Текст книги "Овернский клирик"

Автор книги: Андрей Валентинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

IV.

Я зажег несколько дрянных сальных свечей, позаимствованных у отца Жеака, и потер уставшие за день глаза. К сожалению, настой, обычно помогавший в таких случаях, остался в моей келье в Сен-Дени. Ансельм, свежий и бодрый, водил стилосом по восковой табличке, заканчивая черновик допроса. Поработали мы на совесть – за два дня удалось опросить практически всех, кто имел отношение к Жанне де Гарр и к странным событиям, которые происходили в Артигате. Таких набралось несколько десятков, начиная от Армана де Пуаньяка и стариков де Гарр и кончая соседями и просто любопытными. К счастью, мы не вели официальное расследование и могли не фиксировать каждое показание. Впрочем, записей все равно набралось несколько свитков и еще с полдюжины табличек, позаимствованных все у того же отца Жеака.

– Устал, – сообщил я, решив, что о деле покойной де Гарр я сегодня не скажу больше ни слова. – Интересно, где сейчас брат Петр?

Нормандца, плохо знакомого с латинской грамотой, я в первый же день отпустил бродить по Артигату, что он с великим прилежанием и выполнял.

– Днем видел его возле церкви, – отозвался Ансельм, откладывая табличку.

– Это хорошо…

– Он беседовал с одной духовной дочерью. Весьма милой.

– А это – нехорошо, – рассудил я. – Особенно нехорошо, брат Ансельм, что вы не смогли сохранить сие в тайне от меня.

– А меня учили, что доносить – первая обязанность монаха, – хмыкнул итальянец. – К тому же вид у брата Петра был самый благочестивый, и смотрел он не на ее румяные щечки, а на носки собственных башмаков, как и надлежит брату-бенедиктинцу.

Я еле удержался, чтобы не запустить в Ансельма свитком. Паршивец взял за правило глумиться – и добро бы еще только надо мной, смиренным братом.

– Я тоже устал, – итальянец принялся массировать кисть. – В этой лачуге даже днем темно. Как они живут в таких норах?

Дом, который выделил нам староста, вовсе не считался в Артигате норой, но у Ансельма было свое мнение на этот счет.

– А еще больше, отец Гильом, меня утомили эти вилланы. С тем же успехом мы могли расспрашивать их овец!

– Меньше гордыни, мессир белокрылый аист, – не выдержал я. – Они – такие же создания Божьи…

– Коих создал Творец на пятый день[33]33
  На пятый день Господь создал животных.


[Закрыть], – кивнул Ансельм.

– Брат мой, – вздохнул я. – Надеюсь, вы имели в виду овец.

Парень был не прав. Точнее, прав лишь частично. Обитатели Артигата не спешили с нами откровенничать. Но дело, конечно, не в их умственных способностях, на что намекал зазнайка-итальянец. Я понимал этих людей – следствие тянулось несколько месяцев, и они уже устали отвечать на бесконечные расспросы. Впрочем, иного я не ждал. Не удивило и то, что показания почти дословно совпадали с тем, что я нашел в свитках, переданных викарием. Жители Артигата обладали разумной осторожностью. Правда, я имел возможность задать те вопросы, которые следствие почему-то обходило…

– Пора бы брату Петру вернуться, – заметил Ансельм. – А то без ужина останемся.

– Брат мой, – ласково улыбнулся я. – Ужин сегодня приготовите вы. Котелок стоит около двери, могу также показать, где находится печь.

– Как? – возмутился он. – Я же вчера…

– Смирение, смирение, брат бой! Иначе нам придется вкушать сухари, окропляя их слезами раскаяния.

Ансельм негромко произнес нечто весьма выразительное на «ланго си» и поплелся за котелком. Я сделал вид, что не услышал, решив, что наутро отправлю его колоть дрова.

Пока Ансельм с мрачным видом чистил овощи, я еще раз просмотрел свои заметки. Да, нам постарались не сказать ничего нового. Но даже когда повторяешь свой рассказ с точностью до слова, все равно всплывает что-то неожиданное.

– А вы заметили, отец Гильом, как они стараются ничего не говорить о д'Эконсбефе? – внезапно спросил Ансельм, бросая в котелок огромную луковицу.

