил ей и сказал, что согласен.

* * *

Если бы меня спросили, почему я согласился, я бы, наверное, ответил, что сам не знал почему. Все эти проблемы в Италии, весь этот бардак в конечном счете вышел боком не кому-нибудь, а одному только мне. Сережина пуля разбила левую ключицу, и мне до сих пор стоило большого труда делать некоторые движения. Временами было больно до слез. И главное, я прекрасно знал, кто был тому причиной. Если даже не принимать близко к сердцу тот случай с платьем за пять штук.

И все же я согласился.

Почему?

Правда, на эту тему зародилось у меня одно подо– зрение. Дело в том, что, пока я валялся в итальянской больнице, сердобольный Дима притащил мне целую кучу разных книг. «Не хочу, чтобы вы здесь умерли от скуки. Вы и так уже за всех нас достаточно пострадали». Надо сказать, у него был изысканный вкус. Все книжки были из школьной программы. Сначала я по привычке использовал их как снотворное, но потом, когда уже совсем не мог спать, начал от нечего делать их перелистывать. Благо одна рука у меня была свободна от гипса. Я лежал на спине, задрав левую руку в пионерском салюте, а правой мусолил страницы Диминых книг, время от времени постанывая от боли.

И вот в одной из этих книжек, кажется, у Толстого, был один мужичок, о котором я теперь вспомнил. Не то чтобы там была такая же ситуация, как у меня, но он тоже согласился на встречу, сам не врубившись почему. Вернее, это он так говорил. Объяснил самому себе собственную неожиданную сговорчивость. А на самом-то деле все он врубился. Он просто хотел ее увидеть, поэтому и сказал «да». Так что, если трактовать по Толстому, у меня теперь тоже выходило что-то в этом же роде. Значит, и я хотел увидеть Марину. Короче, фиг их знает, всех этих классиков. Я совсем запутался и решил, что завтра посмотрим. Утро вечера мудренее, в конце концов.

* * *

На даче было хорошо. До этого недели две без конца моросило, а тут неожиданно выглянуло солнце. Сквозь пушистые верхушки сосен островками проглядывало синее небо. Для конца октября оно было, пожалуй, даже чересчур синим. Редкие среди зеленых елей березы светились красным и желтым.

Больше всего на свете я люблю осень. Когда наступает осень, мне хочется послать всех подальше и сидеть на траве с желтым березовым листочком в зубах. Осенью, мне кажется, я становлюсь самим собой. Правда, это все ненадолго.

Марина стала совсем другая. Она заметно осунулась и похудела. Глаза на бледном лице казались теперь значительно больше. Кожа стала почти прозрачная. Вокруг глаз наметились темные круги. В ее движениях появилась скрытая осторожность и даже как будто робость. Вначале меня это удивило, но я тут же решил, что это не мои проблемы. Может, она заболела или еще что-нибудь.

Несмотря на то что высокий бревенчатый дом спрятался в густой роще, я смог подъехать прямо к крыльцу. Маленький Мишка тут же выскочил из машины и с криком убежал куда-то назад.

– Ворота хочет закрыть, – сказала Марина.

– Понятно, – ответил я.

– Чувствуешь, какой запах? Листья уже начали опадать.

Я открыл дверцу и с наслаждением втянул воздух.

– Нравится? – сказала она.

В следующие полчаса мы не обменялись ни словом. Я молча таскал вещи, стараясь не потревожить левой руки. Марина чем-то занялась на кухне. Мишка сначала играл большим оранжевым мячом, а потом стал собирать опавшие листья.

– Слушай, – обеспокоенно сказала она, вдруг появляясь на крыльце. – Я совсем забыла про твою рану. Тебе же нельзя, наверное, тяжелое поднимать?

– Ничего. Я уже закончил.

Она долго смотрела на меня, вытирая руки о фартук. Потом заправила за ухо упавшую на глаза прядь.

– Я чуть не умерла тогда от страха.

– Могу себе представить, – сказал я.

– Я сначала подумала, что он тебя убил.

– Я сам так подумал.

