355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Бычков » Дипендра » Текст книги (страница 2)
Дипендра
  • Текст добавлен: 15 сентября 2016, 02:42

Текст книги "Дипендра"


Автор книги: Андрей Бычков



сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

8

Они наконец оставили меня в покое, перестав задавать свои однообразные вопросы. Их интересовало, встречался ли я с Дипендрой. Я вынужден был признать, что знаком с принцем. Но я действительно не помнил, встречался ли я с ним в Катманду. Офицеры ухмылялись. Кроме Дипендры их почему-то очень заинтересовала красная пирамидка, зачем я сделал несколько ее снимков. Я и в самом деле снял ее три или четыре раза, с разных точек, но почему я сделал это, пожалуй, я не смог бы объяснить и себе самому. Чем-то она меня заворожила. Стрела, воткнутая в одну из ее граней, разноцветные перья, череп… Они бросили меня в камеру опять. Взбудораженный после допроса, я все никак не мог прийти в себя. Перед глазами неслись фантастические прыжки лам. Огромные белые маски, слегка наклоненные назад, отчего казалось, что они смотрят в небо. Но другие взгляды были устремлены на нас с Лизой сквозь узкие щели между нарисованными губами. Черные волосы из хвостов яка, короны с маленькими человеческими черепами, радужные веера. Маски плясали перед глазами, подобно языкам пламени. «Я больше не могу здесь находиться, – сказала вдруг Лиза. – Пойдем отсюда, у меня кружится голова». Резкий оглушающий звук цимбал и ганлинов, больших барабанов и длинных труб был и в самом деле невыносим. В мистерии участвовала почти сотня музыкантов… Я сел на лавку Кали, пытаясь вспомнить лицо той, которую так любил. Я пытался вспомнить лицо Лизы, найти его в этом вихре головокружительных видений. Казалось, в мой мозг врывалась, наполняясь какими-то странными ликами, бушующая и сверкающая темнота. Какое-то странное чувство съезжающего со своей оси мира, словно я вдруг оказался где-то рядом с ним, чуть в стороне от самого себя. Я подумал, что еще чуть-чуть и я упаду в обморок. И тут я почему-то вспомнил слова Музиля из той книжечки, что когда-то дал мне с собой в Америку отец. «Значит, единственным, с чем он в сущности, оставался в этом великом смятении, была та доля невозмутимости, которой обладают все преступники и герои, это не мужество, не воля, не вера, а просто способность упрямо держаться за самого себя». Я словно зацепился за какой-то центр и видения исчезли.

Миска, в которой мне два раза в день оставляли еду, стояла на земляном полу. Перченый, заваренный на ошметках сала, чай. Иногда в нем плавали кусочки хлеба. Я встал, поднял с пола миску. С минуту медлил, глядя в это месиво, а потом начал тупо есть. Тупо и бесстрастно есть, вылавливая пальцами кусочки хлеба и запивая их прямо через край этим острым и жирным настоем.

Вот озеро Фева. Смеясь, Лиза выходит из воды. Ей лень переодеваться, она обнимает ладонями свои маленькие груди, отжимая купальник. По ее загорелому узкому телу пробегают струйки воды. Заснеженные вершины вдали.

Вот загорает, сидя, немецкий турист – огромный старик, он достает бутерброд двумя пальцами из целлофанового пакета, рядом буддийская ступа.

А вот и я сам, смеясь, захожу в воду по пояс, поднимая руку с сигаретой все выше и выше, плыву, форсисто держа ее на отлете. Затейливый дымок над водой.

Садится за вершинами солнце, стали виднее храмы на острове и на том берегу. Тень горы выползает на самую середину.