– Заметил, – согласился я. – Но, ей-богу, давайте не сейчас!

Итальянец кивнул и направился за водой. Я решил, что был уже достаточно суров и принялся разводить огонь. Вскоре котелок водрузили на печку, и я занялся хлебом.

Припасы нам выдавал староста. К сожалению, кроме овощей и мяса, в Артигате ничего не оказалось. Рыба, о которой писал добросовестный брат Умберто, в последние недели отчего-то упорно не желала попадать в сети. Увы, мясо вкушать мы не могли, а посему ограничивались овощной похлебкой, успевшей за два дня смертельно надоесть. Впрочем, мы тоже явно надоели местным овцеводам. Они, конечно, не возмущались, но понять их чувства было легко.

– Кого они так боятся? – не выдержал я. – Епископа? Д'Эконсбефа?

– А может, они просто боятся, – пожал плечами итальянец. – Эти крестьяне ненавидят всех – и всех боятся, от священника до стражника.

– И не без оснований, брат Ансельм. Ладно… – Я понял, что поговорить все равно придется. – Пока идет творение похлебки…

– А кто-то кого-то когда-то упрекал в богохульстве, – ввернул итальянец.

– Дрова, – вздохнул я. – Та поленница, что у порога, и вторая – у сарая… Так вот пока идет… гм-м… пока похлебка варится, давай-ка подумаем, что мы узнали нового.

– То, что в гробу лежит не Жанна де Гарр. Значит, это была действительно самозванка. И вдова де Пио, как ни странно, в самом деле ведьма.

– По поводу первого согласен, – кивнул я. – Это – не Жанна де Гарр, и подмена произошла именно тогда, когда некая девица пришла в Артигат под видом исчезнувшей дочери достойного поселянина Санкси де Гарра.

– Некая черноволосая, – уточнил Ансельм.

– Некая черноволосая. А по поводу ведьмы… Брат Ансельм, мы, кажется, с тобой оба не очень верим в ведьм!

– Как и написано в каноне «Епископы».

– Да. Но если они и существуют… Над самозванкой много раз совершались церковные таинства, она исповедовалась, причащалась, над нею был проведен обряд очищения… Плохого же вы мнения о нашей Святой Католической Церкви! Какая-то деревенская ведьма оказалась сильнее церковных таинств.

– Но не сильнее добродетельного отца Гильома из Сен-Дени.

Я поглядел на парня – он был серьезен.

– Не знаю, – честно признался я. – Не знаю и объяснить не могу. Амулетов не ношу, цветки папоротника не собираю и порой пропускаю как всенощные, так и утрени. К тому же вкушаю мясо. Иногда.

– Святых в родне не было? – невинно поинтересовался Ансельм.

– Не было. Брат Ансельм, а если серьезно?

– Серьезно? – итальянец пожал плечами. – Если серьезно, то последуем совету Секста Эмпирика и воздержимся от суждения. Примем как данность – вам удалось увидеть то, что недоступно остальным.

Меня так и тянуло рассказать о том, что случилось возле дворца архиепископа Тулузского, но что-то сдерживало. Пусть Ансельм пока думает, что это – какая-то случайность.

– Теперь второе, – продолжал он. – Вежливый сеньор д'Эконсбеф изволил подшутить над суеверными вилланами. Однако, мы этого демона имели счастье лицезреть.

Я кивнул.

– Значит, логично предположить, что и в тот раз сей демон выполнял приказ тех, кому не по душе наш приезд. Признаться, раньше я думал иначе…

Вспомнился странный, нервный смех, меч в его руке… «Он за мной!».

– У епископа Памье нет ручного медведя, – напомнил я слова д'Эконсбефа. – Зато у кого-то имеется ручной демон.

– Который, однако, испугался вас… Или вашего креста, – задумчиво проговорил Ансельм.

– Или молитв брата Петра, что столь же логично. Ну, а по поводу того, что нам рассказали?

Итальянец задумался:

– Ну… Все подтверждают, что после своего возвращения Жанна вела себя странно, перестала общаться с подругами, не любила вспоминать прошлое… Но мы уже знаем, в чем дело.

– Да, – согласился я. – Знаем. И теперь, брат Ансельм, меня интересует не черноволосая самозванка, а сестра Цецилия из Милана.