– У тебя на футболке было такое большое пятно.

– Теперь все в порядке. Я купил себе новую.

– В коридоре все начали кричать, а я стою голая. Ты лежишь в луже крови, и Сережа там... с этим пистолетом в руках...

– Ужасная картина.

– Ты злишься на меня?

– Не то слово, – улыбнулся я.

Она снова заправила непослушную прядь и отвела глаза в сторону. Я видел только ее профиль, но вдруг понял, что она старается скрыть от меня слезы.

– Прости меня, – тихо сказала она. – Я этого не хотела.

– Все в порядке, – ответил я.

– Прости меня, – повторила она.

В этот момент к ней подбежал маленький Мишка и дернул ее за фартук:

– Дай спички.

– Зачем? – сказала она, стараясь не глядеть в мою сторону.

– Дай! Я буду дворник. Дворники жгут листья.

– Пойдем, – сказал я. – У меня есть зажигалка.

– Только я сам подожгу!

Через десять минут весь участок заволокло горьким дымом. Мишка собрал большую кучу опавших листьев, но все они были очень сырые, и костер никак не хотел разгораться.

– Подожди, я сейчас немного бензина принесу, – сказал я, вытирая слезы.

Он остался сидеть на корточках у дымящейся кучи, ковыряясь в ней веточкой, кашляя и время от времени подбрасывая в нее шишки.

– А где Илья Семенович? – спросил я у Марины, которая снова выглянула на крыльцо. – Чего он с нами-то не поехал?

– Он умер, – сказала она.

– Как умер?

Она сообщила об этом настолько спокойно, что я вначале просто ей не поверил.

– Обыкновенно. Шел по улице, упал и умер. А ты думал – я просто так решила зимой на даче жить? Для собственного удовольствия? Хорошо, что он ее купил несколько лет назад у одного профессора. Хотел, чтобы Мишка летом свежим воздухом больше дышал.

– Почему он умер?

Ее спокойствие казалось мне сверхъестественным.

– У него было плохое сердце. Очень плохое. Но он не доверял врачам.

– Что, совсем не лечился?

– Он говорил, что они специально прописывают ему всякую дрянь, чтобы вытянуть из него побольше денег.

– Где бензин? – толкнул меня в бок маленький Мишка.

– Блин! – скривился я от боли.

– Осторожней! – закричала Марина. – Отойди от него!

– Ничего, все нормально, – прошипел я. – Просто немного неожиданно.

– Он обещал бензин.

– Прости, малыш, я совсем забыл. Сейчас мы с тобой нальем. Держи вот этот шланг. Нет, не так. Держи за другой конец. Вот молодчина. Ну, теперь беги, вылей все это прямо на кучу.

– А она загорится? – он поднял ко мне смешное перепачканное лицо.

– Куда она денется.

– Миша, иди сюда, – сказала Марина. – Надо лицо помыть.

– Сама иди!

– Эй, подожди-ка, – сказал я. – Дай мне. Я лучше сам вылью.

– Я помою лицо, – тут же с готовностью закивал он.

– Да нет, знаешь, не в этом дело.

– А в чем? – он настороженно нахмурился.

– Это опасно. Ты можешь обжечься. Любишь ходить к врачам?

– Нет. От них папа умер.

Я посмотрел на Марину. Она вздохнула и покачала головой.

– Короче, давай сюда. Ты все равно волшебный огонь не умеешь делать.

– Волшебный огонь? – В глазах у него засветился интерес. – А как это?

– Очень просто. Хочешь, покажу?

Он с готовностью протянул мне банку.

– Так ты решила всю зиму на даче жить? – спросил я Марину через пять минут, поднимаясь на веранду.

Она посмотрела туда, где вокруг высокого пламени прыгал Мишка.

– Он не обожжется?

– Вроде не должен.

– Я не знаю, – вздохнула она. – А что еще остается? Денег почти нет. Когда он умер, пришли какие-то люди и забрали практически все. Они сказали, что он им очень много был должен. Вот я и сдала квартиру.

– У него же какой-то бизнес на рынке возле «Будапешта»?

