Текст книги "Игры Ариев. Книга шестая (СИ)"

Автор книги: Андрей Снегов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)

Глава 4
Бремя власти

Смотровая башня Псковского Кремля была высока. Она возносилась над землей на несколько десятков метров, а венчала ее круговая смотровая площадка со звонницей. Строители прошлого знали свое дело – они возводили не просто сторожевую башню, а символ власти, монумент, который должен был внушать трепет врагам и гордость защитникам.

Я стоял у невысокого парапета и смотрел вниз. Кремль был виден словно на ладони. Княжеский дворец, казармы, арсенал, церковь Единого и множество прочих построек прятались за высокими стенами со времен Олега Мудрого и сохраняли функциональное назначение, несмотря на то, что леса, когда-то окружавшие крепость, сменились городскими кварталами, тянущимися во все стороны до самого горизонта.

Зимний ветер налетал порывами, забирался под воротник и норовил выстудить тело до костей. Но рунная сила, бурлившая в моих жилах, согревала изнутри, превращая холод в легкое неудобство – не более того. Я глубоко вдохнул морозный воздух, наслаждаясь чистотой и свежестью, которые были недоступны в душных залах дворца. Здесь, на высоте, где гулял ледяной ветер, было хорошо думать. Думать и готовиться к тому, что ждало впереди.

Псков раскинулся подо мной бескрайним полотном – лабиринт улиц и переулков, крыши домов, припорошенные первым снегом, дым из труб, поднимающийся к серому небу тонкими белесыми струйками. Город был древним – одним из древнейших в Империи. Его камни помнили времена, когда Твари еще свободно разгуливали по улицам и каждая ночь для его жителей могла стать последней. Теперь те времена остались в летописях и легендах, но стены Кремля все еще хранили следы давних битв.

– Величественное зрелище, не правда ли? – спросил Иван Федорович Козельский, шумно дыша.

Я обернулся на голос. Старик стоял у выхода на площадку, привалившись плечом к каменной арке, и пытался отдышаться. Его лицо побагровело от напряжения, а грудь под идеально сидящим камзолом ходила ходуном. Капельки пота выступили на высоком морщинистом лбу и стекали по вискам, и он то и дело вытирал его белоснежным платком.

Я чувствовал себя виноватым: для меня подняться по лестнице на несколько десятков этажей не составило особого труда, даже дыхание не сбилось, а управляющий Рода Псковских был довольно пожилым человеком, и ему подъем дался нелегко. Десять рун превращали подобное восхождение в легкую прогулку, но Козельский обладал лишь тремя – достаточно, чтобы прожить дольше обычных людей, но недостаточно, чтобы не замечать бремени прожитых лет.

– Простите, Иван Федорович, – сказал я искренне. – Мне следовало идти медленнее.

– Пустое, – отмахнулся он, наконец справившись с дыханием. – Старость – не порок, а всего лишь неудобство. К тому же это я настоял на том, чтобы сопровождать вас лично. Традиция есть традиция.

Он оттолкнулся от арки и неспешно подошел к парапету, встав рядом со мной. Некоторое время мы молчали, глядя на раскинувшийся внизу город. Солнце пробивалось сквозь серые облака бледными лучами, окрашивая заснеженные крыши домов в тусклое золото.

– Это древняя традиция – приводить сюда всех занявших трон князей, – продолжил Козельский, когда дыхание его окончательно выровнялось. – В первый день правления правитель Псковского княжества должен подняться на эту башню и увидеть свое владение. Осознать масштаб ответственности, которую он берет на себя. Игорь Владимирович тоже стоял здесь двадцать лет назад…

– Буду с вами откровенен, – перебил я старика, и мой голос прозвучал резче, чем я намеревался, – мне не интересно все то, что связано с Игорем Владимировичем Псковским! Если у меня возникнет касающийся его вопрос, то я задам его вам!

Козельский вздрогнул, словно от пощечины. Его серые глаза под стеклами очков на мгновение сузились, но он быстро взял себя в руки. За долгие годы службы при дворе управляющий научился сдерживать эмоции – это умение было необходимо для выживания среди хищников, именующих себя благородными аристократами.

Каждый раз, когда кто-то произносил имя моего биологического отца с теплотой или уважением, внутри что-то сжималось в болезненный узел. Воспоминания о той страшной ночи в Изборске, о пылающем доме, об окровавленных телах моих близких, о хладнокровном убийце с мечом в руке, чьи глаза не выражали ничего, кроме холодного расчета, поднимались из глубин памяти и душили меня невидимой удавкой. Я научился жить с этой болью, научился загонять ее в дальние уголки сознания, но она никогда не исчезала полностью. Она была частью меня – такой же неотъемлемой, как руны на запястье, как умение убивать, как способность выживать любой ценой.