Поймав удивленный взгляд Ансельма, я попытался сформулировать то, что уже давно приходило на ум.

– Если верить материалам следствия, взор жителей Памье помутила вдова де Пио, и они признали сестру Цецилию за настоящую Жанну. Эта же злокозненная вдова помутила разум самой сестры Цецилии. Но вспомните, брат Ансельм! Сестра Цецилия в Артигат не приезжала. В Памье были родители Жанны, де Пуаньяк и несколько соседей. Со всеми ними мы встречались. И что они нам сказали?

– То же, что и на следствии, – пожал плечами Ансельм.

– Не совсем. Я даже кое-что записал. Все – вернее, почти все – говорили, что сестра Цецилия действительно похожа на Жанну, какой та была до замужества. После рождения ребенка женщины часто меняются, а сестра Цецилия напоминала им прежнюю де Гарр. Напоминала! Рыжие волосы, веснушки… Единственным человеком, который сразу же признал сестру Цецилию, был…

– Де Пуаньяк, – кивнул итальянец. – Поэтому сестре Цецилии и поверили. Уж он-то должен знать! Муж – то есть в данном случае бывший жених – подтвердил, остальные сказали, что похожа.

– Да. Любопытно, правда? После де Пуаньяк от своих показаний отказался, объяснив, естественно, все это ведьмиными кознями. Но тогда-то он ее признал! Причем единственный! Отец Жанны сомневался, мать тоже, а он…

– По-моему, похлебка готова, – задумчиво проговорил Ансельм. – И видит Святой Бенедикт, я не намерен ждать брата Петра…

Подумав, я рассудил, что он прав. Наш нормандец в этот вечер гулял излишне долго. Мы достали ложки и уже намеревались приступить с молитвой к нашей скромной трапезе, как за дверью послышались шаги. Скрипнули несмазанные петли.

– А чего? Уже ужинать? – Пьер недоуменно поглядел на котелок, затем на нас и вздохнул. – А я думать…

– Ты, брат Петр, не думать, – Ансельм зачерпнул похлебку, попробовал и хмыкнул. – Могло быть хуже… Ты, брат Петр, иди дрова рубить. Чтобы больше не опаздывать.

– Брат Ансельм, не лишайте себя удовольствия, – возразил я. – Дровами займетесь сами, а брат Петр сейчас прочитает нам «Верую» – вслух и без ошибок.

Нормандец вздохнул и подчинился. Впрочем, «Верую» он знал теперь твердо, и вскоре мы вовсю работали ложками. Но, странное дело, Пьер почти не ел и вообще выглядел как-то странно. Наконец, когда в котелке оставалась еще половина, он отложил ложку в сторону.

– Брат Петр, что-нибудь случилось? – встревожился я.

– Ну… – нормандец почесал затылок. – Я ходил… Я разговаривал…

– По-басконски, – не преминул ввернуть Ансельм.

– Да по-всякому… Слушать… Они мне вначале не верить… не верили. Боялись. Они чужаков боятся. Но я про деревню с ними говорить, про овец говорить…

Ансельм хмыкнул, а я одобрительно кивнул. Конечно, хитрость брата Петра в рогоже, но… ничего тоже.

– Они Жанну жалеть. Мальчонку жалеть. Де Пуаньяка ругать. Сильно ругать. Он виноват, считать.

– Брат Петр! – не выдержал я. – Повнимательнее!

– Они… считают… его… виноватым, – сосредоточился он. – Вдову Пио не очень ругают. Я был, где ее дом стоять.

Мы с Ансельмом тоже сходили на пепелище. Борцы с нечистью сожгли не только дом, но и все дворовые постройки и даже забор. В центре огромного черного пятна был вбит грубо сколоченный крест.

– Демона боятся. Они его видеть… видели. Такого, как мы видели. В горах ходит. В лесу ходит. Возле деревни ходит.

– Давно? – осведомился Ансельм.

Пьер задумался:

– Я спрашивать. Отвечать так: давно-давно демоны здесь жили-были. Потом пропали. А лет… Двадцать… Нет, больше… В тот год, когда большая саранча быть, он снова появился. Сперва маленький. Потом вырасти…

– Первый раз слышу, чтобы демоны росли, – Ансельм удивленно покачал головой. – Хотя, должны же они когда-нибудь быть, г-м-м, демонятами.

