Текст книги "Страж раны"

Автор книги: Андрей Валентинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Отряд добрался до небольшой площадки возле почти отвесного, уходящего ввысь склона. Она была засыпана свежим, девственно чистым снегом, лишь несколько огромных валунов чернели по краям, да в дальнем углу сквозь вечерний сумрак угадывался черный вход в какую-то пещеру. Справа склон разрывало русло небольшой горной речки. По краям смерзся лед, в центре его не было; вода, с шипением падая с небольшого водопада, уходила куда-то влево, теряясь во тьме.

Джор-баши отдал команду, и всадники остановились.

– Приехали! – чех, подъехав поближе, кивнул на пещеру. – Там переночуете, братья.

– А-а-а… – сразу же засомневался Степа. – А эта… ну, потом?

– Идите вдоль реки. Шекар-Гомп в трех днях пути…

Арцеулов поглядел на шумящую реку, пожал плечами и соскочил с коня. Степа последовал его примеру, правда, вышло у него не столь ловко, и он чуть было не упал прямо в снег. Чех подождал, пока они слезут, затем снял с седла вещевой мешок:

– Держите! На три дня должно хватить.

– Спасибо, браток! – Косухин, подхватив мешок, поспешил закинуть его за спину. – Нам бы, товарищ… ну, хоть бы один ствол…

Чех не ответил, и Степа понял – оружия им не дадут.

Арцеулов поправил шапку и шагнул к Джору, неподвижно сидевшему на своем белом скакуне. Косухин поспешил следом. Джор-баши взглянул на них, по тонким губам скользнула легкая улыбка. Степа поспешил приложить руку к своей черной мохнатой шапке и отчеканил:

– Товарищ Джор! От имени командования рабоче-крестьянской Красной армии позвольте поблагодарить вас и в вашем лице…

Косухин сбился и неуверенно закончил:

– Ну, в общем, спасибо…

Джор поглядел на Степу, вновь улыбнулся и внезапно протянул большую сильную ладонь.

– Большое спасибо, господин Джор! – Арцеулов секунду подождал, еще раз вспомнив то, о чем когда-то рассказывал Богораз, и негромко добавил:

– Спасибо, хан Гэсэр…

Лицо всадника на белом коне на миг стало серьезным, почти суровым, затем он кивнул Ростиславу и подал ему руку. Они уже хотели уходить, когда командир, немного подумав, снял с пояса что-то похожее на пастуший рожок и протянул его Ростиславу.

– Это эвэр-бурэ, монгольский рожок, – перевел чех. – Командир Джор говорит, что если ты потрубишь в него, тебе помогут…

Рог был небольшим, изогнутым, гладким, почти без украшений. Лишь по краям шел простой врезной орнамент в форме переплетающихся ромбов:

– Спасибо, – повторил Арцеулов, пристраивая подарок за поясом.

Всадник на белом коне поднял руку, прощаясь, остальные что-то прокричали, чех улыбнулся и взял двумя пальцами под козырек. Отряд рванул прямо с места в галоп и помчался обратно к подножию соседней горы.

Несколько минут оба молчали, наконец Косухин, шумно вздохнув, снял мешок с плеча.

– Ну чего, беляк, кажись живем?.. А славные они ребята.

– Да, славные…

Степа еще раз вздохнул и начал деловито протаптывать дорожку к черному провалу пещеры. Арцеулов поглядел вслед уходящему отряду, подождал, пока темнота не сомкнется за последним всадником, и пошел следом. Но что-то заставило его оглянуться.

Ночь вступала в свои права, тьма покрыла вершины гор, лишь в ясном безлунном небе ослепительно ярко, по-зимнему горели звезды. И вдруг Ростислав замер – прямо по небу, закрывая созвездия, неслышно скользили тени. Он присмотрелся. Сомнений не было – небесные всадники уходили вдаль, все выше, пока не исчезли среди бесстрастно мерцавших звезд.

3. ЧЕРНЫЕ ПОЛУШУБКИ

В небольшой пещерке, где с трудом могли разместиться трое-четверо, кто-то оставил дрова и даже несколько клочьев старого ветхого шелка, вероятно для растопки. Косухин уже хлопотал у очажка, сложенного из грубо обтесанных камней. Через минуту костер горел, рождая тени дрожавшие на неровных холодных стенах.