– После похорон я зашла туда. – Она замолчала.

– Ну и что?

– Там были чужие люди.

– Надо было забрать хоть товар. Он же чем-то торговал. Должно ведь было что-то остаться.

– Они сказали, чтобы я уходила. Сказали, что заберут Мишку, если я появлюсь еще хоть раз.

– Такие крутые?

– Не знаю. Сказали, что заберут. Я испугалась.

– А раньше ты их видела когда-нибудь?

Она нахмурила лоб:

– Один из них, такой невысокий, однажды заходил к нам домой. Деньги приносил или еще что-то...

– Помнишь, как его зовут?

– Нет. Я запомнила его только из-за татуировки. У него вот здесь на правой руке выколот спортивный автомобиль.

– Автомобиль? – я удивился.

– Ну да. Очень красивый. «Феррари».

– А ты откуда знаешь, что это «Феррари»?

Она вдруг замолчала.

– Ты что, в машинах начала разбираться?

– Меня Маттео научил, – после небольшой паузы сказала она.

Теперь настала моя очередь смутиться.

– Да?.. Ну ладно... А эта татуировка... Странно как-то... Автомобиль...

– Сейчас в Москве много салонов, – заторопилась она, довольная, что мы поменяли тему. – Все, что хочешь, могут тебе наколоть. Причем все татуировки цветные, очень высокого качества. В принципе, есть настоящие художники.

С минуту мы помолчали.

– Так у тебя как с деньгами-то? – наконец сказал я.

– Пока хватит. В домоуправлении я оформила, как будто мы с Мишкой уехали к родне. Меня там начальник один пожалел. Они с отцом выпивали. Так что за квартиру платить не надо. Телефон я отключила. Если бы не этот обвал рубля, вообще могло бы надолго хватить. На новую квартиру копили. Дров здесь запасено на всю зиму.

– У тебя все в рублях?

– Отец доллары ненавидел. Патриот.

– Надо было тебе поменять.

– Кто же знал, что у них так все обернется.

– Уроды, – сказал я.

Когда мы вышли на крыльцо, маленький Мишка все еще бегал вокруг костра.

– Как дела у Сережи? – тихим голосом спросила Марина.

– Нормально.

– Сидит у компьютера?

– Целыми днями.

Мы опять замолчали, не зная, что тут еще можно сказать.

– Может, останешься с нами чай пить? – наконец сказала она.

– Нет, спасибо, как-нибудь в другой раз.

– Ты еще заедешь?

– Не знаю.

– Заезжай. Мы теперь совсем одни.

– Не знаю. Придется Сергею что-нибудь врать.

– А что ты сегодня сказал?

– Сказал, что поехал к зубному.

– У тебя что, зубы болят?

– Нет. Надо было что-нибудь придумать.

– Не нравится врать?

– Нет, – сказал я. – Надоело.

Уже сидя в машине, я посмотрел на нее в зеркало у себя над головой. Она стояла на крыльце и куталась в большую мужскую куртку. Порыв ветра неожиданно растрепал ее волосы. Она подняла руку, чтобы привести их в порядок. Мишка наконец бросил свой костер и подбежал к ней, схватив ее за колени. Одной рукой она обхватила его, а другой помахала мне, как будто знала, что я смотрю на нее в зеркало.

«Надо что-то решать с этим татуированным», – сказал я себе.

Времени, судя по всему, оставалось не так много.

* * *

На рынке около «Будапешта» в эти дни было особенно людно. Народ стремился поскорее избавиться от рублей, которые с каждым днем стремительно падали в цене. В том, чтобы копить их теперь, не было ни малейшего смысла. Тот, кто не успел потратить их сегодня, завтра мог купить на них уже значительно меньше. Сбережения таяли в карманах, как серый провонявший лед, который вынули из холодильника. Дома сидели только совсем нищие и те, у кого бабки лежали на заграничных счетах. Ни тем ни другим суетиться уже было не надо. Первые давно потеряли все, что у них было. Вторые давно прикарманили все, что потеряли первые. Поэтому на рынках болталась та самая третья сила, которая все еще не определилась, куда ей приткнуться – к первым или ко вторым. Эта неопределенность нервировала людей. Делала их больными, злыми и некрасивыми.