Здесь, в тюрьме, я, наверное, должен догадаться, почему случилось то, что случилось, и за что я наказан. Они просовывают на ночь в деревянную дырку мой фаллос, называя его «лингам». Они привязывают меня на ночь к лавке Кали. Рука к руке, нога к ноге, губы в губы. Если я не буду совершать фелляций, они запорят меня насмерть. Я что-то такое должен им подписать. Они подсовывают мне бумаги и ручку, вместе с газетами. Но ведь я не убивал их короля! Я не тот, за кого они меня принимают. Но ведь и каждый из нас не таков, кем он представляется для других. Ты догадываешься, папа, что сейчас я говорю и о Лизе. Ты скажешь, что ты меня предупреждал. Но однажды ты же мне и сказал, что одно и то же видение предстает перед нами на разных этапах жизни, в разных обличьях является та или то, что так трудно назвать по имени. Я помню, как ты усмехнулся. «Страж охраняет сокровище, – сказал, усмехаясь, ты. – И каждый раз битва с ним все безнадежнее». Вся эта история с Лизой. Если я и хотел чего-то, то только ради нее. Где начало, спрашиваешь ты меня, где начало?

Гремит в замке ключ. Опять на допрос. Я ничего не подпишу…

9

Принц Дипендра был доставлен в военный госпиталь без сознания. Теперь он лежал на кровати, за него дышал американский дыхательный аппарат. Глаза принца были широко и бессмысленно раскрыты, взгляд неподвижно устремлен в потолок. В изгловье мерцала капельница. Над кроватью медленно вращались лопасти вентилятора. Теперь красивое лицо Дипендры, так нравившееся молодым англичанкам в Итоне, было безнадежно изуродовано. Из ноздри торчал узкий прозрачный шланг. Скрытое под бинтами лицо было недоступно для фотографий.

Принцесса Девиани, с которой Дипендра вступил в брак вопреки воле своих родителей, сидела в длинном черном лимузине, стоявшем на заднем дворе военного госпиталя. Маленький телевизор, вмонтированный в переднюю спинку сиденья, транслировал траурную церемонию кремации. Через несколько минут тела отца и матери принца вместе с другими телами членов королевской семьи должны были быть сожжены на ступенях храма, ведущих к водам священной реки Бхагмати. На экране мелькали кадры хроники. Вот колонны простолюдинов в желтых блузах, несущих портреты королевы и короля. Вот маленькие зеленые лужайки, на постаментах траурные носилки. Тела убиенных, укутанные в красно-желтые саваны. По углам деревца скорбно смыкают свои зеленеющие кроны над балдахинами. Вот книги соболезнования, огромные тома, их передают из рук в руки по всему Катманду, каждый непалец хочет оставить здесь свою прощальную надпись. Сотни мотоциклистов с портретами Бирендры и Аишварьи, молчаливо кружащие вокруг дворца днем и ночью. Уличные парикмахеры, склоненные головы простых непальцев, решивших в знак траура обрить себя наголо. Самодельные часовни на улицах и площадях, ирисы и лилии. Вот бунтовщики у дворца, с портретами их любимого короля, разгоняемые полицией. Вот демонстранты, сжигающие индийские газеты. Горящие автомобильные покрышки. Никто никому не верит. Хаос и смута. Больше нет короля. Движется траурная процессия – белые мундиры, темные брюки, это шагает, как в замедленном фильме, королевская гвардия; носильщики в белом – короткие рукава и белые шаровары, белый цвет – цвет смерти; утопающие в цветах тела Бирендры и Аишварьи… На ветру пламя разгоралось все быстрее, пламя уже ревело, жадно охватывая саваны, корчились тела, словно бы пытаясь восстать в огне. Толпа рыдала на коленях. Скорбные, прорывающиеся сквозь рыдания, крики. «Вернись, о король, спаси нацию!». Их любимец на глазах превращался в ничто. От него оставался только пепел. Полный титул исчезающего короля состоял из семидесяти четырех слов. Через несколько минут все было кончено и прах королевской семьи был развеян над водами священной реки.

На следующее утро наследный принц Дипендра был торжественно провозглашен королем и по традиции объявлен инкарнацией бога Вишну, хранителя мироздания.

Рассказывали, что в Итоне, куда принца отправил учиться отец, Дипендра любил кататься на мотоцикле. Что он, обладатель черного пояса по карате, мог простоять несколько часов на одном большом пальце. Мог даже вешать себя и висеть несколько минут в петле, не задыхаясь. Рассказывали, что этот юноша был великодушен. Он дарил своим друзьям золото – статуэтки, монеты, хотя, быть может, и догадывался, что рано или поздно они снесут все это в ломбард. “Да, я, конечно же, помню его, – сказал в интервью ректор итонского унивеситета, – из всех студентов тех лет он был, пожалуй, самым выдающимся”. В итонском тире принц легко попадал в любую цель, потому как был еще и прекрасным охотником и с четырнадцати лет охотился вместе с отцом в национальном парке Читван.

