Текст книги "Когорта"

Автор книги: Андрей Валентинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Да, – отрешенно кивнул князь, – мы будем в Столице.

Один концентрационный лагерь – в Лужниках, второй – на Ходынке. Публичные казни на Тверской…

– А-а! – понял Плотников. – Вас знакомили со Специальной программой?..

– Из соседних сел уже взяты заложники, в пяти верстах строится лагерь для неблагонадежных. Там даже крематорий будет!.. Чем же мы лучше большевиков?

– Тем, что мы – не большевики! – отрезал Мик. – Ваши прежние вожди слишком либеральничали. Сунем в топку сотню-другую коммуняк – и порядок на сто лет вперед! Кстати, в Омске, у адмирала, с нами полностью согласны.

Ухтомский побледнел и медленно встал.

– Год назад мы спорили, допустимо ли расстреливать пленных. Многие были против. Даже у войны есть законы, Михаил! А теперь мы сжигаем целые города и строим свой ГУЛАГ – так, кажется, у вас это называлось? Что же будет, когда мы победим?

– Порядок! – Плотников тоже встал. – Лет на десять запретим всяких социалистов с демократами, чтобы выросло новое поколение. Знаете, Виктор, я сам почти диссидент, насмотрелся на всякие митинги с пикетами. И… И хватит об этом, хорошо?

– Так точно, ваше высокоблагородие! – вздохнул Ухтомский.

– Да не обижайтесь, Виктор, – поморщился Мик. – Еще не хватало нам погрызться из-за прав человека!.. Кстати, вам привет от Келюса… от Лунина. Он о вас очень беспокоится, теперь вижу, что не зря. Да садитесь вы!..

– Спасибо. – Штабс-капитан неуверенно взялся за спинку стула, но так и не присел. – Как там Николай Андреевич?

Когда они распрощались, на пороге возник адъютант. Мик обреченно вздохнул – его ждал еще один посетитель.

Этот полный краснолицый человек мало походил на офицера. Форма сидела на нем как-то криво, да и весь вид не внушал особого доверия. Однако при виде гостя Плотников поспешил встать. Перед ним был начальник контрразведки ударной группы.

– Здравия желаю, ваше высокоблагородие! – соблюдая старомодный этикет, поздоровался гость, хотя сам был подполковником и имел полное право обращаться к Мику по званию. – Не смел бы вас беспокоить в этот поздний час, если бы не служба-с…

Плотников вопросительно поглядел на контрразведчика. Тот сделал значительное лицо, при этом щеки еще более раздулись, а глаза превратились в щелочки.

– Хотел бы доложить о некоторых особо любопытных пленных. Есть двое-с…

– Это не мое ведомство, – сухо ответил Мик. Он и раньше старался пресекать попытки контрразведчика знакомить его с делами, но тот прекрасно понимал, что значит докладывать об успехах офицерам вышестоящего штаба.

– Я бы и не смел беспокоить, если бы не ваш собственный приказ, господин полковник. Один из этих двоих – ваш. Ну, вы меня понимаете-с…

Плотникову уже несколько раз докладывали о поимке красных добровольцев из числа прибывших по Каналу института Тернема, но каждый раз это оказывалось недоразумением. Добровольцы в плен сдавались редко.

– Вчера взяли. – В голосе контрразведчика прозвенел азарт. – Вот-с!

Он протянул Плотникову маленький четырехугольный предмет. В неярком свете лампы Мик сразу же узнал карманный японский калькулятор.

– Хорошо, – вздохнул он, – пойдемте поглядим.

– Зачем ходить-с! – обрадовался подполковник. – Тут они. Ждут-с…

Через минуту конвой ввел пленного – высокого парня лет двадцати в гимнастерке с красными петлицами и нашивками ротного на рукаве. Синяки и взъерошенные волосы говорили о далеко не смирном нраве, руки были связаны за спиной, а на ногах вместо сапог белели портянки.

– Кожинов Александр Иванович, – доложил контрразведчик. – Говорит, что из крестьян-с. Хе-хе!

– Ваше? – поинтересовался Мик, указывая на калькулятор. Пленный пожал пледами.

– Мое. Считает бойко. А что?

– На Арбате купили?

– Не-а… Друг подарил, он его у этих… которые на таньках ездят, выменял.

– На танках, – автоматически поправил Плотников. Тот никак не отреагировал, но Мик заметил короткий взгляд, брошенный на него исподлобья.