Трудно сказать, говорил ли он всерьез. Меня заинтересовало другое.

– Саранча… Постойте! Мы тогда были в Аскалоне, к нам приехал один священник из Кастилии… Двадцать два года назад!

– Ого! – Ансельм тоже сообразил. – В тот год, когда в Артигат приехал Санкси де Гарр и…

– …И д'Эконсбеф, очевидно, батюшка нашего знакомого, получил Памье в ленное владение, – закончил я. – Итак, в один и тот же год в округе появляются крестьянин из Басконии, сеньор и демон…

– Малолетний демон, – уточнил итальянец. – Который рос-рос, вырос и начал безобразничать.

Я отложил ложку – есть расхотелось. Брат Петр, сам того не желая, ухватил главное. Следствие, равно как и сгинувший брат Умберто, допустили одну и ту же ошибку – вели расследование с исчезновения Жанны де Гарр. А эта история началась значительно раньше – с приезда в Артигат ее отца. А может, и еще раньше. Вдова Пио заявила, что много лет служила д'Эконсбефу. Где? Когда? Во всяком случае, не здесь.

– Отец Гильом!

Я оторвался от размышлений и поглядел на Пьера не без удивления – до того у нормандца был необычный вид.

– Отец Гильом, нам надо выходить… Нам надо поговорить.

Его лицо дернулось, и я внезапно сообразил, что Пьер мне подмигивает. Вернее, пытается. Многое же должно случиться, чтобы Пьер начал подмигивать! Поэтому я не стал спорить, и мы с нормандцем вышли во двор.

Там было темно – ночь в этих местах наступает быстро. Пьер оглянулся, затем еще раз и поманил меня к сараю.

– Я ходить… – зашептал он. – Я гулять… Я овцы смотреть… Я в лес заходить, где люди демона…

– Видели, – поспешно вставил я. – Видели, брат Петр.

– Видели. И там я встретить… Встретил…

– Демона? – этому бы я особо не удивился, но нормандец помотал головой и показал на дверь сарая.

– Он что, там?

Пьер не успел ответить. Старая рассохшаяся дверь скрипнула, и из темноты появился кто-то очень знакомый в плаще до пят и надвинутой на ухо шляпе.

– Добрый вечер, отец Гильом! – Анжела улыбнулась и сочувственно поглядела на Пьера, поспешившего опустить глаза. – Отец Петр, наверное, предпочел бы встретить нашего ночного знакомого.

– Теперь вы не брат Октавий, – констатировал я.

– Да. И этот плащ вместе с шляпой я тоже, увы, украла, но у чучела, что несколько смягчает мою вину.

– Это я украл, – вздохнув, признался нормандец. – Брат Октавий… То есть юница Анжела…

– …Была без плаща, – бодро закончила девушка. – На мне было трико, в котором я и убежала. Отец Гильом, я переночую здесь в сарае.

– Я приносить юнице Анжеле похлебку, – заявил Пьер. – Я ей оставлять…

Вот чем объясняется отсутствие аппетита у парня!

– Брат Петр! – вздохнул я. – Во-первых, не поднимайте своих грешных глаз от башмаков. Во-вторых, ступайте в дом. В-третьих, не споткнитесь. Боюсь, перед сном вам придется основательно изучить «Светильник».

Понаблюдав, как нормандец, приняв сокрушенный вид, направляется по направлению к столь полюбившейся ему книге Гонория Августодунского, я повернулся к Анжеле.

– Дочь моя…

– У меня не было выхода, отец Гильом, – на этот раз в ее голосе не было и тени смеха. – Там, куда я пришла, меня встретили скверно. Очень скверно… У меня нет ни одного медяка, я плохо знаю эти места. Вы один раз уже помогли мне…

Я задумался. Похоже, дочь Тино Жонглера считает меня очень добрым. Очень добрым и не очень умным.

– Я дам тебе немного денег, дочь моя. Этой ночью можешь остаться здесь, а наутро…

– Нет! – воскликнула она. – Отец Гильом, я ведь не знаю, куда идти!