– Да чтоб он, блядь, сдох, этот Ельцин со своим Чубайсом! – кричала на весь рынок седая старушка.

Волосы у нее выбились из-под платка, лицо побагровело, а маленьким сухим кулачком она грозила куда-то вверх и время от времени плевалась. Покупатели не обращали на нее особого внимания, лишь хмуро косились в ее сторону. Двое пацанов в форме ОМОНа вообще старались ее не замечать. Они болтали с девчонками в ярких куртках, которые то и дело выдували огромные пузыри из жевательной резинки, лопали их и громко смеялись.

– Пусть они перетрахают друг друга там у себя в Кремле! Пидорасы! – не унималась старушка. – Сожрали всю мою пенсию! Хлеба не могу купить! Внуку ноги в Чечне отрезали! Коляску бесплатную и ту дать не могут! Проклятая страна! Ебаная Россия!

Она захлебнулась криком и наконец замолчала. Я постарался быстрее проскочить в другой конец рынка.

– Купите спортивные штаны, – потянула меня за рукав женщина лет сорока.

Она стояла прямо у забора, развесив свой товар на гвоздях. Часть тряпок лежала перед ней на расстеленных на земле газетах.

– Мне не нужны спортивные штаны. Я спортом не занимаюсь.

– Купите тогда своей подруге. Хороший подарок. Итальянские, великолепного качества.

– Ну, разве что итальянские...

– Девяносто рублей. Отдаю за бесценок.

– Это сколько на доллары будет?

– А вы долларами собираетесь платить? – интерес в ее глазах заметно усилился.

– Какой сегодня курс?

– За ним теперь не уследишь. Каждый день разный. Говорят, что может упасть обратно до семи рублей.

– До семи рублей? Вряд ли. В Белом доме не все еще наварились.

Она посмотрела туда, где по-прежнему громко разорялась матерной бранью старушка.

– До чего людей довели!

– Да уж, – поддакнул я. – Если я вам дам десять долларов, вы поможете мне в одном деле?

– Ради бога! – она даже всплеснула руками. – Конечно, помогу. Что вы хотите?

– Я хочу узнать об одном человеке... Вы были знакомы с Ильей Семеновичем? Он здесь торговал...

– Так он же умер!

– Я знаю. Меня интересуют те люди, которые теперь управляют его магазином.

Женщина на секунду нахмурилась и пристально посмотрела мне в лицо.

– Вы из ФСБ?

– Нет. – Я даже рассмеялся. – С чего вы взяли?

– Теперь Сашей Мерседесом многие интересуются.

– Кто это – Саша Мерседес?

– Вы точно не из ФСБ?

– Могу удостоверение показать.

– Вам шуточки! А мне надо на хлеб зарабатывать. Я не могу это место потерять. И так уже на самый край загнали. Покупатели сюда почти не доходят. А кто будет моих девок кормить? Из ФСБ, наверное, не придут с денежным пособием!

– Я не работаю в ФСБ. Могу на Коране поклясться.

– Вы что, мусульманин? – она снова подозрительно уставилась мне в лицо.

– Да нет, это я просто шучу.

– Шутник... А где ваши десять долларов?

– Вот, возьмите.

Она посмотрела бумажку на свет, плюнула на нее и потерла двумя пальцами.

– Краска не слазит? – сказал я.

– А вообще, он, конечно, гад, – вздохнула она, убирая банкноту в карман своего серого плаща.

– Кто? – я немного опешил.

– Саша Мерседес, кто еще? Вы же про него спрашиваете. Пока Илья Семенович был жив, он так себя не вел. Куда ему! На рынке-то всего без году неделя. Это теперь он совсем распоясался. Делает что захочет. Сгоняет людей с их законного места. У меня три года был свой прилавок в самом центре рынка. А сейчас я у забора стою. Спасибо, хоть за ворота не выгнали. Там тоже из-за этих старушек теперь не протолкнешься. Продают всякую чепуху.