Рассказывали правда, что в последнее время принц в Итоне сильно пил. Оракулы предсказали смерть его родителям, если он женится. Он не мог взять Девиани в жены, пока ему не исполнится тридцать пять лет.

Теперь он, живой бог, инкарнация Вишну, неподвижно лежал, прикованный к белой блестящей кровати. Аппараты еще поддерживали его жизнь. Его слабую, еле тлеющую жизнь поддерживали также еще и лекарства, доставленные специальным самолетом из Англии. Мозг принца был парализован. Но еще жила его правая задняя четверть, где бродил конгломерат нейронов, ответственный по словам английского нейрохирурга за то, что принято называть богом.

Черный лимузин, простоявший последние дни на заднем дворе королевского военного госпиталя в западной части Катманду, медленно выехал из ворот. На заднем сидении рыдала новая королева. Она не могла больше сдерживать себя и кричала, вцепившись ногтями в белую блестящую кожу сиденья. Стекла лимузина были затемнены и снаружи в них отражались лишь бегущие улицы и бесстрастное солнце.

10

Никто не знает, когда придет палач, и в какие он будет облачен одежды, и чье обличье он примет. Невинная, присевшая на корточки девочка или мускулистый гуркх. Там или здесь, в пересечении иллюзорных линий, вдруг непонятно почему оборачивающихся реальностью. Это утро может быть последним…

Вчера пришли поздно ночью. Гуркхи отвязали меня, сорвали белье, перевернули на спину и снова затянули веревки. Дверь была раскрыта настежь и я с ужасом ожидал, кто же еще сейчас должен войти. Где-то в самом конце коридора послышались шаги. Я не мог оторвать взгляда от распахнутой настежь двери. Что-то словно бы уже скорбно звенело и звало. Легкий сквозняк, повеявший вдруг чем-то острым, холодил мое обнаженное, покрытое каплями пота тело. Я неотвязно смотрел в проем двери. Шаги раздавались уже совсем близко, и наконец я увидел зарево на стене, зловещие приближающиеся тени. В проеме возникли две высокие фигуры в браминских одеждах, в руках они держали какие-то странные лампы с огнем. За ними – два гуркха с факелами. Один из браминов (я заметил на черепе у него шрам) бросил в огонь своей лампы щепотку какого-то порошка. Резкий, дураманящий, приторный запах распространился по камере. У меня слегка закружилась голова. Гуркхи расступились и в сопровождении двух других браминов вошла невысокая женщина в белом сари, лицо ее было скрыто, блестели лишь глаза, она посмотрела на меня так, словно бы она меня давно знает, взгляд ее был пронзителен, мне почему-то показалось, что женщина слегка пьяна, она шагала как-то странно, словно бы поднимаясь по невидимой лестнице. В руках она несла серебряный поднос, на котором блестело кольцо. Брамины подошли ближе, бесстрастно разглядывая мою наготу. Гуркхи, мучавшие меня, уступили им место. Женщина в сари произнесла какую-то длинную мантру, по-видимому, на санскрите, взяла с подноса кольцо, отдала поднос одному из браминов и подошла ко мне. Она заглянула мне в глаза как-то долго и глубоко, отчего я, обнаженный и распятый, смутился еще больше. Вдруг она быстро взяла мой фаллос двумя пальцами и ловко вытянув его, надела мне это кольцо. Брамин, у которого на черепе был шрам, сказал, что теперь я обручен и что венчание состоится, когда якши завершит свои подготовительные ритуалы. Потом мне объявят приговор и он будет приведен в исполнение в присутствии членов королевской семьи – взошедшего на трон его величества Гьянендры, брата покойного короля, оправляющейся от ран супруги Гьянендры, королевы Комал, их сына принца Параса и других ближайших родственников. Кроме королевской семьи и посвященных в обряд браминов при исполнении приговора больше не будет присутствовать никто…