Она не знает, куда идти! Однако той памятной ночью, после встречи с нашим мохнатым приятелем, она ушла – явно неплохо зная дорогу. Затем столь же безошибочно оказалась в Артигате и встретила Пьера. Или это тоже случайность?

– Хорошо, завтра подумаем, – я выглянул во двор. Послышался стук – кто-то захлопнул дверь дома. Я мысленно помянул царя Давида и всю кротость его, решив, что завтра же всерьез займусь воспитанием моих подопечных.

Как известно, дорога в ад вымощена подобными намерениями.

V.

Ночью мне вновь приснилась пустыня, но на этот раз солнце было в зените, над барханами плавала сизая, колышущаяся дымка, а я мчался на своем верном Пепле, догоняя бегущих в панике воинов в пестрых чалмах. На душе было легко и спокойно. Я снова молод, в моей руке – отцовский меч, сзади мчатся воины в развевающихся белых плащах с малиновыми крестами, а дома ждут Инесса и наш малыш. Ждут с победой – гвардия атабека удирает, и сейчас главное – не дать им укрыться за стенами Мосула. Их кони устали, копыта вязнут в песке, еще немного – и мы нагоним трусов…

Внезапно все меняется. Всадники в чалмах резко поворачивают. Полуденное солнце блестит на поднятых к зениту клинках. Звучит знакомое: «Ильялла-а-а!» Они не бежали – они лишь заманивали нас подальше от лагеря.

Ну, что ж…

Мы пришпориваем коней. «Овернь и де Ту!» – ору я что есть силы, и мой клич подхватывают воины в белых плащах. В уши ударяет конское ржание, звон клинков – мы схлестнулись, и сразу же все исчезает, кроме блеска кривых сабель. Я уклоняюсь, рублю наотмашь, снова уклоняюсь, кто-то падает с коня, снова слышится: «Ильялла-а-а!», и вдруг в глаза ударяет слепящее золото. Атабек все-таки нашел меня, и на его мальчишеском лице я вижу улыбку. Мерзавец смеется надо мной. Нет, он хохочет, и я слышу его дерзкий гортанный голос:

– Де Ту! Ты проиграл мне три партии в шахматы. Посмотрим, как ты будешь убегать! Говорят, у твоего Пепла на задней бабке белое пятно. Сейчас я его увижу!

Все это правда – про Пепла, а главное, я действительно проиграл ему три партии подряд, и этот мальчишка смеет издеваться надо мной, рыцарем, посвященным в Храме Гроба Господня!

Я молча ухмыляюсь в ответ, поудобнее перехватывая рукоять отцовского меча. Сейчас я разрублю его позолоченный шлем и вгоню смех глубоко в его сарацинскую глотку. Я поднимаю глаза – и меч замирает в руке. Имадеддин исчез. Вместо него я вижу другого мальчишку – в тех же богатых латах, в том же шлеме. Лицо незнакомое и, одновременно, очень похожее на кого-то, хорошо мне известного. Рука опускает меч. Мальчишка смотрит на меня знакомыми – очень знакомыми – глазами, и я понимаю…

Я понимаю, что проснулся в полной тишине. Ансельм спит тихо, но храп достойного брата Петра слышен издалека. Прежде чем встать, я несколько мгновений лежал, прислушиваясь. В доме пусто. Это подтвердила свеча, которую я не без труда нашел на столе. Итак, достойные братья решили воспользоваться сном своего строгого наставника. Как именно, я уже догадался.

Дверь сарая оказалась приоткрытой, и я сразу же услышал чей-то голос. В первый миг я никак не мог сообразить, но затем понял. Брат Ансельм! Но говорил он – точнее читал – не на привычной мягкой латыни, а на безупречном «ланг д'ок», слегка грассируя и налегая, как это делают провансальцы, на звук «а»:

– Боярышник листвой в саду поник, где донна с другом ловят каждый миг: вот-вот рожка раздастся первый клик! Увы, рассвет, ты слишком поспешил…

– Ах, если б ночь Господь навеки дал, – тут же вступил звенящий голос Анжелы. – И милый мой меня не покидал. И страж забыл свой утренний сигнал. Увы, рассвет, ты слишком поспешил…

Подслушивать, что бы ни говорил паршивец Ансельм, грех, но жаль прерывать такое. Тем временем девушка замолчала, и вновь послышался голос итальянца:

– Красавица прелестна и мила и нежною любовью расцвела, но бедная, она невесела, – увы, рассвет, ты слишком поспешил!