В мешке оказались несколько банок американской тушенки и английского сгущенного молока, рис, бульонные кубики и несколько пачек все тех же папирос «Атаман». Вдобавок там был еще котелок, тяжелая фляга, две кружки, ложки и два коротких ножа.

– Во ребята! – покачал головой Степа, но затем, подумав, вздохнул:

– Эх, винтарь бы! Ножички-то…

– Жду распоряжений, – напомнил о себе Арцеулов, не желая бездельничать. Степа на миг задумался.

– Ну, эта… воды в котелок набери. Ну, и погляди дровишек. А то и до утра не хватит.

Вопрос с водой решился просто – речка рядом. А вот дров не оказалось вообще. Вероятно, в пещеру их привезли издалека.

– Плохо дело, – прокомментировал Степа. – Этак в следующий раз в снегу ночевать придется, чердынь-калуга!..

– Не исключено, – Арцеулов постепенно приходил в себя, голова вновь работала. – Поэтому рис сварим сейчас, чтобы потом можно было есть в сухомятку. Что там во фляге? Спирт?

Во фляге действительно оказался спирт. Открыли тушенку, плеснули спирту в кружки, и жизнь стала казаться даже привлекательной. Перекусив, Степа закурил и пустился в разговор:

– Значит так, – начал он, закутываясь в шинель и придвигаясь к огню. – Первое дело – от смерти ушли. Это хорошо?

Он подумал и кивнул:

– Это очень даже хорошо. Затем узнали, где Наташа. Ну и, можно сказать, почти что доставили нас. Видать и вправду везет…

Арцеулову не хотелось разубеждать впавшего в излишний оптимизм краснопузого, но пришлось:

– Вы, Степан, не спешите. Дороги к Шекар-Гомпу мы, в общем, не знаем. Еды мало: три дня пути в горах – это еще вилами по воде. А в этом монастыре может быть целый батальон охраны…

Про батальон Степа заводиться не стал – не ко времени, а вот насчет прочего не преминул:

– Ты, Ростислав, свой классовый пессимизм к делу не приплетай! Чего мы тут, дров с харчами не найдем? Раз эта пещера имеется, значит, чердынь-калуга, есть и другие!

– А в каждой – по дюжине братьев-разбойников. Между прочим, неизвестно, чьи мы дрова палим. Того и гляди, хозяева заявятся. А у нас лишь два ножа.

– Ну, значит спать по очереди будем, – не особо уверено отреагировал Косухин. – Оружия нет, это плохо… Ну а насчет того, где мы – так тут дело ясное…

– Ну-с? – капитану было весьма любопытно услышать Степины соображения по части географии вообще и их путешествия в частности.

– Значит так, – начал Косухин, хмуря лоб и собираясь с мыслями. – Ехали мы на юг, это я по солнцу определил. Прошли эдак верст пятьдесят – не меньше. Значит, пустыню пересекли и сейчас где-то на другом краю. Жаль, карты нет…

Арцеулов невольно усмехнулся. Возможно, он и сам бы рассуждал подобным образом, если бы не пришлось увидеть летящих над горами всадников. Рассказывать об этом Степе было ни к чему, поэтому пришлось заходить с другого конца:

– Карту-то я помню, Степан. Между прочим, мы ехали не на юг, а на юго-запад – это я тоже по солнцу. Ехали быстро, это верно… Только Такла-Макан даже в самой узкой части куда шире, чем пятьдесят верст. Да и гор там таких нет.

– Это ты просто забыл. От контузии, – возразил Косухин, но уже без особой уверенности.

– К тому же готов спорить, что сейчас мы на высоте не менее километра. А может и более.

Степа взглянул недоуменно, капитан пояснил:

– Дышать труднее. Да и вода кипит по-другому – видели? Так что спешить не будем, спим по очереди, а продукты экономим. Вопросы?

Степа немного скис и даже подумал, что командир Джор мог бы доставить их прямо к Шекар-Гомпу. Три дня пути без крова, дров и оружия сразу же показались не такой уж легкой прогулкой.

– А если Наташи в этом Шекар-Гомпе и нет? – вдруг подумал он вслух и даже растерялся. – А может нам эти… уж не знаю кто они – просто соврали?