– Он что, боялся Ильи Семеновича?

– Илью Семеновича все боялись. Знаете, какие у него были связи! От этого на рынке все шло по правилам. Платишь за место – и стоишь, сколько хочешь. А теперь Саша заставляет по часам платить. Выходит чуть ли не в три раза больше. А кто не может столько заплатить, тех выгоняют к забору. Да тут еще доллар подскочил как ошпаренный. За квартиру, за институт для старшей теперь нечем платить.

– Получается, этот Саша теперь занял магазин Ильи Семеновича?

– Он теперь все тут занял. И не Саша, а Саша Мерседес.

– Странное какое-то имя. Почему его так зовут?

– А может, возьмете еще вот этот свитерочек? – неестественно громко сказала она, сделав дурацкое лицо. – За полцены уступлю. Нигде больше такой не найдете.

– Свитерочек? – озадаченно повторил я.

В этот момент откуда-то сзади вынырнул потрепанный человек с испитым лицом.

– Зайди сегодня к Саше, – буркнул он, обращаясь к испуганной продавщице. – Тебе же вчера говорили. Чего ты не пришла?

– Надо было дочку из школы встречать, – тихо ответила она.

– Ты зайди сегодня, – настойчиво повторил он. – Тебя же люди ждут.

– Дай мне покупателя обслужить!

– Обслужи, обслужи. – Он быстро скользнул по мне взглядом. – Только не задерживайся.

– Как они меня достали! – в сердцах сказала она, когда потрепанный человек исчез. – Лезут и лезут.

– А что им надо?

– А вы как думаете? Денег, конечно. Чтоб он подох, этот Саша! Вместе со своими машинами.

– Он что, любит автомобили?

– Еще как. Его поэтому Сашей Мерседесом и зовут. Обклеил весь магазин плакатами и сидит там как прыщ, любуется на свои машинки.

– А скажите, у него нет вот здесь, на руке, татуировки с изображением спортивного автомобиля?

– Да у него где их только нет! Если бы мог, так, наверное, на заднице бы себе машину выколол! Идиот несчастный!

– Нет, нет. Меня интересует татуировка вот здесь, на правой руке.

– Да есть у него там наколка, – раздраженно махнула она рукой. – Чтоб он подох! Никакого житья на рынке от этих его машин не стало. Недавно соревнования устроил. На целый день торговлю у всех закрыл.

– Какие соревнования? – удивился я.

– Какие бывают соревнования? Обыкновенные. Расчертили между рядами трассу, назначили судью и стали гонять на своих машинах. Артистов даже знаменитых пригласили. Один такой, знаете, высоконький. Раньше очень известный был. Про войну все время снимался. Ему военная форма сильно идет. Чурбаков, кажется. У него еще есть любовница, певица знаменитая. Сытенькая такая. Может быть, по телевизору видели? Люба, кажется, зовут. Да, точно, Люба. Подвывает так жалобно, когда поет.

– Как же они между прилавков на машинах ездили?

– Машины-то у них были не настоящие.

– Как не настоящие?

– Конечно, не настоящие. Разве бы они смогли здесь на настоящих машинах ездить? Какой вы смешной! У них были модели. А разве я не сказала? – Она удивленно посмотрела на меня.

– Нет, – ответил я.

– Конечно, модели. Маленькие такие машинки. Вот примерно с эту коробку величиной. Но ездят совсем как настоящие. Даже бензином их заправляют. И сильно шумят.

– Значит, они тут устроили гонки?

– Еще какие! А потом целую ночь гуляли. Один артист, говорят, до того упился, что голый танцевал на прилавках.

– В такой холод?

– А им какая разница? Я же вам говорю: идиоты!

Она зябко передернула плечами и заискивающе посмотрела на меня.

– Может, все-таки купите свитерок? Правда задешево уступлю.