Молчание… Я решил, что пора наводить порядок, но тут вновь заговорил Ансельм, на этот раз на привычной латыни:

– Эта альба не из лучших, но вы хорошо читали, дочь моя.

– Вы тоже, отец, – теперь в голосе Анжелы слышалась насмешка. – Вы бы вполне могли выступать вместе с жонглерами.

– Ну конечно! Видишь, брат Петр, до чего мы дожили? Благородные альбы читаются оборванцами на площадях!

– А вам не кажется, отец, что вы меня оскорбляете? – на этот раз девушка не шутила.

– Я уже говорил как-то: вы очень красивы, донна, – столь же серьезно ответил итальянец. – Ваш голос чист и благозвучен, сами вы смелы и отважны. Но вы – жонглерка. Я не судья вам, но если б имел право судить…

– То отправили бы меня в монастырь до Страшного Суда!

– Брат! Дочь моя! – послышался растерянный голос Пьера. – Ну что вы ссорить!..

Я мысленно призвал на помощь Святого Бенедикта и переступил порог. Огонь свечи сделал тайное явным: пустой котелок посредине, три фигуры – две в белых плащах, одна – в темном. Лицо Анжелы все еще хранило следы обиды, Ансельм казался невозмутимым, а нормандец – слегка испуганным.

– Мир вам, дети мои, – вздохнул я. – Сейчас отлучить вас от Святой Католической Церкви или чуть погодя?

– И ввергнуть в геенну огненную, – печально отозвался Пьер. – Где быть крик, вопль и скрежет зубный…

– Зубовный, – я покачал головой. – Вы безнадежны, брат Петр! Итак, не слышу мольбы о пощаде.

– Пощадите, отец Гильом! – тут же забубнил Пьер. – Ибо не делать я ничего грешного, а лишь относить сей юнице ужин, дабы не помереть ей с голода.

– Пощадите, пречестной отче! – в тон ему загнусил Ансельм. – Ибо пришел я в хлев сей, дабы не оставлять брата Петра наедине с юницей, как и велит устав Святого Бенедикта. И не возжигали мы огня, дабы не видеть ее лика – как опять же велит наш устав!

– А меня и щадить не надо, – достаточно нагло заметила юница. – Если монахам нельзя общаться с девицами, то девицам общаться с монахами никто не запрещает.

– Отлучу, – решил я. – Отторгну негодные члены от тела церковного…

– …Как паршивых овец от стада, – подхватил Ансельм. – А что, отец Гильом, вы можете.

Я присел рядом с молчаливо сопящим Пьером, в очередной раз прикидывая, как бы на моем месте поступил Святой Бенедикт. Ничего путного в голову не приходило.

– А речи мы вели невинные, – продолжал наглец Ансельм, – даже душеполезные, ибо говорили о преимуществах любви духовной над любовью плотской. И как пример злопагубности последней, читали альбу, которую вы, отец Гильом, вероятно, слышали, стоя за дверью.

– Ага, – подхватил нормандец. – Мы это… душеполезно разговаривать!

– Кыш! – не выдержал я. – Бегом! И смотрите – кого поймаю, ей-богу, придушу!

Братьев как ветром сдуло. Анжела улыбнулась и, как ни в чем не бывало, пожелала спокойной ночи.

…Брат Петр уже вовсю похрапывал. Я отозвал Ансельма в сторону и кивнул на скамью. Итальянец пожал плечами:

– Не надо, отец Гильом. Сейчас вы скажете, что я – человек еще молодой, а в моем возрасте мирские соблазны особенно пагубны. И что я не должен потакать не только своим слабостям, но и слабостям таких смиренных братьев, как наш брат Петр. И что чтение стихов о любви – недостойное занятие для брата-бенедиктинца…

– Ну-ну, – вставил я. – Продолжай.

– Продолжаю, – Ансельм помолчал мгновенье. – А если серьезно, то я действительно не хотел отпускать брата Петра одного к этой юнице. И не потому, что они могли предаться блуду прямо в стойле…

– Постыдитесь, брат! – не выдержал я.