“Приговор?! Какой еще приговор? И что за венчание? С этой что ли наркоманкой, еле стоящей на ногах? Бред!” Я чуть не вскрикнул. Я не мог поверить в то, что только что услышал. Распятый, словно бы уже как на плахе, на этом черном дереве я дернулся и закричал, чувствуя, как мой фаллос, схваченный кольцом, напрягается, наливаясь и наливаясь кровью. С каким-то странным наслаждением на лицах, они смотрели, не отрываясь, словно бы уже видя его отсеченным. Я еще раз дико вскрикнул и попытался вырваться, но веревка, схватившая меня под горло, заставила вновь откинуться назад и черное дерево богини Кали больно ударило мне в затылок.

– Его величество король Дипендра скончался сегодня утром, – сказал на плохом английском второй брамин, высокий седой старик. – Завтра на боевом слоне, облаченное в королевские одежды тело его величества Дипендры со всеми почестями покинет город и после трехдневного пребывания в Пашупутинатхе будет согласно обычаю кремировано.

Безумная мысль мелькнула у меня в голове: «Венчание… С Девиани?!»

– Где моя жена?! – хрипло закричал я.

Он замолчал, как-то скорбно глядя на меня.

– Вы не имеете права! – продолжал кричать я. – Вас всех будет судить международный трибунал. Я требую позвонить! Немедленно! Скоты!

Обнаженный, распятый, мокрый корчился я перед ними, перед этими бесстрастно разглядывающими мою наготу отвратительными стариками и медиумически покачивающейся куклой.

Я был уверен, что все они сошли с ума.

– Где… моя… жена? – повторил я, сглатывая слюну и слезы и пытаясь выговаривать слова как можно отчетливее.

Брамин со шрамом вдруг наклонился и сказал:

– Согласно ритуалу перед исполнением приговора вам будет предоставлено с ней одно свидание.

«Какого еще приговора?!.. Бредятина!.. Свидание… Значит, они взяли и Лизу?!.. Суки!»

Я хотел плюнуть ему в лицо и вдруг почувствовал, как теряю над собой контроль, как меня словно бы подхватывает и уносит какой-то жестокий пронизывающий до костей ледяной ветер, и что тело мое само по себе начинает извиваться в конвульсиях.

– Ебаные хари!.. Пидарасы сраные!.. – бессвязно закричал я по-русски. – Вонючие говняные пиздюки!..

Снова попытался резко встать, и вновь веревка врезалась мне в горло. Я захрипел, в глазах потемнело и я потерял сознание.

11

Очнулся я уже совсем в другой камере. Скорее это была даже не камера, а комната. Здесь было как-то подозрительно чисто. Окно было забрано решеткой. У подоконника стояли привинченные к полу стол и стул. Я сам был уже в свежем белье и свободно лежал на широкой кровати. Слабое жжение в паху заставило меня протянуть руку. Да – чертово кольцо! «Венчание…» Меня опять накрыло мутной черной волной. «Приговор…» Я стянул с фаллоса кольцо и с отвращением отбросил его в угол. Инстинктивно встал, стараясь отвлечь себя движением от мрачных мыслей. «Не думать ни о чем, если впустить в сознание все, что произошло вчера, то просто не выдержишь…» Сглатывая с болью (болел кадык), я подошел к столу. На краю лежала нераспечатанная пачка сигарет, “Pall Mall”. Я распечатал, взял одну и закурил. «Как-то все же это… странно, – вдруг спокойно, где-то в глубине мелькнула мысль. – Приговор без суда и следствия? Да что я сделал-то, сфотографировал этого их Нандина? Они мне там подсовывали что-то еще. Но я же ничего не подписал. Значит, это невозможно?.. Ясно – причина в том, что я звонил Дипендре. Но пусть даже и прослушивали. Почему я не помню, встречался я с ним или нет? Все равно, надо же разобраться. Скорее какой-то гнусный спектакль, непонятная инсценировка… Что за дурацкое венчание? Приговор… Исполнение в присутствии королевской семьи… Кто такой якши?.. Или кто такая якши? Невеста что-ли? Та наркоманка? – Я снова вспомнил, как сомнамбулически покачивалась та странная кукла в белом сари, не отрывая от меня своего блестящего взгляда. – Приговор… Казнь?! Нет, это невозможно!.. Безумие». Я почувствовал, как отлегает от сердца и глубоко вздохнул.