* * *

К Марине на дачу я смог выбраться только через три дня. Сергей не отпускал меня от себя ни на шаг, поэтому в конце концов мне пришлось наврать ему, что ко мне приезжает родственник из Иркутска. Я отпросился до конца недели, сославшись на неотесанность своего «двоюродного дяди» и на то, что в Москве без провожатого он пропадет. Менты на улицах с каждым днем шерстили иногородних все круче.

Подъехав к воротам, я оставил машину у забора. Калитка оказалась не заперта. Я толкнул небольшую дверцу и пошел по еле заметной тропинке к дому. Едва сделав несколько шагов, я понял, что у Марины сегодня гости. До меня долетели звуки оживленного разговора и обрывки музыки. Временами раздавался смех. Я замер на месте, пытаясь сообразить, хочу ли я видеть ее в такой ситуации и не лучше ли будет слинять прямо сейчас, но в эту минуту из-за куста смородины выскочил маленький Мишка.

– Пойдем! – закричал он. – Марина тебя вчера целый день ждала.

Исчезнуть теперь было уже невозможно.

Когда мы вышли из-за кустов, я увидел, что гости расположились прямо среди деревьев. Они вынесли с веранды большой стол и поставили его рядом с крыльцом между двумя березами. Разговор, очевидно, был очень важным. Они даже не заметили нашего появления. Только через минуту Марина взглянула в мою сторону.

Увидев меня, она улыбнулась и махнула мне рукой, приглашая садиться. Остальные продолжали спорить о чем-то, не обращая на меня никакого внимания. Как только я сел на свободный стул, Мишка взгромоздился ко мне на колени.

На столе была почти пустая бутылка «Киндзмараули», несколько стаканов, тарелка с сыром и плетеная корзинка для фруктов. В ней еще оставался виноград. Темно-синие ягоды были покрыты бархатистым налетом. Я протянул руку и отщипнул одну виноградину. Сок у нее оказался удивительно сладким.

– Если бы энергия, – говорил в это время сидевший слева от меня длинноволосый молодой человек, – если бы энергия, которую ты в течение всей своей жизни затратил на поиски денег, пошла у тебя на что-нибудь другое, то, вероятно, в конце концов ты мог бы перевернуть землю.

Я как бы невзначай прислушался к его словам и вдруг подумал, что он говорит интересные вещи. Во всяком случае, я лично на эту проблему под таким углом раньше никогда не смотрел. Кто его знает, может, и правда все мы давно были бы уже какими-нибудь там гениями. Если бы из-за бабок не грузились так конкретно, как, например, сейчас. Хотя, с другой стороны, расскажите про это Черномырдину. То-то, наверное, обхохочется, толстячок. Так или иначе, я стал внимательно слушать их разговор.

– А вот Ницше... – ответил второй, к которому, собственно, и обращался длинноволосый. – Философ... величайший, знаменитейший... громадного ума человек, говорит в своих сочинениях, будто фальшивые бумажки делать можно.

– Да ты хоть читал Ницше? – усмехнулся длинноволосый.

– Ну... Мне Дашенька говорила. А я теперь в таком положении, что хоть фальшивые бумажки делай... Послезавтра триста десять рублей платить... Сто тридцать уже достал...

Он запустил руку в карман пальто, и вдруг лицо его изменилось.

– Деньги пропали! – еле слышно выдохнул он. – Потерял деньги!

Все с тревогой посмотрели на него. Он начал лихорадочно обшаривать свои карманы. Лицо его стало белым как полотно. Мне даже показалось, что на глазах у него заблестели слезы.

– Где деньги? – бормотал он. – Куда они пропали?

Все сидевшие за столом застыли в напряженном ожидании. Даже я начал волноваться. Хотя, казалось бы, мне-то что? Я этого мужика видел первый раз в жизни.

– Вот они! – наконец радостно закричал он. – За подкладкой... Даже в пот ударило...

Все облегченно вздохнули и переглянулись. На минуту за столом воцарилась полная тишина. Стало слышно, как в кустах чирикают птицы. Длинноволосый взял со стола свой пустой стакан и повертел его в воздухе. Неожиданно из дома донесся звук настраиваемой электрогитары. «Странно, – подумал я. – Они даже зачем-то усилитель с собой притащили».