– Стыжусь… Я опасался иного. Знаете, о чем она начала расспрашивать, не успев даже отведать похлебки?

Он замолчал, предвкушая эффект, но я понял, что знаю ответ.

– О деле Жанны де Гарр.

– Да! Ее весьма интересовало, что мы здесь делаем – притворяться сия юница не слишком умеет. Ей, конечно, известно, зачем мы пришли в Артигат.

– И она сама оказалась здесь не случайно.

– Конечно! И встретила первым именно смиренного брата Петра. Надеюсь, он не успел ей рассказать что-нибудь важное. Пришлось заговорить о трубадурах и альбах… Какая она все-таки дрянь!

– Брат Ансельм! – не выдержал я.

– А как это еще можно назвать? Она просит помощи, просит защиты, а сама…

– Лазутчица, – подсказал я. – Да, похоже на то… Знаешь, брат Ансельм, ты сейчас почему-то напомнил мне Его Высокопреосвященство Джованни Орсини. Он такой же горячий.

Парня передернуло. Лицо исказилось гримасой, губы скривились:

– Нет! То есть… Почему?

– Мы с ним были знакомы заочно, но меня сразу же поразили его горячность и безапелляционность. Ведь он, по-моему, не такой уж и злой человек – бывают кардиналы и похуже. Но когда его понесет… Знаешь, брат Ансельм, Сен-Дени научил меня многому, в том числе ставить себя на место другого – даже злейшего врага. Ты считаешь эту девушку лазутчицей, которая ест наш хлеб и предает нас. А кто-то, вероятно, считает нас соглядатаями, которые пришли отбирать жертвы для костра. Может, Анжела думает, что обманывает палачей.

– Но вы же…

– Я? Я – нет. Да и ты, кажется, не жаждешь подкладывать хворост. Но нас послал Его Высокопреосвященство, а его как раз понесло… Что о нас думают эти крестьяне? Кем нас считает д'Эконсбеф? И, кстати, «чистые» братья тоже.

После моей встречи с братом Пайсом мы ни разу не заговаривали с Ансельмом о катарах. Я все не решался – и, наверное, зря.

– «Чистые» братья, – медленно проговорил Ансельм, – хорошо знают, кто такой отец Гильом. Они читали его книгу. Они следят за его спором с монсеньором Орсини и отцом Петром Ломбардским. Они знают, что он не собирается подкладывать хворост. Они готовы помочь, но не знают – как. Дело де Гарр для них – такая же загадка.

– О чем я уже слыхал от уважаемого брата Пайса, – кивнул я. – В любом случае, не будем судить строго… Правда, это не значит, что мы обязаны рассказывать Анжеле о наших успехах…

– …И неудачах, – Ансельм задумался. – Тогда… Отец Гильом, мы не говорили брату Петру о наших выводах. Не будем говорить и дальше.

Плохо. Очень плохо! Хуже нет, когда братья начинают подозревать друг друга. В предательстве, в глупости – все равно.

– Брат Ансельм! Хочу сообщить вам, что знаю брата Петра много лет. Более того, верю ему. Могу даже сказать, что в любой момент доверю ему свою жизнь…

– Я тоже, – Ансельм оставался невозмутим. – Вы доверите ему свою жизнь, но не дадите читать Абеляра. Вы ведь знаете, у меня в келье хранится Абеляр! Вам, конечно, донесли, и отцу Сугерию тоже. Но мне его читать можно. Почему?

– Потому что ты умный мальчик, брат Ансельм.

– Пусть так, – «мальчика» он проглотил на удивление спокойно. – Но представляю, что будет, когда Абеляра начнет читать брат Петр!

Я тоже представил, и мне стало дурно.

– Дело Жанны де Гарр – не просто история о деревенской ведьме и пропавшей девушке.

В чем-то парень был прав. И пока я сам не разобрался, брату Петру лучше не знать кое-каких деталей. Анжеле – тем более.

– Тогда завтра ему опять придется изучать местных овец, – решил я. – И да не искусит его некая совсем не смиренная овца, приблудившаяся к нашему стаду. Мы же, брат Ансельм, направим свои стопы туда, где нам следовало побывать в первый же день.

– В церковь? – с явно неуместной насмешкой поинтересовался итальянец.

– Нет. В дом Санкси де Гарра.