– Значит, из крестьян? – продолжал он, внимательно следя за выражением лица пленного.

– Псковские мы, – подтвердил Кожинов, – мобилизованные.

– Что, Сталин дал приказ? – усмехнулся Плотников, и по тому, как дернулось лицо пленного, понял, что не ошибся. – В общем, так, господин Кожинов, выбирайте. Или вы говорите правду и мы оставляем вас для обмена на наших добровольцев. Или, – он покосился на контрразведчика, – мы отправляем вас туда, где вас будут… допрашивать. Если вы действительно крестьянин, да еще мобилизованный, потеря невелика.

– Сволочь продажная! – Глаза парня блеснули ненавистью. – Такие, как ты. Союз развалили, армию продали. Не попался ты мне в Афгане!..

– А, кабульский герой! – зевнул Мик. – Вы не ошиблись, господин подполковник. Этого орла-интернационалиста отправьте в Харьков. Я доложу о вас.

Лицо контрразведчика просветлело.

– Наши с тобой разберутся, дерьмократ! – бросил Кожинов, когда конвой выводил его за дверь. Плотников, никак на это не отреагировав, хотел уже попрощаться с контрразведчиком, но тот многозначительно поглядел на дверь.

– Еще один. Важная птица-с!

– Я не орнитолог, – устало вздохнул Мик. – Тоже доброволец?

– Никак нет-с. Но птица крупная. Комиссар полка! Мы за ним давно охотились…

– Комиссары не по моей части, – решительно заявил Мик, торопясь закончить малоприятную встречу. Подполковник чуть не подпрыгнул от огорчения.

– Но это же сам комиссар Лунин! Сам комиссар Лунин, ваше высокоблагородие! Просто взгляните! Увидите командующего, сможете сказать: лицезрел самого-с. Зверь крупный!

– Вы же сказали – птица?

Знакомая фамилия привлекла внимание, но Плотников рассудил, что Луниных в России немногим меньше, чем Кузнецовых.

– Долго искали-с! – горячо задышал контрразведчик. – Он ведь, шельма, целый наш батальон сагитировал!

– Ладно, давайте!

Чтобы не выказать излишнего любопытства, Мик уткнулся в бумаги и поднял глаза, лишь когда покашливание подполковника подсказало, что пленный доставлен. Плотников без особой охоты отложил в сторону свежую оперативную сводку и похолодел. Перед ним стоял Келюс. Это было настолько невозможно, невероятно, что на мгновение Мик совсем растерялся и лишь затем сообразил, что видел приятеля не далее как три дня назад в Харькове. Но сходство было поразительным, разве что комиссар выглядел на несколько лет моложе Николая. Одет пленный был соответствующе – в рваную гимнастерку и старые галифе, на ногах не оказалось даже портянок.

– Чего смотришь, беляк? – Комиссар Лунин по-своему оценил интерес золотопогонника к своей персоне. – Большевика не видел?

И тут Плотников вспомнил то, что рассказывал ему Николай. Дед Келюса, будущий нарком и обитатель квартиры в Доме на Набережной! Неужели?

– Имя! Как вас зовут?

– Что, в провиантскую ведомость впишете? Николай Андреевич я.

Все сходилось. Комиссару полка Николаю Андреевичу Лунину сейчас, в 1920-м, было девятнадцать лет.

– Очень, очень опасный, – по-суфлерски зашептал контрразведчик. – Мы его завтра же… На центральной площади Орла!..

– Отставить!

Плотников и сам понимал, что грозит пленному, комиссару.

– Господин подполковник! Приказываю эту… птицу доставить в Харьков в мое распоряжение. Как поняли?

– Так точно-с! Всенепременно-с!

Мик прикинул, что в Харькове можно будет отправить комиссара Лунина в лагерь для рядовых, а затем тихо выпустить. Келюсу он решил пока ничего не говорить, дабы тот не наделал глупостей.

…Контрразведчик, откланявшись, отбыл восвояси, явно довольный результатами визита. О том, что пленный комиссар чем-то заинтересовал Генерального Инспектора, он решил сегодня же, не откладывая, сообщить в Харьков…

Часа через три вагон особоуполномочеиного прицепили к военному эшелону, направлявшемуся на юг. Этой ночью Мик смог наконец-то выспаться. Он спешил в Харьков, но по дороге пришлось сделать остановку в Белгороде. Телеграмма, полученная от командующего, предписывала полковнику Плотникову нанести визит в учебный центр. Впрочем, Мик сразу понял, что посещение курсов – лишь предлог.