– Отчего так долго нет Леонида? – заговорила вдруг девушка, которая сидела прямо напротив меня. – Что он делает в городе?

«Оказывается, еще не все собрались», – подумал я.

– Торги не состоялись, по всей вероятности, – отозвался длинноволосый, опуская стакан рядом с бутылкой.

Я был рад, что он это сделал. Потому что мне казалось – еще секунда, и он уронит его. Эквилибрист несчастный. Жонглировал бы у себя дома своими стаканами. Нельзя сказать, что я был в восторге от этих гостей. Странные какие-то. Говорят всякую ерунду. Надо было все-таки слинять в самом начале.

– И музыканты пришли некстати, – снова вздохнула девушка напротив меня. – И вообще, все мы затеяли некстати... Ну, ничего...

Она грустно улыбнулась и начала что-то напевать. На стол плавно опустился желтый березовый лист.

Марина в этот момент достала из кармана куртки колоду карт и повернулась к тому мужику, который все еще сидел и пересчитывал свои деньги.

– Задумайте какую-нибудь карту.

– Задумал, – сказал он.

– Тасуйте теперь колоду. Очень хорошо. Дайте сюда. Айн, цвай, драй! Теперь поищите, карта у вас в боковом кармане...

Тот немедленно достал из кармана карту и с удивлением посмотрел на нее.

– Восьмерка пик, совершенно верно! Вы подумайте!

Марина повернулась к длинноволосому:

– Говорите скорее, какая карта сверху?

– Что ж? – протянул он. – Ну... дама пик.

– Есть! – сказала Марина и повернулась ко мне. – Ну? Какая карта сверху?

– Туз червовый, – не раздумывая ответил я.

– Есть! – Она хлопнула себя по ладони, и колода исчезла, как будто растворилась в воздухе. – Какая сегодня хорошая погода! – сказала Марина, блаженно улыбаясь и отщипывая сразу несколько ягод от виноградной кисти.

– Где это ты так научилась фокусы показывать? – спросил я.

К моему удивлению, все вокруг дружно рассмеялись. Что уж такого смешного я, интересно, сказал?

– Мы тебя совсем запутали, – смеясь, проговорила Марина. – Не обижайся. Просто забавно получилось. Это же Чехов.

– Какой Чехов?

– «Вишневый сад». Самое начало третьего действия. Помнишь, когда они сидят и ждут известий из города о том, кто купил сад?

– Чехов?

– Ну да. Антон Палыч.

– Да-да, вспоминаю, – сказал я. – Самое начало третьего действия. Как же...

– Потом придет Лопахин и скажет, что он купил.

– Лопахин, – повторил я. – А вы почему на даче этими вещами занимаетесь?

– Надо готовить дипломный спектакль. Ребятам нравится здесь репетировать. Лес, свежий воздух.

– Понятно.

– Вот Ира играет Любовь Андреевну.

– Очень приятно, – сказал я.

– А Петя Трофимов у нас Рамиль. – Марина кивнула в сторону длинноволосого.

– Рамиля играет Петя, – уточнил я.

– Нет, Петю играет Рамиль.

– А! Все понял. Это, значит, не Рамиль, а Петя.

– Ну да. Только наоборот.

– Так, подождите. Я, кажется, совсем потерялся. Кто Петя? Кто Рамиль?

– Все будет хорошо, – сказал мужик, который искал деньги. – Меня зовут Борис Борисович Симеонов-Пищик.

– Перестаньте его морочить, – опять засмеялась Марина. – Это Ира, это Рамиль, а это Игорь.

Тут на крыльце показался еще один человек.

– А это Лопахин, – сказал я.

– Точно, – удивился длинноволосый. – Откуда ты знаешь?

– Сами же сказали, что он должен прийти.

– Железная логика, – отозвался другой.

– Ребята, – вмешалась Марина. – Перестаньте его дразнить. Это мой хороший друг. Его зовут Михаил.

– Добрый вечер, хороший друг, – густым басом сказал человек на крыльце.

– Его зовут Михаил, – как эхо отозвался длинноволосый.