Арцеулов на мгновение тоже подрастерялся от такого предположения, но быстро пришел в себя:

– Покуда они нам не врали, Степан. Зачем им нас обманывать?

– Ну… В засаду заманить. Хотя, какая тут к черту засада, сто раз пристрелить бы успели.

Степа, немного успокоившись, стал поудобней устраиваться у гаснувшего костра, попросившись караулить во вторую смену. Арцеулов не возражал – спать, несмотря на сумасшедший день, покуда не хотелось…

Косухин заснул мгновенно, закутавшись в шинель и положив под голову пустой мешок. Арцеулов сел у входа, чуть сбоку, чтобы видеть площадку возле пещеры, а самому оставаться в темноте. Впрочем, вокруг было спокойно, стояла мертвая неправдоподобная тишина, слышалось лишь потрескивание умирающих углей в очаге и тихое дыхание Косухина.

Арцеулов опасался, что ночной холод будет невыносим, но с удивлением почувствовал, что не замерзает. То ли полушубок выручал, то ли дрова попались на диво жаркие, то ли – мелькнула неожиданная мысль – они попали с места с совсем другим, непривычным климатом. Во всяком случае, Ростиславу не было холодно, он даже расстегнул верхний крючок «гусарского» полушубка и перестал подкидывать дрова в очаг.

Здесь, в спокойном сумраке, у тлеющих ровным огнем углей, хорошо думалось. Впервые за много дней можно было порассуждать о том, что в его положении можно назвать перспективой.

Итак, ему удалось вырваться из сибирского ада. Теперь будущее становилось яснее, поход в Шекар-Гомп, несмотря на все трудности и обязательный – и столь уже привычный – смертельный риск, казался последним испытанием. Если они с краснопузым Косухиным уцелеют, да еще непонятным пока образом вызволят Наташу Берг, остается только добраться до ближайшего порта, откуда корабль увезет его по зеленому весеннему морю в далекую Францию, где можно просто жить, смотреть в окошко комнаты на кирпичную стену, почитывать эмигрантские газеты и ждать, покуда в далеком, чудовищно далеком будущем умирающий старик увидит на экране непонятного чудного устройства поднимающийся над огромным куполом трехцветный флаг…

Это было искушение, несравнимое ни с чем. В семнадцатом Арцеулов мог не уезжать на Дон, скрыться у родственников в Твери, варить гуталин а то и пойти на советскую службу. Весной 19-го мог сослаться на ранения и попроситься в тыл, поближе к океану, – и теперь разглядывать разноцветных медуз у японских берегов. Тогда он выдержал – и вновь шел туда, где и должен быть русский офицер.

Выходило так, что теперь он, наконец, имеет право на покой. Он отвоевался – как сказал бы краснопузый Степа – и может спокойно катить под парижские каштаны. И вся его будущая жизнь – возможно, долгая и по-своему счастливая, – станет лишь бесконечным эпилогом к тому, чем он жил в эти страшные годы. А может, наоборот – смута будет казаться коротким эпизодом молодости, когда Ростислав нелепо и ненужно рисковал жизнью, – такой бесконечно дорогой и единственной.

Взгляд капитана упал на спокойное и оттого очень молодое и даже красивое лицо спящего Косухина, и он внезапно подумал, что станет делать потомственный дворянин Степа, буде они вырвутся к зеленому морю и уютной каюте. Краснопузый тоже воевал с семнадцатого, и ему не обещано долгой жизни под галльским небом. Уговорить его кинуть всю эту дурь с коммунией и вместе выращивать шампиньоны? Арцеулов улыбнулся, заранее представив себе буйную реакцию неугомонного фанатика-коммуниста. Нет, Степа поедет обратно делать мировую революцию, чтобы упасть где-нибудь под пулями или, – если видение не лгало – в неведомом застенке под ударами прикладов…

Ростиславу стало стыдно. Он вдруг понял – вернее догадался – одной из причин, – не главной ли? – их поражения. Эта причина была перед ним – краснопузый Степа, отважный командир рабоче-крестьянской красной армии. Арцеулов подумал, что будет, если такого посадить за парту, как следует подучить и снова послать в бой. Что ж, он знал ответ – Ростислав вспомнил полковника Лебедева. И тогда красные действительно будут идти от победы к победе, в небо взлетит новый «Мономах», но уже советский и, кто знает, не сбудется ли безумный бред о всемирной Совдепии.