Особоуполномоченный уже не в первый раз бывал в учебном центре, расположенном в здании городской гимназии. Поначалу Мика удивляли и забавляли юнкера и бравые подпоручики, разбиравшие затворы танковых пулеметов и портреты Государя с траурным крепом рядом со схемой турбинного двигателя. Занятия по огневой подготовке начинались с общей молитвы, а в учебный процесс, несмотря на уплотненное расписание, обязательно вводились часы Закона Божьего. Вскоре, однако, Плотников привык, тем более что под влиянием инструкторов и преподавателей слушатели быстро менялись. Закрутились первые, неизвестно откуда взявшиеся магнитофоны, юнкера под гитару пели об Афгане, а в одном из классов рядом с портретом Государя появилась цветная фотография Президента. На занятиях по военной истории изучали теперь не только суворовские походы, но и подробности трех ночей у Белого дома. Однажды Мик был вынужден прочесть на эту тему лекцию, что поначалу привело его в трепет. Но когда по мертвой тишине в зале Плотников понял, как его слушают, то осмелел и к концу лекции уже и сам почти поверил, что был рядом с Келюсом и Фролом у баррикады под моросящим летним дождем и поджигал «молотовским коктейлем» пахнущие соляркой боевые машины.

Плотников бегло обошел классы, минут двадцать побеседовал с начальником центра и полюбовался собственным портретом в комнате боевой славы. Мик красовался на фоне танка Т-74, и вид у бывшего студента Бауманки был чрезвычайно воинственный. Снимали еще в ноябре, в дни боев за Орел.

…В комнате отдыха Мик услышал необычный шум. Заглянув, он лишь покачал головой – господа офицеры и юнкера, отложив в сторону конспекты, смотрели по японскому видеомагнитофону боевик с Сильвестром Сталлоне.

Летчики обучались за городом, на территории бывшей помещичьей экономии, рядом со строящимся аэродромом. Мик без всякой охоты прикидывал, стоит ли туда ехать, когда маленькая записка, присланная с вестовым, внесла окончательную ясность. Плотников понял, зачем его вызвали в Белгород.

…Тот, кто его ждал, обставлял встречи чрезвычайно конспиративно. Они почти каждый день виделись в штабе командующего, однако там только здоровались, а разговоры происходили То на частной квартире в Харькове, то во время поездок особого уполномоченного. Для чего это делалось, Мик не особо понимал, но спрашивать не решался. На этот раз его ждали в небольшой комнате отеля с пыльной пальмой у зашторенного окна и потрескавшейся мебелью в стиле Людовика XV. Впрочем, ни Мика, ни его собеседника подобная провинциальная экзотика не смущала. – Благодарю вас, что откликнулись на просьбу о встрече, Михаил Николаевич…

Голос был тяжелым и немного тягучим.

– Да, конечно, конечно… – заспешил Плотников. – Это… из-за Тернема?

– Отчасти да. – Его собеседник говорил неспешно, обдумывая каждое слово. – Тернема не нашли, и положение становится серьезным. К счастью, он не ушел к красным, по последним данным, он где-то в Чехии… Итак, мы его прошляпили. Что предлагаете, Михаил Николаевич?

– Я… Не знаю… – растерялся Мик. – Тернем уничтожил чертежи, а скантр трогать нельзя.

– Да… Одно хорошо – у красных скантра нет. Управление Каналом находилось в Институте Тернема, а без «Ядра-7» они бессильны. Где установленыостальные скантры, вы представляете?

– У… – Мик хотел назвать фамилию Келюса, но сдержался. – У нас был документ. Часть скантров используется в армии, в системе ПВО и космических войсках, остальные – в научных центрах. Но там не было адресов…

– Адреса ничего бы не дали. После уничтожения «Ядра-7» остальные будут охраняться втройне. Но не это главное. Скантры, используемые для военных целей, для Канала слишком примитивны. А нам нужен настоящий, а не та времянка, что склепал Тернем. Если она выйдет из строя, Канал закроется как минимум на долгие годы.

Мик поежился. Как ни нравилось ему здесь, перспектива остаться в мире предков навсегда не прельщала.