– Хорошо, князь! – Козельский склонил голову в знак согласия. – Не обращайте внимания: это стариковская привычка вспоминать прошлое. В молодости небо казалось голубее, трава зеленее, а девушки красивее. Годы научили меня многому, но постепенно привили дурную привычку – жить воспоминаниями.

Он помолчал, собираясь с мыслями, и внезапно переменил тему.

– Кстати, о девушках. Вы не отдали никаких распоряжений по поводу Лады Волховской…

Имя резануло слух, заставив сердце болезненно сжаться. Я вспомнил дождливый день на балконе Псковского Кремля, когда Лада стояла передо мной с мокрыми от слез щеками и умоляла о прощении. Вспомнил ее глаза – огромные, полные любви и раскаяния, в которых читалась целая гамма эмоций. Вспомнил, как прошел мимо нее, не сказав ни слова утешения, не протянув руки помощи. «Прощай, Лада». Это было все, что я смог тогда из себя выдавить.

– На какой срок Веслава заключила с ней контракт? – спросил я, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

Козельский заметил мое напряжение – я видел это по легкому прищуру его глаз, по едва заметному наклону головы.

– Она должна отработать целительницей год, жалование выплачено вперед, – ответил управляющий. – Веслава была щедра и предусмотрительна. Контракт составлен безупречно – расторгнуть его досрочно будет весьма затруднительно и затратно.

Год. Целый год Лада будет жить под одной крышей со мной. Целый год я буду видеть ее в коридорах дворца, встречаться с ней взглядами, чувствовать ее присутствие. Целый год мне придется бороться с призраками прошлого, которые и так не давали покоя.

Часть меня хотела отослать девчонку прочь немедленно – заплатить неустойку, разорвать контракт, сделать что угодно, лишь бы не видеть ее больше. Лада была напоминанием о том наивном мальчишке, которым я был когда-то. Напоминанием о слабости и доверчивости, которые едва не стоили мне жизни. Но другая часть…

– Пусть остается, – сказал я.

Козельский поджал губы – тонкие, почти бескровные губы старого царедворца, привыкшего взвешивать каждое слово на золотых весах политической целесообразности.

– Но князь, учитывая, что к вам приставлен ее прадед и старший брат, не опрометчивое ли это решение – пригреть на груди сразу трех Волховских, один из которых член Имперского Совета, владеющий неограниченной Рунной Силой?

В его словах была логика – холодная, бесстрастная логика выживания. Три представителя древнего рода рядом с юным, неопытным князем – это потенциальный заговор. Потенциальный переворот. Потенциальная смерть, прячущаяся под маской верной службы. Любой осторожный правитель постарался бы минимизировать такой риск.

Но я не был осторожным правителем. Я был Олегом Псковским – бастардом, убийцей, выскочкой, бешеным псом. Человеком, который выжил на Играх Ариев не благодаря осторожности, а вопреки ей.

– Давайте договоримся сразу, – твердо сказал я, посмотрев в глаза старику. Мой голос обрел ту особую интонацию, которой я научился на Играх – интонацию человека, привыкшего отдавать приказы и ожидать их беспрекословного выполнения. – Решения здесь принимаю я. Поэтому все Волховские останутся в Кремле до тех пор, пока на то будет моя воля!

Козельский выдержал мой взгляд – дольше, чем я ожидал. В его выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на уважение – или, может быть, удивление. Он явно не привык к тому, чтобы молодые князья говорили с ним подобным тоном.

– Я позволяю себе лишь советы, мой князь, – мягко сказал управляющий, и в его голосе послышались примирительные нотки. – Но если вы прикажете, то перестану лезть не в свое дело…

– Думаю, что ваши советы будут крайне полезны для меня и впредь, – остановил его я, осознав, что перегнул палку. Козельский не был врагом. Он был инструментом – ценным и совершенным, которым следовало пользоваться с умом. – Просто знайте: окончательные решения всегда остаются за мной.

Старик склонил голову в знак согласия. В его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение – или, может быть, мне просто хотелось так думать.

Ветер усилился, налетев особенно резким порывом. Он бросил мне в лицо горсть ледяной крупы и заставил Козельского поплотнее запахнуть камзол. Небо на западе темнело – надвигалась снежная буря, одна из тех, что превращали псковские зимы в настоящее испытание даже для рунных.