Что же он, капитан Ростислав Арцеулов, ветеран Германской и «первопоходчик», может сделать, чтобы этого не случилось? И Арцеулов невольно вздрогнул от беспощадной логики ответа – умереть. Вернуться в Россию, найти тех, последних, кто еще сражается – и воевать до конца. Парижа не будет, не будет ничего – но он сделает все, что сможет. Его нынешняя одиссея – не эпилог, а только передышка…

Ростислав подумал, что если следовать логике до конца, он должен, выбравшись из этих ледяных гор, позаботиться о том, чтобы большевистский фанатик не добрался до своих. Такой Степа мог стоить целой роты и…

…И – ничего. Арцеулов обозвал себя Степиным словечком «интеллигент» и даже обрадовался. Там, у Семен-Креста, он мог просто задушить Степу – руками. Но теперь им идти вместе до самого зеленого моря, чтобы двинуть друг другу в челюсть на прощанье, а может, – кто знает, – обняться и разойтись навсегда. Его рука уже никогда не поднимется на брата полковника Лебедева, на красного командира, когда-то не пожалевшего воды для умирающего беляка. И слава Богу – подумал он с облегчением. Он будет убивать большевиков до конца, но этому не суждено погибнуть от его руки.

– Ты чего меня не разбудил? – Степа протирал заспанные глаза, приподнимаясь со своего спартанского ложа. – Мы ж договаривались по два часа дежурить?

Арцеулов взглянул на часы – Косухин был точен, он спал два часа и три минуты.

– Мне сон был, – возвестил Степа, надевая шинель.

– Лето снилось?

– Не-а, чего-то важное. Только я забыл. Помню, проснуться велели…

– Вам бы, Степан, разводящим в карауле быть, – усмехнулся капитан. – А я тут замечтался.

– Небось, о лете? – добродушно поинтересовался Косухин.

– Вроде того, – охотно согласился Арцеулов, подумав, что сказал бы Степа, узнав его подлинные мысли. – Ладно, если чего – будите…

– Если чего, – вздохнул Степа, усаживаясь на пригретое Арцеуловым место. – Оружия, чердынь-калуга, все равно нет! Хоть бы дубину какую…

…Степа осмотрел остаток дров, но поленья были короткие, тонкие и узловатые. Ничего похожего на хорошее дубовое полено не нашлось, и Косухин ограничился тем, что положил нож под правую руку.

…Арцеулов, укрытый теплым полушубком, заснул почти сразу, а Степа, запахнув шинель, закурил, поглядывая то на гаснущие угли, то на унылый вид, открывающийся из пещеры.

Он тоже не сказал всей правды. Сна он действительно не помнил, зато не забыл чьи-то слова, сказанные перед самым пробуждением. Их он запомнил хорошо, как и голос – сильный, хотя и негромкий:

– Ты хотел говорить со мной, Степан? Просыпайся и жди…

Конечно, во сне может привидеться всякое, но Косухин, несмотря на твердое убеждение в материальности мира, почему-то был уверен, что приснилось это неспроста. Впрочем, вспомнив читанную когда-то в порядке обязательного самообразования брошюрку, Косухин рассудил, что сон есть продукт деятельности головного, то есть его собственного, мозга. Ничего удивительного, что ему снятся события, похожие на правду. Он твердо помнил из брошюры, что возможности этого самого головного мозга до конца покуда не изучены, а значит, вполне вероятно и даже логично, что многое из кажущегося ему чуть ли не чудесным, есть попросту явления, наукой доселе не понятые. Например, отчего бы его собственному мозгу не предупреждать Степу об опасности или о прочих неожиданностях.

На том Степа и успокоился. В конце концов, если во сне ему было предупреждение, то тем лучше. Он готов и поговорить. Косухин не чувствовал угрозы, но на всякий случай пододвинул нож поближе.

Впрочем, покуда все было тихо, горы молчали, а ночной воздух, казалось, слегка звенел. Очаг погас, Степа подкинул несколько поленьев, хотя холода, несмотря на рыбий мех шинели, не чувствовал. Огонь разгорелся, и Косухину стало веселее.