– Есть еще одно обстоятельство. – Голос стал совсем тихим. – Если здесь Тернем все же перейдет к красным или там в Институте Тернема сумеют восстановить Канал… Представляете? Беда в том, что кроме «Ядра-7» существует еще нечто подобное. Вы в курсе?

– В Крыму, – кивнул Плотников. – В Филиале должен быть скантр, и очень мощный. Думаете его стырить… достать? Послышался негромкий смех.

– Остановимся на втором термине. Совершенно верно. И доставить его придется вам. Не уничтожить, Михаил Николаевич, учтите! Добыть целым – и доставить сюда. Это, конечно, опасно…

Мик вспомнил о погибшем Фроле, и ему стало не по себе. Те, кто охранял таинственный Крымский Филиал, наверняка знали о судьбе главного скантра.

– Но в вашем возрасте… Не обижайтесь, Михаил Николаевич, у вас прекрасный возраст! Так вот, в ваши годы стоит рискнуть. Станете спасителем Отечества – с соответствующими перспективами. Вы понимаете, кем вы можете здесь стать лет через десять? Итак, подумаем, что вам нужно для успеха. Что – и кто. Наверное, прежде всего господин Лунин? Кстати, как он там?

Собеседник предложил Мику сигарету, и тот в очередной раз подумал, кто снабжает этого таинственного человека американским «Ронхилом».

В Харьков Мик вернулся рано утром. Он некоторое время раздумывал, ехать ли на квартиру или сразу направиться по делам. Эта дилемма волновала его не случайно. Особому уполномоченному предоставили роскошную квартиру в доме на улице Рымарской, там же, где жил полковник Колтышев. Некоторое время спустя Плотников квартировал уже не один – к нему переселилась новая знакомая, Станислава Чарова, поэтесса из Петербурга, занесенная военным ветром на юг, Плотников познакомился с нею случайно, в офицерской компании, и через некоторое время не без удивления обнаружил, что девица прочно обосновалась у него в квартире. Станислава носила короткую стрижку, курила махорку и каждый день исписывала с дюжину страниц общей тетради. Мика она называла «мой полковник» и «лебедь белый», чем изрядно смущала бывшего студента. В свободное от общения с Миком время она сочиняла поэму о белом движении. Плотников, попытавшийся ознакомиться с уже написанными отрывками, был вынужден констатировать, что Вознесенский и Бродский по сравнению с Чаровой прозрачны, как стекло. Квартиру Станислава не убирала, а поскольку Мик все еще не решался завести денщика, его комнаты с каждым днем приобретали все более нежилой вид. В последнее время Плотников предпочитал ночевать в своем вагоне на станции и почаще бывать в командировках.

Мик, представив себе неумытую и нечесаную поэтессу, возлежащую на кровати в ночной рубашке и с «козьей ногой» в зубах, велел шоферу ехать на Окраинную.

Автомобиль спугнул гулявших по улице кур, а из-за деревянного забора послышался отчаянный собачий лай. Плотников улыбнулся – он уже был знаком с грозным Рябком. Взглянув на часы, он решил, что Келюс должен быть дома.

Лунина он нашел на кухне, колдующим над большой медной джезвой – настоящий бразильский кофе удалось купить у спекулянтов на Благовещенском рынке. При виде Мика Калюс радостно усмехнулся:

– Вовремя успел, сейчас закипать будет!

…Плотников был при полном параде. Форма из дорогой ткани сидела как влитая, погоны светились золотом, а на мундире пятнышком крови застыл знак дроздовцев, врученный ему при посещении знаменитой дивизии. Этим знаком Мик гордился более всего, хотя и понимал, что к славным подвигам Дроздовского, Туцевича и Тургула не имеет никакого отношения.

– У меня есть пара часов. – Плотников брезгливо стряхнул перчаткой невидимые пылинки со стула. – Решил вас вытащить в город. По-моему, дождя сегодня не будет… Вы ведь свободны, не служите пока?

Николай уже не в первый раз отметил, что Мик начинает разговаривать в прадедовской манере. Еще год назад он сказал бы «работаете».

– Тунеядствую, – охотно согласился Келюс, – объедаю, бином, Добровольческую армию. В принципе, могу прочитать в университете курс истории КПСС.

– Ага, – кивнул Мик, осторожно прихлебывая кофе. – Смешно… Да, вам передает привет Ухтомский. С ним все в порядке, только хандрит. Кстати, как вы и советовали, в ближайшие дни отзову его в Харьков.

– Это ты правильно.

Слова, сказанные Виктором два месяца назад, не выходили у Келюса из головы.

Покончив с кофе, они вышли во двор, спугнув грозного пса. Мик отпустил шофера, и молодые люди направились в сторону центра.

В это утро тучи над Харьковом поредели, на Сумской словно из-под земли появились гуляющие, и Плотникову то и дело приходилось раскланиваться и расшаркиваться. Келюс мог убедиться, что его приятель – человек в здешних местах популярный.

– Через несколько дней собираюсь к нам, – как бы между прочим заметил Мик, козыряя очередному знакомому. Келюс замер.

– Вы присоединитесь?

Сказано было так, словно речь шла о поездке на пикник.

– Да, – вздохнул Николай, – я должен вернуться.

– . Вообще-то, подумайте. Наши общие знакомые вцепились в вас крепко. Здесь ведь неплохо, а? Скантры, слава богу, не дадут пропасть. Устроитесь на службу…

Келюс усмехнулся, представив себя приват-доцентом провинциального университета с казенной квартирой и бесплатными дровами.

– Виктор сказан как-то, что он не дезертир. Я тоже не дезертир, Мик!

Они добрались до Университетского сада, как раз туда, где, как помнил Николай, лет через пятнадцать будет (был бы?) возведен памятник Шевченко, когда тучи над их головами внезапно сомкнулись, и на город хлынул дождь.

– Влипли! – констатировал Лунин, – а я зонтик не захватил. Только позавчера купил, и на тебе!..

– Аида ко мне! – предложил Мик. – Кофе у меня тоже есть. Они пробежались до Рымарской, нырнув в узкий проход между мрачными пятиэтажными домами, украшенными львиными мордами и изящными морскими раковинами. На залитой дождем улице не было ни души, и Николаю на миг показалось, что он вновь попал в свое время. За эти годы улица, застроенная еще в начале века, почти не изменилась. Впрочем, вынырнувший из-за угла патруль – десяток бородатых казаков в промокших фуражках с красными околышами – сразу же вернул его к действительности.

Бородатый швейцар в ливрее распахнул двери подъезда. Мик с Келюсом, передохнув секунду-другую в гулкой сырой тишине, стали подниматься по покрытой ковровой дорожкой лестнице на третий этаж.

– Вот жили предки! – не удержался Плотников, в который раз любуясь мраморными ступенями и росписями на стенах. – Буду в нашем Харькове – непременно зайду сюда. Полюбуюсь, что осталось. – Зачем? – удивился Лунин, вспоминая, что подъезд расписывал знаменитый харьковский художник Самокиш.

– Чтоб злее быть!

Мик повернул ключ в замке, приоткрыл дверь и удивленно остановился. Из глубины квартиры доносился мужской голос.

– Да у нас гости? Вот и катайся по командировкам… И кого это моя дама притащила?

Пока они разбирались с мокрой обувью, вопрос прояснился – мужской голос, доносившийся из гостиной, читал стихи. Сквозь неплотно прикрытую дверь были слышны слова о каких-то «златотрубных просторах», «сломанных весельных зубах» и «теореме вечности». Мадемуазель Чарова явно общалась с коллегой по поэтическому цеху.

По захламленной комнате плавали клубы папиросного дыма, более похожего на болотный туман. Поэтесса восседала, откинувшись на плюшевую спинку дивана, в зубах у нее торчала «козья нога», а руки сжимали исписанные крупным небрежным почерком тетрадные листы. Посреди комнаты, широко расставив ножищи и вздернув лохматую голову, возвышался огромный детина в рваной парусиновой рубахе и таких же штанах. Рецитация настолько захватила его, что детина даже не заметил, что в комнате прибавилось народу.

– Замри мирье, зашуми лесье, покорись людье! – вещал он, размахивая наволочкой от подушки.

– О Вечная Тьма! – воскликнула Чарова, увидев неожиданных гостей. – Вы прервали Поэта!

– Кто прервал меня, Председателя Земшара? – взревел детина, но тут его взгляд упал на золотые погоны, и Председатель Земшара прикусил язык.

– Здравствуй, мой витязь, мой белый герой! – Чарова бросилась к Мику с таким видом, будто собиралась его душить. Впрочем, дело ограничилось летучим поцелуем в щечку. Такого же поцелуя был удостоен и Келюс, уже представленный знаменитой поэтессе.