Вдруг холодный ветер снова словно бы пронизал меня. Тантра! Я вдруг обмер, ясно вспоминая теперь, что однажды сказал мне Дипендра тогда, два с половиной года тому назад, когда мы общались с ним в Америке. Да, тот пьяный разговор! Как это вдруг так вспомнилось?! Однажды он что-то пьяно объяснял выпивавшему тогда с нами голландцу и сказал, что в его стране, помимо обычных тантристских общин, есть и закрытые, есть даже один религиозный орден, где и по сей день практикуют человеческие жертвоприношения. Он как-то странно даже тогда засмеялся, Дипендра, нервно. А потом как-то подавленно замолчал.

Я оглянулся: над кроватью в черной раме висело изображение все той же Кали. Богиня бесстрастно взирала на меня своими белыми, рельефно как-то намазанными глазницами, на которых чернели ее всевидящие зрачки. Богиня была в желтом сари, в одной из четырех рук она держала какой-то странной формы меч, в другой человеческую голову…

12

“Когда якши завершит свои подготовительные ритуалы…”

Я сел на стул и посмотрел в окно. Узкий маленький дворик, высыпанный искрящейся на солнце щебенкой. Две красные кирпичные стены какого-то другого (а может быть, и этого) здания, где я находился, замыкали двор. Окон больше не было. Я подумал, что где-то здесь, может быть, томится и Лиза, где-то за одной из этих стен, которые как будто вырезали в пространстве какой-то острый неумолимый угол, над которым поднималось свободное и желтое от зноя небо. “Венчание … ” Вдруг меня пронзило: “Лиза! Они же имеют ввиду Лизу! Она сказала им, что мы еще не поженились…” “Венчание, а потом… казнь”. У меня закружилась голова и красный угол поплыл перед глазами. Что-то словно бы разверзалось там, глубоко во мне. Я словно бы увидел, как приоткрылась какая-то мерцающая подкладка моей жизни – скрытый и до конца еще неясный план, что-то, что было выше моего понимания, что я прожил за эти годы, что, конечно же, пытался, как и все анализировать, и что было лишь логикой, игрой в прятки от самого себя. Сейчас же… Увы, я ничего не мог назвать по имени, вернее, мог бы, но это были бы не те слова, не то, что я знал сейчас и что мне словно бы кем-то давалось – какая-то скрытая от меня моя другая жизнь, от которой я, быть может, и хотел бы избавиться, и единственность, неповторимость которой были сейчас для меня так несомненны. Я вглядывался в эту неизвестную мне известность, в эту правду о себе и хотел и все не решался спросить там, у себя. Осталась ли еще хоть какая-то надежда или теперь все кончено, теперь все уже только после? Глубокая тоска и жалость к себе вдруг охватили все мое существо. Эти чувства пришли откуда-то извне, заслоняя собой открывшиеся было мне глубины и я не удержался и уже снова был словно бы выброшен на поверхность, обнаруживая себя среди этой непонятной, абсурдной и отвратительной реальности, снова сидящим на стуле у окна, все тот же острый кирпичный угол и мысли, мысли, страх, что меня казнят… Загремел замок, я вздрогнул, но не оглянулся. Заскрипела, медленно открываясь, дверь. Зашаркали шаги и передо мной возник гуркх в черном. Он поставил на стол завтрак. Я увидел мясо и бобы, стакан красного вина. Теперь я уже был только тело. Я жадно набросился на мясо, запивая его вином из глиняного стакана. После обеда меня сморил сон и я заснул. Спал я без сновидений, но когда проснулся, снова возникла мысль о грозящей мне казни и стала вгрызаться в мое нутро с прежней силой. “Венчание… а потом… Но кто невеста?.. Лиза?” И вдруг вс та же страшная догадка, словно порыв холодного ветра, пронзила все мое существо: “Девиани!”