– Княжеская гвардия уже ждет? – спросил я.

– Конечно, они выстроились у ворот дворца. Если мы перейдем на другую сторону площадки, то увидим их строй…

Козельский указал рукой на противоположный край смотровой площадки. Я медлил, не спеша выполнять его предложение. Мне нужно было задать еще один вопрос – вопрос, который мучил меня с того момента, как я стал полноценным правителем Псковских земель.

– Дайте мне совет, Иван Федорович, – тихо произнес я. – Как бы вы на моем месте поступили с теми гвардейцами, которые участвовали в нападении на Изборск?

Воздух между нами словно сгустился. Я почти физически ощутил, как Козельский напрягся – каждый мускул его старого тела натянулся как струна. Это был опасный вопрос. Опасный и для него, и для меня, и для гвардейцев, которые ожидали встречи с новым князем, дом которого сожгли полгода назад. Они выполняли приказ моего биологического отца и были лишь инструментами в его руках – но от этого не становились невиновными.

– Обвинил бы в измене и казнил прилюдно, – ответил Козельский после паузы. – У князей есть право так поступать с собственными гвардейцами! Но имейте в виду, – добавил старик, и в его голосе появились предостерегающие нотки, – что в захвате вашего имения участвовали почти все. А массовые казни в Империи не приветствуются, да и гвардия вам еще понадобится.

Он помолчал, глядя на меня с выражением, которое я не мог прочитать до конца. Многие десятилетия при княжеском дворе научили его скрывать истинные чувства за непроницаемой маской – такой же непроницаемой, как каменные стены Псковского кремля. Интересно, что он на самом деле думал обо мне? О бастарде, который убил законного князя и занял его место? О мальчишке, который дерзил старику, прослужившему Роду больше, чем я прожил на свете? Наверняка его мысли были куда менее почтительными, чем его слова.

– Идемте к гвардейцам! – повелел я, развернулся и шагнул к лестнице.

Башню, как и Кремль, строили в незапамятные времена, и потому лестница внутри нее была винтовой. Крайне неудобное решение, учитывая высоту сооружения, но выбирать не приходилось. Каменные ступени были отполированы тысячами ног – за века по ним прошли сотни князей, тысячи воинов, десятки тысяч слуг.

Сейчас башня выполняла роль памятника – молчаливого свидетеля былого величия. Ни смотровую площадку, ни звонницу давно не использовали по назначению. Колокола, когда-то созывавшие жителей города на вече или предупреждавшие о приближении врага, молчали уже несколько поколений. Даже Рунный купол не включали – Рунный камень, способный укрыть башню от атак, был деактивирован много лет назад. Впрочем, с этим я решил разобраться чуть позже. Псковскому Кремлю требовалась модернизация, и это было делом будущего, которое приближалось, с каждым шагом вниз по винтовой лестнице.

Козельский молча семенил следом, стараясь не отставать. Его шаги эхом отдавались от каменных стен, смешиваясь с моими. Возможно, старик прикидывал, как извлечь выгоду из перемены власти. Возможно, оценивал меня – мою силу, мой характер, мои сильные и слабые стороны.

Я же думал о гвардейцах, которые ждали меня внизу. О решении, которое мне предстояло принять. Я им не доверял. Не потому, что ждал удара меча в спину, хотя и этого нельзя было исключать, а потому, что не ждал помощи в случае мятежа или измены. Эти люди служили Игорю Псковскому. Эти люди выполняли его приказы – даже самые чудовищные. Эти люди еще недавно видели во мне врага, и вряд ли смерть их старого князя в один миг изменила это восприятие.

Мы достигли подножия башни. Массивная дубовая дверь, окованная железом, открылась с протяжным скрипом, впуская нас в ослепительно белый мир зимнего дня. Снег хрустел под ногами и искрился на солнце миллионами крошечных бриллиантов. Морозный воздух вновь обжег легкие, заставив меня глубоко вдохнуть.

Гвардейцы выстроились в длинную шеренгу у ворот княжеского дворца – молчаливые, неподвижные, похожие на статуи в черных доспехах. Их было около сотни – элита Псковского княжества, лучшие из лучших. Воины, прошедшие через ад сражений с Тварями. Воины, закаленные в крови и огне. Воины, которые теперь смотрели на меня настороженными глазами.

Я медленно двинулся вдоль строя. Козельский следовал за мной на почтительном расстоянии, стараясь не мешать. Снег поскрипывал под моими сапогами, и этот звук был единственным, что нарушало мертвую тишину.

Я останавливался и смотрел в глаза каждому гвардейцу, вспоминая их лица. Полгода назад я хотел уничтожить их всех – разорвать на куски, утопить в их собственной крови, отомстить за каждую пролитую слезу, за каждый крик боли, за каждую секунду агонии, которую пережили мои близкие.

Но сейчас я отчетливо понимал, что рунные воины были лишь инструментом в руках князя Псковского. А теперь попали в мои руки. Меч не виноват в том, что им убивают невинных, – виноват тот, кто держит его в руке. Виноват тот, кто отдает приказы. Виноват тот, кто решает, кому жить, а кому умереть.

Каждый гвардеец держал перед собой левую руку с оголенным запястьем, чтобы я мог увидеть количество рун. Это была традиция – древняя, как сама Империя. Рунные воины гордились своими рунами, и демонстрация их количества была знаком уважения к новому князю.

Я смотрел на эти руки – на светящиеся символы, вытатуированные на коже. Три руны, четыре, пять, шесть… Большинство гвардейцев были средними рунниками – достаточно сильными, чтобы представлять угрозу для обычных людей, но недостаточно могущественными, чтобы тягаться с элитой. Несколько командиров могли похвастаться семью и даже десятью рунами – серьезные противники, которых следовало опасаться.

Гвардейцы меня боялись – даже высокорунные командиры. Я отчетливо чувствовал это, когда останавливался перед каждым из них. Страх витал в воздухе как запах – кислый, едкий, почти осязаемый. Они боялись меня так, как боятся более крупного хищника – инстинктивно, на уровне древних рефлексов, заложенных в каждое живое существо.

Я закончил осмотр и отошел от шеренги на несколько шагов. Остановился перед строем, расставив ноги на ширину плеч и взглянул поверх голов бойцов.

На узком балконе над входом в княжеский дворец стоял князь Владлен Волховский и внимательно наблюдал за происходящим. Его немыслимо мощная аура чувствовалась даже отсюда и напоминала о том, что я не один. Напоминала о том, что за моей спиной стоит Имперский Совет – или, по крайней мере, один из его представителей.

Старик явно страховал меня, готовый убить любого, кто посягнет на мою жизнь. Его присутствие было одновременно утешительным и раздражающим – я не любил чувствовать себя под чьей-то защитой. Но пока выбирать не приходилось.

Я обвел взглядом гвардейцев – медленно, внимательно, давая каждому из них почувствовать его тяжесть, и на мгновение усилил давление своей ауры. Так, как это делал князь Игорь Псковский. Они стояли неподвижно, затаив дыхание, и ждали. Ждали слов, которые определят их судьбу.

– Приветствую вас, доблестные воины Рода! – начал я, и мой голос разнесся над двором, отражаясь от каменных стен многократным эхом.

Эти слова были традиционными – такими же древними, как сама гвардия. Их произносил каждый князь, вступавший на престол. Их произнес и Игорь Псковский двадцать лет назад, стоя на этом же месте, перед этими же людьми – или их предшественниками.

– Я не воспитывался в этих стенах, – продолжил я. – Не рос в этом дворце, не учился у лучших наставников Рода, не впитывал с молоком матери традиции и обычаи Псковских. Но я готов принять выработанные веками правила и следовать им – как подобает истинному князю!

Гвардейцы слушали молча. Их лица были непроницаемы, как каменные маски. Они не знали, чего от меня ожидать. Не знали, буду ли я мстить или прощу. Не знали, доживут ли до заката или закончат жизнь на плахе.

– Князья меняются, а гвардия, которая верно им служит, остается! – мой голос зазвенел сталью. – Это аксиома. Это закон. Это правило, которое переживет нас всех. Когда на моем месте будет стоять следующий князь – вспомните эти слова! Вспомните и передайте их своим преемникам!

Я сделал паузу, давая словам осесть в умах. Ветер бросил мне в лицо горсть снежинок, но я даже не моргнул. Сейчас я был больше, чем человеком, – я был символом. Символом власти, символом перемен, символом новой эпохи, которая только начиналась.

– Многие из вас прошли Игры Ариев, – продолжил я. – Вы знаете правило: все, что было на Играх, остается на Играх. Это священный закон. Закон, который защищает победителей и побежденных. Закон, который позволяет нам двигаться дальше, не утопая в трясине прошлого.

Я услышал, как десятки гвардейцев вздохнули с облегчением. Они поняли, к чему я веду. Поняли, что я собираюсь сказать дальше. И это понимание было написано на их лицах – смесь надежды и недоверия, облегчения и страха.