– Добрый день, Стася. – Мик недоуменно поглядел на присмиревшего детину, поспешно прятавшего в наволочку какие-то листки. – Познакомь с гостем.

– Он Поэт! Он – дрожь земли! Огнь пылающий! – Виля, – смущенно представился «Огнь пылающий». – Извините, бога ради, господин Плотников, я только вчера узнал, что Стася в Харькове, и набрался наглости нанести визит. Мы с ней знакомы по Петербургу…

Тон Поэта по имени Виля стал вполне человеческим, и Мик тут же оттаял.

– И хорошо, что зашли! Рад познакомиться. Я – Михаил Плотников.

– Очень приятно, господин полковник. – Виля осторожно пожал своей лапищей руку Мика.

– Просто Михаил.

Иногда быть полковником надоедало. Плотников подумал и добавил:

– А еще проще – Мик.

– Николай, – представился Келюс. – Так это вы – Председатель Земшара?

– Во всяком случае, я выдумал слово «земшар», – улыбнулся Виля. – Хотя господин Маяковский приписывает сию заслугу себе.

– Вы должны послушать его стихи! – вмешалась Чарова. – О-о, вы войдете в горящую реку!

– Стася! – с укором в голосе прервал поэтессу Председатель. – Чаю бы лучше поставили. Люди промокли!..

Мик и Келюс рассудили, что в здравом смысле поэту не откажешь.

– Ах, проза! Ax! – вскричала Чарова, выбегая из комнаты. Лунин и Мик отправились сушиться. Плотников вручил гостю чистую рубашку, они расчесали мокрые волосы и вернулись в гостиную. Виля скромно сидел на стуле и перечитывал какие-то строчки, нацарапанные на листке бумаги. При виде Мика листок немедленно перекочевал в наволочку.

– Вы что, рукописи в наволочке храните? – поразился Келюс. – Постойте, постойте, я же о вас что-то читал! Председатель Земшара! И… наволочка!

– Не обо мне, наверное, – вздохнул Виля. – Обо мне станут писать через тысячу лет. А наволочка – это не из оригинальности, у меня просто портфеля нет.

Из кухни между тем послышался звон посуды. Какая-то ни в чем не повинная чашка встретила свой безвременный конец. Мик покачал головой.

– Это Стася. Пойду помогу.

– Я сам, – вызвался Келюс. – Чай – по моей части.

Посреди кухни над кучей осколков стояла Чарова, воздев длани к потолку.

– Так погибла Россия! – бормотала она. – О, родина, о, чаша!..

Лунин не стал вмешиваться в размышления о судьбах отчизны. Сняв с плиты чайник, он принялся искать заварку.

– О! – послышалось откуда-то сбоку. – Вечная Тьма, что это? О страх! О предрассветный кошмар!

Келюс поискал глазами упомянутые Тьму с Кошмаром и, не обнаружив таковых, обернулся. Искусанный ноготь Станиславы указывал прямо на него. Проследив направление, Лунин догадался – расстегнутый ворот рубашки открывал странное зубчатое колесико на его груди.

– А что? – самым невинным тоном поинтересовался он, наблюдая, как Чарова шаг за шагом пятится к двери. – Почему вы испугались, Стася?

– Знак Силы! Непобедимое Солнце! – Поэтесса сглотнула. – Солнце избранных! Оно древнее пирамид, сильнее смерти.»

– Вы что-то знаете об этом?

Келюс подошел ближе, постаравшись отрезать Чарову от двери.

– В Петербурге… На мертвых болотах Петрополя…

– Стася, а по-человечески можете?

– А? – Поэтесса с трудом перевела дух. – Я… Я состояла в теософском обществе. Мы читали тайные сказания, мне ведомы все знаки и приметы. У вас на груди знак высшей власти… Кто вы, Николай?

– Да это просто татуировка, – пожал плечами Келюс, – пугаться-то зачем?

– Это не человеческий знак! Его носили слуги Древнего Знания. Мне открыто сокровенное имя, дающее великую власть…

– Какое? – поразился Лунин. – Это дхарский знак, знак Гхела Храброго и его батюшки Фроата.

– Повелевай, властелин! – простонала Чарова, опускаясь на колени. – Мы ждали тебя, и ты явился!..