Три дня неизвестности и ожиданий измучили меня настолько, что я понял, если не найду себе здесь какого-нибудь занятия, то просто-напросто сойду с ума. И тогда я вспомнил о том человеке, который дал мне деньги на это путешествие. На следующее утро я знаками попросил у охранявшего меня гуркха бумагу и карандаш. Он кивнул, но потом отрицательно покачал головой. Но через день, видимо, посовещавшись с кем-то, он принес мне и то, и другое.

13

Америка. Я начну с Америки. Двигаясь с Запада на Восток, против солнца. Может быть, теперь, поверх слов, поверх описаний и картинок меня снова настигнет это, как и тогда, когда я только и мог что сказать там или здесь, указывая самому себе дорогу к тому, что так трудно назвать по имени, чертовы банальности, я спотыкаюсь, но почему бы все же не попробовать рассказать себе эту историю, попробовать подобрать слова к тому, что я увидел, как в пропасти, может быть, тогда я как-то догадаюсь, почему все это происходит именно со мной? Вспомнил вот вдруг сон перед отлетом в это чертово королевство, как принимаю таблетку, обследую какие-то готические залы, вдруг выясняется, что это не что иное, как полость моего собственного рта, мое собственное нёбо, вот внизу гниющий зуб мудрости, коричневая кариесная дырка, я проникаю, зловоние, лаз ведет еще глубже вниз, пробираюсь сквозь смрад, белая натянутая нитка нерва, и сверху чей-то злорадный смех, они сверлят так, что все вокруг трясется, я остаюсь в каком-то гроте, сверху лаз замуровывают полупрозрачной пломбой, на которой изображено усатое, как у Дали, лицо Джоконды. Наверх дороги нет, я вынужден начать спускаться и соскальзываю в темноту… Сам себе Шехерезада, расскажи историю, может быть, она поможет тебе выбраться, как сказала бы та имиджмейкерская скотина, из-за которой тоже (косвенно) я попал сюда, в эту, блядь, тюрьму, где я, наверное, медленно сойду с ума, если не буду делать хоть что-нибудь, например, вот это – писать, выдавливая из себя яд и гной… Эх, если бы можно было разбежаться и самого себя догнать. Оттолкнувшись, перепрыгнуть, ха-ха, кажется, здесь, в этой мнимости я набираю форму, вот, даже пошутил, как бы только не разрыдаться. Да, лишь бы что-то делать. Или все уже сделано? Осталось только описать, приправляя кое-где юмором висельника? Отказываешься верить, что это происходит с тобой и происходит на самом деле? Вот, вспомнилась опять цитатка из книжечки отца: «Человек свободный не думает о смерти». Кто это сказал? Ха-ха-ха! Попал бы сейчас сюда автор. Бессмысленность всего. Похоже, что я и в самом деле боюсь, что меня приговорят… приговорят к… Сука, блядь, чтоб вы все сдохли, падлы!.. Господи, но почему именно я?!

Тихий университетский городок на Среднем Западе, куда отец заслал меня учиться, куда он меня продал, чтобы наконец избавиться, заплатив за избавление восемь тысяч долларов после смерти моей бабушки. Мы все только и делали, что ждали ее конца. Не хочу сейчас лицемерить, мы все успокаивали себя тем, что ей за восемьдесят и следовательно уже пора. Тогда я понял, что лучше не доживать до старости. Нет, старых не любят и не уважают, они противны, как ссохшиеся жуки, на них неприятно смотреть, от них воняет и от них хотят только избавиться. Старый человек окостеневает, отчуждается и превращается в жужжащий надоедливый предмет, который лишь какой-то странный долг не позволяет выбросить на помойку… Мать умерла молодой, я еще не успел ее разлюбить, но бабушка, эта безумная жалкая лягушка с желто-голубыми глазками, я отказывался верить, что это моя бабушка, к которой когда-то меня мчали ночью на такси, которая когда-то рассказывала мне сказки. Я по-прежнему любил ковер с тигром и охотниками, но теперь, увы, не это эфемерное создание, присаживающееся на корточки в коридоре, чтобы навалить, как ребенок, кучу дымящегося говна. Разумеется, на похоронах я плакал и, надеюсь, где-то все же искренне. Может быть, самое ценное в этой смерти для меня было то, что я понял, что никакого того света нет, и ничто не возвращается обратно. Может быть, я плакал и от этого. Хотя, скорее мне, как и каждому, было жалко самого себя, а не эту страшную восковую куклу с полураскрытым усмехающимся, залепленным какой-то зеленой пастой ртом.