Он взглянул на укрывшегося тулупом с головой капитана, озабоченно подумав, что с беляком надо будет что-то делать. Ростислава следовало немедленно отправить в госпиталь. Косухин навидался контузий и знал, что тогда в самолете капитану досталось крепко. Затем ему, Степе, придется походить по коридорам ЦК, дабы выписать недорезанному белогвардейцу надежную справку. Амнистия – амнистией, а Степа хорошо знал, на что способны славные ребята из чека. После всего этого Арцеулова следовало устроить на работу, дабы гнилой интеллигент не умер с голоду или не направился с револьвером на большую дорогу. В общем, дело предстояло хлопотное, да еще на фоне общих экономических трудностей и проблем мировой революции.

«А вдруг его опять воевать потянет?» – подумал было Степа, но тут же решил, что Арцеулов хоть и белый гад, но не дурак и не псих, а значит с него вполне должно хватить суровых уроков классовой борьбы. Защищать белое дело, да еще на третьем году советской власти, по мнению Степы, могли лишь люди не только без совести, но и без головы.

В общем, это была еще одна забота, не говоря уже о том, что впереди намечалось нечто вообще труднопредставимое – найти чертов монастырь и вызволить оттуда Наташу. Шекар-Гомп представлялся Степе, мало знакомому с восточной спецификой, чем-то вроде виденных им православных монастырей, где обитали мракобесы-монахи в черных балахонах. У ворот монастыря Степа представлял себе всенепременно пару пулеметов, а то и пушку. На большее фантазии не хватало, но и этого вполне достаточно против двух ножей.

Степа вновь, в который раз, стал думать о том, как худо в незнакомом месте без оружия, как вдруг его словно что-то подтолкнуло. Он взглянул наружу и замер – огромный темный силуэт загородил проход. Он был четко виден на фоне белого снега, и этот снег, как показалось Косухину, внезапно стал светиться, словно в ту страшную ночь, когда он замерзал у погасшего костра в междуречье Оки и Китоя. Рука Косухина скользнула по рукоятке бесполезного ножа, затем перед глазами вспыхнул невыносимо яркий свет, и Степа невольно зажмурился.

– Мир тебе, Степан…

Степа открыл глаза и с огромным облегчением понял, что все, или почти все, ему почудилось. Снег был самым обычным, а перед входом стоял обыкновенный, среднего роста, человек в странном плаще, и почему-то с непокрытой головой.

– Фу ты! – вздохнул Косухин. Ничего страшного не произошло. Вероятно, монах, который помог им у Челкеля, передал своим здешним знакомым, чтобы их с Арцеуловым встретили.

– Здравствуйте, – вымолвил он, наконец, вставая. – Заходите! Мы тут дрова, эта… ну, попалили в общем…

Человек кивнул, вошел в пещеру и присел к очагу, протянув к огню ладони. Руки его были большие и, как отметил глазастый Степа, с крепкими рабочими мозолями. Шапки на незнакомце действительно не было, правда длинные волосы, падавшие почти до плеч, вероятно, смягчали холод. Лица, того, кто грелся у огня, Косухин не разглядел.

– Это… вы тут живете, да? – продолжал он, чувствуя, что придется отчитываться за не вовремя сожженные дрова.

– Я знал, что вы придете. Дров не жалейте, они – для вас. Ты хотел поговорить, Степан?

– Я? – удивился тот.

Человек отошел от огня, присев рядом с Косухиным. Неяркое пламя наконец позволило увидеть его лицо. Ничего особенно Степа не приметил, – обычное лицо, правда не русское, но и не восточное. Незнакомец был немолод, хотя кожа оставалась чистой, без морщин. Глаза казались темными и очень большими. По-русски он говорил правильно с каким-то еле заметным незнакомым выговором.

– Ты хотел поговорить со старшим.

Косухин вспомнил.

– А вы… – начал он нерешительно.

– Я слушаю тебя…

– Ну-у… – начал Степа. – Как бы эта… Прежде всего спасибо, что выручили. Тут уж, конечно, одного спасибо мало, так, ежели чего, скажите.

– Вы – ты и Ростислав – просили о помощи и нуждались в ней. Тут говорить не о чем. В этих местах есть пословица: сделай добро – и брось в пропасть…

– А з-зачем?