Прощение далось мне нелегко. Каждое слово жгло язык, каждое предложение было маленькой смертью. Я отпускал свою ненависть – ту ненависть, которая питала меня все эти месяцы, которая давала силы выживать, которая превращала меня в того, кем я стал. Я отпускал ее – и чувствовал, как внутри разрастается пустота, но эта пустота была мне необходима, и я отчетливо это понял только сейчас.

– Все, что случилось полгода назад в Изборске, останется в Изборске! – я повысил голос, чтобы каждый услышал и запомнил. – Я не буду мстить, потому что вы выполняли свой долг! Долг воинов, присягнувших на верность своему князю! Долг людей, которые не имели права ослушаться приказа!

Тишина, последовавшая за моими словами, была оглушительной.

– Этого же я жду от вас сейчас! – продолжил я, позволив голосу стать твердым как сталь. – Верности и исполнения долга! Я не требую абсолютной преданности – знаю, что ее нужно обрести в совместных боях. Но я требую службы. Честной, преданной, беспрекословной службы! Империи, Псковскому княжеству и вашему Апостольному князю!

Гвардейцы слушали, и на их лицах медленно проявлялось понимание. Они осознали, что выживут. Осознали, что не будет казней, не будет крови, не будет мести. Осознали, что получили второй шанс – шанс, которого не заслуживали, но который я дал им.

– В вашей службе ничего не меняется! – чеканил я каждое слово, вбивая его в головы моих новых подданных. – Те же обязанности. Те же привилегии. Та же плата за предательство – жизнь. Вы служили Роду Псковских – и будете служить ему дальше. Единственное, что изменилось, – это фигура на троне.

Я обвел строй долгим, тяжелым взглядом. Взглядом человека, который принял решение и не собирался от него отступать.

– Завтра сюда съедутся все арии нашего княжества, – объявил я, переходя к более практичным вопросам. – Это будет большое событие. Важное событие для нас всех. Вечером жду командиров с докладом о мерах по обеспечению безопасности встречи! Завтрашний день должен пройти идеально. Без инцидентов. Без сюрпризов. Без крови – если только кто-то не решит ее пролить первым!

Тишина длилась мгновение – короткое, до того момента, пока гвардейцы осознали, что я закончил свою короткую речь.

– Служу Псковскому Княжеству! – одновременно гаркнули они, словно по команде.

Их голоса слились в единый рев – мощный и оглушительный. Рев сотни глоток, произносящих древнюю клятву верности. Рев бойцов, которые приняли нового князя – пусть неохотно, пусть со страхом, но приняли.

– Служу Империи! – выкрикнул в ответ я, и мой голос перекрыл эхо их слов.

Князь служит Империи, а гвардия служит князю – цепь замыкается. Я стал звеном в этой цепи и занял место, которое еще вчера принадлежало человеку, убившему мою семью. Ирония судьбы была жестокой. Но я давно привык к жестокости.

Строй распался по моему знаку. Гвардейцы расходились по своим постам, и я смотрел им вслед, чувствуя облегчение и усталость одновременно. Первый шаг был сделан. Первое испытание пройдено. Теперь меня ждали другие – более сложные, опасные и интригующие.

Козельский материализовался рядом, словно из воздуха.

– Мудрое решение, мой князь, – тихо сказал он. – Не все бы на вашем месте смогли переступить через личное ради общего.

Я не ответил. Просто кивнул и направился во дворец. Мне хотелось остаться в одиночестве хотя бы на короткое время. Ноги несли меня сами – по уже знакомым коридорам, мимо портретов давно умерших предков, мимо слуг, склоняющихся в глубоких поклонах. Несли в княжеский кабинет.

Завтра мне предстояло сыграть важную роль еще в одном спектакле. Роль скорбящего сына, проливающего слезы над прахом отца – того самого отца, которому я собственноручно отрубил голову. Роль юного, но решительного апостольного князя, готового защитить свой трон от любых посягательств.

В том, что посягательства будут, меня убедил старик Волховский. Он был уверен, что горячие головы обязательно найдутся, несмотря на поддержку Императора. Отчаянные, жадные до денег и власти, искатели удачи находились всегда.

Это была еще одна славная традиция, доставшаяся нам в наследство от воинственных предков. Традиция убивать тех, кто слаб. Традиция брать силой то, что не дают по праву. Традиция проверять на прочность каждого, кто осмеливается возвыситься над толпой.

Я был намерен пройти эту проверку.