Продав бабушкину квартиру, отец сделал благородный жест – не хочешь быть фотографом (он хотел, чтобы я поступил на операторский во ВГИК; за месяц до этого я завалил все экзамены), валяй, занимайся своими дурацкими компьютерами. Я, конечно, прочитал его душевное послание: «Видишь, какой я добрый, дал тебе денег на образование, вдобавок не где-нибудь, а в Америке». После смерти матери прошло уже девять лет, два последних года отец жил в новом браке с женщиной, которая была ненамного меня старше. Мне было ясно, что, засылая меня в Америку, они, отец и Нина (так звали его новую жену), просто хотят от меня избавиться. Эта Нинка, эта длинная сучара (она была меня выше на полторы головы), которая каждый раз так очаровательно улыбалась, когда мы сталкивались перед туалетом в коридоре, я, естественно, пропускал ее, а после не мог зайти иначе, как через полчаса, зажимая нос и прежде всего опрыскивая все дезодорантом, я ненавидел ее запах. Я даже думал, что она специально, как скунс, напускает эту вонь, так она меня ненавидела. А за что? За то, что я всего-навсего был его сын и жил с ним в нашей квартире, перебравшись в комнату матери? Хаос, я не могу это все как-то правильно описать. Каждому прежде всего нужен унитаз. Вот, начал с Америки и сбился.

Унитазы… но ведь с них тогда началась и моя Америка! Эти аппараты, наполовину заполненные водой, куда падает, плескаясь, человеческое дерьмо, и брызги, неприятно холодя, долетают до жопы. Я привставал, оборачиваясь, и нажимал на рычаг, глядя, как мое светлое (перемена воды и пищи) по спирали, в ту же сторону, что и стрелки на часах, засасывается в отверстие и исчезает. В первый раз в номере гостиницы я даже подумал, что машинка неисправна, раз в ней так много воды, и даже хотел позвать служителя, но потом, понажимав несколько раз, догадался, что так и должно быть и что аппарат работает нормально.

Я вышел из университетской общаги, где временно поселился. Я не хотел думать ни о своей молоденькой мачехе (какая-то дурацкая у нее была фамилия – Пастова), ни об отце. На реке широкогрудый янки поливал из шланга лодку, южный ветер сдувал струю, парень отвлекался, заглядываясь на девушек и получалось так, что он собственно поливает реку, а не лодку (шланг через помпу засасывал воду из этой же реки).