– Это значит, что не стоит говорить об этом, – на лице незнакомца промелькнула улыбка. – Ты хотел узнать что вам предстоит?

Косухин кивнул.

– Что непонятно тебе, Степан? Что ты должен добраться до места, где держат в плену твоего друга и помочь ему? Это понятно?

Степа вновь кивнул.

– Что ты должен помогать в пути всем, кто в этом нуждается, даже рискуя жизнью, как рисковали, помогая тебе? Это тоже понятно?

Спорить не приходилось.

– Что тебе надо не просто спасти Наталью Берг от участи, которая, может, страшнее смерти, но и узнать, кто они, несущие погибель и страх? Что происходит в их логове, в чем их сила?

– Это… конечно, – согласился Степа. – Я и сам…

Он хотел было сказать, что давно уже собирался рассказать обо всем в Столице, добраться до товарища Троцкого и вывести всех гадов на чистую воду, но не решился. Получалось, будто он хвалится, а хвалиться-то пока нечем.

– Тогда тебе все понятно, Степан. Пойти, помочь – и узнать. А дальше – решай сам. Если решишь, что беда невелика, то пусть все идет своим чередом. Если же нет – думай…

«А чего тут думать!» – хотел по привычке произнести Степа, но осекся.

– Ты должен решить сам. Это важно. И прежде всего – для тебя.

– Это для всего народа важно! – возразил Косухин, почувствовав в речи собеседника нотки интеллигентского индивидуализма.

– Отчего ты говоришь от имени народа? – поинтересовался незнакомец, и в голосе его прозвучало то ли осуждение, то ли насмешка.

– Ну… я воюю за него, – нашелся Степа. – А ежели надо – и голову положу…

– Не ты один…

Сказано это было настолько веско, хотя и самым спокойным тоном, что Косухин сник. Человек минуту помолчал, а затем повторил:

– Истинно говорю тебе: это важно для тебя самого.

Степу так и тянуло почесать затылок, что обычно сопутствовало размышлению, но он сдержался, ограничившись тем, что потер лоб. И тут он сообразил, что незнакомец, чьи дрова они жгли и в чьем убежище отдыхали, вероятно голоден.

– Вы… эта… – начал он. – Поужинаем, а то вы…

– Ты поделился со мной огнем, – улыбнулся гость. – Иногда это важнее, чем преломить хлеб. Я не голоден, Степан…

Он замолчал. В голове у Косухина творилось нечто совершенно невразумительное, но гость уже уходил.

– Мы поговорили обо всем, Степан. Обо всем – кроме одного. За труды положена награда. Чего хочешь ты?

– Я? – поразился Косухин. Награды он был согласен получать лишь от имени трудового народа.

– За все положена награда, – твердо повторил незнакомец. – Все имеет свою цену.

– Это у вас имеет! – огрызнулся Степа, вспомнив все свое недовольство от уроков Закона Божьего в заводской школе. – Это у вас за чечевичную похлебку чего-то там отдают…

– У нас? – искренне удивился гость.

– Ну-у… – Я к тому, что мне не надо…

– Подумай, Степан…

– А, ладно! – решился Косухин. – Там, у старика, что нас прятал, дверь есть. Интересно было бы туда заглянуть. Только чтоб обратно вернуться!

– Не ведаешь, о чем просишь, – покачал головой незнакомец. – Но да будет так… Прощай, и если будет невмоготу, проси помощи – тебе помогут.

– У кого?

– Ты просил помощи возле тела Ирмана. Просил, когда падал самолет. Тебе помогли…

Косухину стало жарко. «Откуда?» – мелькнуло в голове, и вдруг его охватило странное чувство, похожее на стыд.

– Я… ну, в общем, в Бога не верю…

– Не лукавь сам с собою, Степан. Мы еще увидимся… Прощай…

Степа, все еще пораженный, едва кивнул в ответ, почему-то ожидая, что его гость исчезнет в столбе пламени или воспарит в небо. Но незнакомец, секунду постояв на пороге, быстрым шагом направился куда-то вправо, как раз туда, где лежала тропинка на Шекар-Гомп. И почти тут же звезды стали гаснуть, а из налетевшей тучи пошел густой пушистый снег…

– Что, уже утро?

Арцеулов выбрался из-под тулупа, недоуменно глядя то на Степана, то на розовеющее небо.

– Кажись… – вяло ответил Косухин. Он и сам не заметил, как просидел остаток ночи, ни о чем не думая и глядя на медленно падавший снег. Под самое утро снег перестал. И почти сразу же начало светать. Площадка перед пещерой стала гладкой и ровной, снег скрыл тропинку, протоптанную вечером и следы ночного гостя, уходящие к ручью.

– Почему вы меня не разбудили? – Арцеулов был явно недоволен. Высыпаться за чужой счет он не считал возможным.

– Спать не хотелось, – столь же вяло ответствовал Степа. – Ты лучше, Ростислав, кипятку сообрази… Пора идти.

Капитан хотел по привычке вступить в перепалку, но поглядел на Степу и решил не встревать. Он с удовольствием умылся снегом и стал разводить огонь, сожалея, что в подаренном мешке не оказалось немного чайной заварки…

…Тропу нашли сразу. Она тянулась вдоль ручья, прижимаясь к отвесной черной стене, поднимающейся сколько было глаз вверх на невероятную высоту. Ручей – или небольшая речка – протекал в глубокой узкой расщелине, а тропа тянулась как раз между ним и стеною. Она была неширокой – едва ли больше полутора метров, и вдобавок завалена снегом. В общем, идти было трудно, да и опасно, зато можно не бояться потерять дорогу, к тому же тропа вела точно на юг.

Степа взвалил мешок с продуктами на плечи и уверенно пошел вперед, протаптывая тропинку. На протесты Арцеулова он обозвал его контуженным, а на повторные призывы предложил меняться через каждый час. С этим и двинулись, Косухин шел не быстро, но уверенно, оставляя после себя ровный след. Снег был достаточно глубоким, но не твердым, вдобавок потеплело, и даже косухинская шинель вполне защищала от холода. Гора прикрывала от ветра, было совершенно тихо, лишь шумела речушка, да изредка откуда-то издали доносились отзвуки похожие на разрывы снарядов. Впрочем, Арцеулов, кое-что читавший о горах, сразу же предположил, что это дальнее эхо лавин, падавших с вершин в ущелья. По просьбе Косухина он кратко объяснил, что такое лавина, после чего Степа стал время от времени не без опаски поглядывать вверх.

Разговаривали мало, больше молчали, тем более говорить, двигаясь гуськом по узкой тропе, не особо удобно. Арцеулов, старясь вступать след в след, думал, где доведется ночевать следующую ночь, за сколько дней удастся дойти до Шекар-Гомпа и как действовать дальше, имея лишь по короткому ножу, годному только для открывания консервов. Арцеулов начал понимать, что эта затея может выйти весьма трудной. Ему очень захотелось, чтобы здесь оказались те, кого он оставил еще весной 19-го – друзья по Ледяному походу, с которыми они шли по такому же снегу, поддерживая друг друга, волоча казавшиеся такими тяжелыми винтовки и подсумки с патронами. Ростислав вспомнил спокойного, всегда собранного и решительного капитана Корфа – их ротного, фронтового разведчика с двумя Аннами и Владимиром, всегда веселого и отважного Андрея Орловского и давнего, еще с семнадцатого года, приятеля – князя Ухтомского. Арцеулов подумал, что вместе с Виктором Ухтомским он взял бы Шекар-Гомп играючи. Во всяком случае, это едва ли труднее, чем то, что приходилось делать между Ростовом и Екатеринодаром.

Капитан усмехнулся, вспомнив, как на ночевке в Усть-Лабинской, после трех дней тяжелых боев с бригадой балтийских моряков, они отсыпались, а затем откуда-то появилась гитара, и его заставили играть всю ночь. Тогда, под утро, он написал, вернее сымпровизировал песню, где главным героем выступал Андрей Орловский, который в ту ночь был почему-то неожиданно мрачен и неразговорчив. «Не падайте духом, поручик Орловский…» Позже эту песню пели другие, и вместо Орловского часто выступали иные персонажи, особенно если фамилия вкладывалась в строку. Почему-то чаще всего упоминали Ухтомского – Виктор, аристократ чистых кровей, неистово храбрый и ненормально честный был всеобщим любимцем…

Ростислав вновь усмехнулся, но на этот раз невесело. Прошло больше года, и Бог весть кто из них, его друзей по Ледяному анабазису, еще жив. Армии Деникина – Арцеулов узнал это перед самой нижнеудинской катастрофой – бежали к Новороссийску, спасти их могло лишь чудо, а чудеса на этой земле встречались все реже…

Последний раз Арцеулов брал в руки гитару в Омске, когда нашел Ксению, и они отмечали встречу на квартире у ее тетки. С тех пор, а особенно после Екатеринбургского госпиталя, играть было некогда и не для кого. Интересно, – мелькнула уже совершенно нелепая мысль, – играет ли краснопузый Степа на гитаре, или «товарищам» полагается лишь балалайка? Капитан с мстительным ехидством представил себе красного командира Косухина с балалайкой и всенепременно в лаптях. Картинка вышла на славу.

Степу заботило другое. Вначале он мысленно ругал последними словами тропу, которая оказалась не только узкой, но и неровной, вдобавок скользкой. Затем удалось войти в темп, дело пошло легче, и можно было задуматься о некоторых более абстрактных вещах. Косухин еще раз вспомнил свой разговор с ночным гостем и остался весьма недоволен.

Прежде всего он поступил не по-товарищески и не разбудил капитана. Теперь он даже не решался рассказать о ночном происшествии. Арцеулов может не поверить, а кроме того таинственный гость приходил именно к нему. Подумав, Косухин решил, что вел разговор неверно. Следовало, конечно, быть вежливым и благодарным, но зато по больше слушать и по меньше болтать. Собственные речи Степа обозвал «излияниями», а выходку насчет загадочной двери вообще счел неуместной. Этак его, железного большевика-ленинца, примут неизвестно за кого. Косухин вспомнил слова подзабытого товарища Чудова о собственной политической незрелости, оценив их куда более самокритично. И вообще, здесь, вероятно, нужен не он, а другой товарищ, куда более опытный и надежный. Косухин вспомнил давнего друга-приятеля еще по октябрю 17-го, Кольку Лунина, теперь, по слухам, комиссарившего где-то на юге. Тот, даром, что моложе Степы, точно сообразил бы, что к чему. Недаром Косухину, несмотря на орден и давний партийный стаж, никогда не поручали больше батальона, а Лунин, как говорили, уже комиссарил в дивизии. Степа вздохнул, выбросив пораженческие мысли из головы. Николаю сейчас тоже, небось, нелегко на деникинских фронтах!

Часа через полтора Арцеулов после нескольких напоминаний все-таки добился права перейти в авангард. И тут же пожалел – идти первым оказалось куда труднее. Сразу же заныли ноги, а в затылке начал пульсировать маленький, но неприятный очажок боли. Конечно, Ростислав не подал и виду, но когда, наконец, два часа истекли, занял свое прежнее место с тайным удовольствием. Это путешествие было явно не по его силам.

После полудня остановились под большим каменным «козырьком», нависающим над тропой и наскоро перекусили вареным рисом, запив скудный обед глотком спирта из фляги. На этот раз спирт почему-то подействовал плохо, особенно на капитана. Боль сразу же усилилась, выросла, весь затылок, казалось, онемел.

Под вечер оба устали, причем Ростислав еле волок ставшие невероятно тяжелыми ноги. За несколько часов оба не сказали ни слова – не было сил. Тропа начала карабкаться на подъем, и идти стало еще труднее. Поэтому при первых же признаках ранних сумерек было решено искать ночлег. Искать приходилось тут же, на тропе, поскольку ни вправо, где шумела речка, ни влево, где тянулся обрыв, свернуть было нельзя. Время шло, а ничего подходящего не встречалось. Наконец, когда уже почти стемнело, шедший первым Косухин заметил слева в черной скале большую расщелину. Она была высокой, но очень узкой. С трудом удалось устроиться обоим, и то не лежа, а полусидя. Дров не было и в помине, поэтому о костре не приходилось и думать. Поужинали все тем же рисом и холодной тушенкой, запили спиртом, и сразу же потянуло на сон. Но Степа, несмотря на то, что глаза уже слипались, настоял на том, чтобы заняться повязкой.