В первом семестре мне предстояло изучать информатику и другие точные науки. Две тысячи долларов на житье лежали у меня в кармане. «В конце концов он не такой уж и скряга и заплатил неплохо, чтобы от меня избавиться». Я вспомнил бледнозеленое нинкино лицо, как у нее поехала по диагонали челюсть и оттопырилась с козявкой ноздря, когда папан объявил за ужином, что часть бабушкиного наследства пойдет на мое образование в американском университете. Но все же я был доволен, что все так обернулось. Спасибо наконец и бабушке. В конце концов другая жизнь, теплый ветер с юга. Я вспомнил, как еще с самолета вглядывался в эти прямые, уходящие за горизонт четко по сторонам света хайвеи и поблескивающие на солнце игрушки городов, последние чем-то напоминали мне взаимозаменяемые детали компьютера. Логика, самодостаточность и воля, может, это мне и было надо для достижения моих неясных пока еще, но безусловно высших целей. Моей Статуей Свободы был Билл Гейтс и одновременно Роджер Уотерс, игравший когда-то в Пинк Флойде, хотя Уотерс, пожалуй, достался в наследство от отца, врубавшего по ночам его вперемешку с Вагнером. Я стоял у реки, лицом на Запад и не хотел оглядываться. Какой-то чувак промчался мимо на низком трехколесном, почти лежачем велосипеде, он крутил педали руками над собой, неподвижно вытянув вперед ноги. Хищный разноцветный шлем, черные узкие очки, за спиной велосипедиста развевался университетский флаг, «hawkeyes» было написано на нем, что означало «ястребы». Я чуть не закричал: «Да здравствует Америка!» Потом я зашел в какой-то бар, где выпил залпом два «гиннесса». Мне предстояло еще отметить свое прибытие в деканате, но я решил все отложить назавтра Я взял еще два «гиннесса» и даже попробовал сыграть в пул, зарядив в машинку четыре четвертинки доллара. Высокий пластичный негр, белозубо улыбаясь, взялся меня учить за мои же, сука, деньги, направляя мой гулявший кий так, чтобы я бил только по цветным и не трогал черный, потому что если этот черный невзначай попадет в лузу, то я сразу проиграю. Негр быстро расстрелял по лузам свои полосатые шары и предложил мне еще урок за мои же деньги. Но я отказался и побрел в гостиницу. Кролики и белки перебегали по дорожкам с газона на газон, автомобилисты вежливо пропускали пешеходов, на улицах было много инвалидов в самокатящихся креслах, некоторые из инвалидов управляли своим движением через специальный шланг, касаясь его лишь самым кончиком языка. «Графоманы», – усмехался я. И все не переставал удивляться этой волшебной и вторичной Америке. Абстрактные скульптуры времен Поллака на улицах, гипсовые или из папье-маше скульптурки диких животных, нелепо выкрашенные под натуру и возвышающиеся во двориках коттеджей… Пару раз я споткнулся, падая на газон. Хотелось обнимать всех попадающихся по пути девушек. Но когда наконец решался, в моих объятиях почему-то оказывались одутловатые университетские стариканы в шортах и в маечках. В конце концов я отставил свои амурные затеи и взял еще пару «гиннессов» в каком-то пабе, а в магазине, помнится, бутылку виски.

Очнулся я уже у себя в комнате. На моей кровати сидел какой-то не то индокитаец, не то индокореец и, мелко хохоча, указывал мне на мою блевотину, на столе стояла недопитая бутылка виски. Я слушал исковерканные русские слова и вспоминал абитуриентскую общагу там, в Москве, куда съехались на поступление провинциалы. Приторно причмокивая, азиат этот продолжал: «Ситё ете тибе няде убрат, панимаесь, да, убрат, ситё зидеся так не приньято, панимаесь?» Он заулыбался, похлопал меня по плечу и ушел, словно только того и дожидался, чтобы я проснулся. Было светло, я догадался, что это уже утро следующего дня. Дико трещала башка, но я решил не похмеляться. Я выпил три таблетки анальгина и вылил остатки виски в раковину, убрал подносом из-под кофеварки блевотину. Через полчаса головная боль утихла, но накатила смертная тоска. Я вдруг страшно захотел домой. Хотя куда мне было возвращаться? К кому? К отцу?.. Да любил ли он когда-нибудь меня? Я лег опять, как был, в помятых брюках и в ботинках на кровать и глубоко задумался. Отец… Как я его подчас не ненавидел, он все же оставил в моей жизни след, но сам по себе он все же оставался для меня загадкой и, может быть, я и ненавидел его иногда за то, что не мог эту загадку разгадать. В отце все как будто было смешано в каких-то несуразных пропорциях – и агрессия, и доброжелательность, глупость в форме назидательности, мудрые цитатки, тщательно скрываемая похоть, тяга к мистике и откровенное семидесятничество, маркузеанский (как он сам выражался) отказ, поиски какого-то своего бога, его порой порнографические картины, любовь к «тупой и беспощадной» русской нации и одновременно западничество … Я не знал, любил ли он мою мать, любил ли он меня. И кто тогда я – любимый плод его похоти, тщеславия и блядства, или хоть чего-то еще? Наверное, каждое восемнадцатилетнее существо хочет надеяться, что оказалось в этом мире по причине любви. Я почему-то вспомнил, что мать рассказывала, что она визжала, пока я так долго и мучительно пытался появиться на свет, буквально раздирая ее на части. Ей было трудно разродиться, акушер боялся, что она умрет, и моя бабушка (другая) побежала ставить свечку в церковь на Преображенку. Не знаю, свечка ли или нож вовремя решившегося на кесарево врача послужили причиной моего рождения.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю