Текст книги "Врачеватель-2. Трагедия абсурда. Олигархическая сказка"

Автор книги: Андрей Войновский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Нет-нет, товарищи очередники, все вопросы мы, конечно, решать будем и в обязательном порядке, но исключительно завтра. В специально отведенное для этого мероприятия время, – решительно выставил вперед обе руки Фаддей Авдеичи, словно стоя у расстрельной стены, пытался защитить себя от очередников, как от взвода автоматчиков. – Стоять! – резко скомандовал он оставшимся четырем субъектам, которые, не соблюдая совершенно правил очередности, ринулись ему навстречу, не стесняясь по отношению друг к другу в выражениях и не выбирая средств, чтобы расчистить себе дорогу.

– Стоять, я сказал! Не ясно? – крепко схватив за плечи, Фаддей Авдеич грозно крикнул прямо в лицо какому-то тщедушному каторжнику с вырванными ноздрями.

Каторжник при этом, судя по всему, относился эдак к веку восемнадцатому, времен правления Екатерины. Ну, может, и Елизаветы. Не важно. Просто он, несчастный, добрался за счет проворства до нашего стола быстрее остальных.

– Слушай сюда, Тимошка! – хозяин заведения с силой тряхнул Тимошку за плечи, отчего у того, бедняги, чуть не отлетела голова. – Вопрос о твоей полной реабилитации сейчас находится на рассмотрении. И скажу тебе, рассматривается на очень высоком уровне. Ну, сколько раз мне тебе говорить: на это требуется время. Ты же знаешь, я не бюрократ. В каком бы черном цвете не выставляла меня, – он понизил голос, – Баррикада Девятьсотовна. Но все остальные-то, Тимошка, определенно бюрократы! Надо, мой родной, запастись терпением и ждать. Ведь все же материалы по твоему делу давно уже мной куда надо отправлены. выпьешь с нами? У нас тут гости дорогие неожиданно нарисовались.

Тимошка то ли с подобающей, то ли с не подобающей каторжнику решимостью отрицательно покачал головой.

– Ну, тогда как знаешь. Тогда иди-ка ты к своим, голубчик…

Фаддей Авдеич, еще раз основательно тряхнув тщедушного Тимошку за плечи, затем театрально поцеловал его в узкий лоб и, развернув на сто восемьдесят градусов, легонько подтолкнул все в том же направлении, то бишь во все те же плохо освещаемые углы японо-русской избы-якитории.

– И вам всем, дорогие мои, конфиденциально заявляю – завтра! Как только пропоет петух, – будто с высокой трибуны взирая на плебс, по-императорски продекламировал Фаддей Авдеич, зловеще глядя на застывших в оцепенении и оставшихся-таки без должного внимания трех несчастных очередников.

Широким жестом, выбросив руку вперед, он, подобно Калигуле перед великой битвой ряженых, указал лишенным его внимания, защиты и покровительства на место, соответствовавшее их рангу и положению. Иными словами: «Все в сад, господа, все в сад! Вглубь залы: пить забористый самогон и наслаждаться заслуженным отдыхом после трудов праведных».

– Ух, тяжеловато нынче, гости дорогие… – На лице Фаддей Авдеича, как и при первом нашем знакомстве, снова появилась идиотская улыбка. – Ведь хочется, чтоб всем и все, понимаешь ли, попросту, по-русски, ну чтоб полный «абгемахт» или «натюрлих». Ан нет же, ети иху в дышло! Так ведь, Эльвирушка?!

– Так, Фаддеюшка. Так, сокол мой ясный.

– Нет, гости дорогие, – неожиданно спрятав улыбку и тяжело вздохнув, с трудом выдавил из себя заправила праздника, – надо определенно, попросту, по-русски, выпить. Потому как тяжело так, что ну прямо incommenserablemen. Что по французки, значит, называется «несоизмеримо».

После этих слов (а я, надо сказать, был поражен его безупречным произношением) гримаса великой печали за весь род человеческий нарисовалась на лице Фаддей Авдеича. Что, впрочем, не помешало ему с завидным профессионализмом разлить из некогда до краев наполненной трехлитровочки по стопорям и величественным движением руки поднять берестяную емкость на уровень своей физиономии:

– Гости дорогие, ну наконец-то! За встречу и, попросту, по-русски, за знакомство!

Эпизод восемнадцатый
«Чай, кофе, потанцуем…»

Несоизмеримо тяжело было отказать тостующему, тем более раз уж выясняется, что за знакомство, оказывается, мы еще так и не пили. Да и ладно. Какие проблемы? Пройдемся по второму кругу. Я выпил и презрительным взглядом неисправимого сноба посмотрел на трехлитровочку, внутри которой всего-то и осталось каких-то жалких мутных пол-литра.

«Да как слону дробина», – почему-то подумалось мне.

– Ах, душка вы мой, Фаддей Авдеич, до чего же дивный первачок! – словно из небытия проклюнулась вдова олигарха, весело занюхивая этот самый первачок рукавами своей ветровки. Видать, угри, как закуска, уже не канали. – вы у нас действительно маг и волшебник. вы человек, умеющий доставлять простым обыкновенным людям истинную радость. А у меня к вам по этому поводу конфиденциальный разговор, – Людмила Георгиевна совершенно неожиданно перевела этот самый разговор совсем в другое русло. – Надеюсь, Эльвира Тарасовна не поймет меня превратно и не будет против… – Вдова оголила свои сверкающие белизной, идеально сотворенные высокооплачиваемыми дантистами зубы.

– Фаддей Авдеич вправе и в состоянии решать подобного рода вопросы самостоятельно. Без моей помощи и моего согласия, – ответили моей спутнице не менее сверкающей обворожительной улыбкой.

– Это, значит, я так понимаю, попросту, по-русски, без свидетелей, что ли? – почесав затылок, спросил Фаддей Авдеич, обратившись одновременно ко всем присутствовавшим за нашим столом.

– Да, Фаддеюшка, примерно так, – снова зажурчал потекший было не в ту сторону еле слышный, но очень музыкальный ручеек. – Что уж теперь поделаешь, сокол ты мой ясный? Раз надо – значит надо. Видать, приперло дамочку.

Глаза Людмилы Георгиевны округлились, но только на мгновение. Мгновение – и снова прежний, спокойный, уверенный в себе и, главное, очень доброжелательный взгляд по отношению к своей собеседнице.

«Вот чертово племя? – невольно подумал я. – Ведь чистой воды скорпионы в банке. Как будто пять минут назад чуть не лобызались, обсуждая наш инфантилизм».

– Силыч, – вспомнил верзила о балалаечнике, – заграничную! Да так, чтобы до слез пробирало. И так, чтобы сразу, значит, попросту, по-русски, в ассоциацию вгоняло.

Немедленно на всю якиторию забалалаился Мишель Легран с его не закрывающимися до сих пор шербургскими зонтами, вгоняя в нас для каждого свою, сугубо личную ассоциацию.

– Значит, гостья дорогая, раз уж так, то, попросту, по-русски, потанцуем?

– С вами, уважаемый Фаддей Авдеич, почту за великое счастье, о котором женщина может только мечтать. – С этой вдовы, ей-богу, словно со Шлыкова, как с гуся вода. Ну, в общем-то, немудрено. Сильный пол ведь он и в Африке, и в тверских лесах, и в Антарктиде – он везде неслабый. Такому самообладанию впору только позавидовать.

Будто шарманка, заканчиваясь и начинаясь снова, надрывно тренькала одна и та же мелодия. И как бы местный музыкальный самородок Силыч не изгалялся, все равно из одинокой балалайки оркестра не получится. И это потому, что сами по себе французы очень хитрые и очень жадные. Они придумают случайно короткую мелодию с полпесни и ну давай ее крутить со всех сторон, да еще под разными предлогами и при любом удобном случае. То с роялем, то со скрипками, то с трубами, а то и со всем этим хозяйством вместе. А куда ты нашему самородку прикажешь деваться, если и в помине нет развития музыкальной темы? Вот он, бедняга, и тренькает на своих трех струнах, будто ручку крутит на этой вот самой шарманке.

Но еще более анекдотично выглядела танцующая пара. Подобной несуразности видеть мне давно не приходилось: здоровенный детина и изящная женщина, стоя в метре друг от друга, один в костюме haut couture, другая в походной ветровке, синхронно делали пару-тройку шагов в противоположные стороны, хлопали в ладоши и возвращались обратно. Так еще во времена хрущевской оттепели и брежневского застоя учили танцевать в учреждениях для детей дошкольного возраста. Эдакий бесконтактный, целомудренный идиотизм, да еще под соответствующее музыкальное сопровождение. В общем, какой-то сумасшедший дом вместо обычной нормальной японо-русской избы-якитории.

После только что пропущенных ста граммов я, надо сказать, почувствовал внутри себя удивительную раскованность. Даже можно сказать и так: раскованность, граничащую с развязностью. Да-с! А что? То ли самогон так действовал, то ли, действительно начал потихоньку адаптироваться к окружавшему меня абсурду и, значит, осмелел, забыв, что совсем недавно мог оказаться на месте шеф-повара… В общем, не знаю, но, во всяком случае, почувствовал себя гораздо свободней. Причин, наверное, может быть масса, но результат, как правило, один.

И я вдохнул этот результат полной грудью, решив, что впредь буду смотреть на происходящее исключительно с иронией. И вообще, плевал я на всех! Вот взял и позволил себе сейчас, глядя на танцующих, громко рассмеяться.

«А вот как раз самое время, – подумал я, упиваясь посетившей меня внутренней свободой, – задать несколько конкретных и очень существенных вопросов этой пышногрудой дамочке в цветастом сарафане. Пусть объяснит мне, наконец, ряд интересующих меня моментов в этом дурацком спектакле театра абсурда».

Эпизод девятнадцатый
«Слуги государевы»

– Госпожа Касперчак, в девичестве Зусман, не соизволите ли вы мне, многоуважаемая, ответить наконец, что же это за бред творится вокруг нас и каким, интересно, образом лично вы…

Да, мой дорогой читатель, до конца задать вопрос мне не удалось, и я был вынужден заткнуться на полуслове. А произошло такое безобразие с точки зрения литературы потому, что к этому моменту Эльвира Тарасовна уже не дышала. Нет, она не рухнула безжизненно на стол, утопив свои пышные груди в капусте, и всем телом не стекла журчащим ручейком под лавку. Она сидела с вытаращенными глазами и слегка приоткрытым ртом, с повернутой вполоборота головой и не видящим бессмысленным взглядом, упертым в одну точку. Сидела абсолютно застывшая, словно ее лишили источника питания, выдернув вилку из розетки, или, как марионетку, перестали дергать за ниточку, неожиданно про нее забыв и бросив на произвол судьбы. В общем, совершеннейшая восковая кукла из музея мадам Тюссо.

– Эй-эй, Эльвира Тарасовна, вы мне это… – щелкал я пальцем возле ее носа и, естественно, ужасно нервничал, если не сказать больше. – вы это… вы… давайте не надо… вы что?.. А ну как Фаддей Авдеич подумает, что это я вам что-нибудь подсыпал?

Да, действительно, можно сказать и больше: я опять ощутил животный страх, сопоставимый разве что с ощущениями, испытанными мной в той «обыкновенной» пыточной избе предводителя славян.

Рука инстинктивно потянулась к трехлитровочке, но мои судорожные и бессознательные движения остановил тихий, спокойный, но в то же время на удивление твердый голос присевшего некогда рядом со мной блаженного, о существовании которого я, признаюсь, и забыл:

– Не стоит, дорогой товарищ. Скажу вам прямо и открыто: советую поменьше прибегать к услугам этой отравы. Тем более что она больше шестидесяти градусов. Ну куда такое безобразие? А на счет Эльвиры Тарасовны… Не относитесь к этому серьезно. Обыкновенный столбняк. В медицине на практике такие случаи нередки. Ну что скрывать? Может, конечно, это у нее и от внутренних переживаний, но, к сожалению, уважаемая Эльвира Тарасовна и без того этому курьезу очень даже подверженная. Вероятно, сказывается ее феминистическое прошлое. А особенно в отсутствие Фаддей Авдеича. Да вы, дорогой товарищ, не волнуйтесь. Посидит так, да и очухается. А Фаддей Авдеич об этом ее недуге знает и бочку катить на вас, скорей всего, не будет. Хотя, надо отдать ему должное, всегда очень переживает, и хорошо бы, конечно, в этот момент ему под горячую руку не попадаться. Ну, вы, думаю, понимаете. Однако я, дорогой товарищ, хотел вам сказать не об этом. Пользуйтесь моментом! Насладитесь высоким стилем общения. Хоть ненадолго окунитесь в высокую культуру отношений, где господствует Ее Величество этика. вы, дорогой товарищ, краем уха слышал, прозаик? Так для вас в нашей клоаке это как бальзам на раны. К тому же, учитывая нынешное состояние Эльвиры Тарасовны… Действительно, береженого Бог бережет.

– Господи, да я бы вообще с радостью мотанул отсюда! Что мне сейчас конкретно делать-то? Объясните уж тогда наконец, – сказал я блаженному, чувствуя, как под столом периодически подрагивает моя левая коленка.

– А вон видите справа в дальнем углу два контура. Эдакие абрисы фигур человеческих. Так вот это граф с князем и есть. Фаддей Авдеич прав: люди высочайшей культуры. Вот вы там пока рядом и посидите за соседним столом. Послушайте, так сказать. Да поразмышляйте над услышанным. А там, глядишь, и Эльвира Тарасовна в себя придет. Да и вы тогда в глазах Фаддей Авдеича вроде как и совсем ни при чем окажетесь. Ну, вроде алиби. А дворяне… они люди очень деликатные. вашего присутствия и не заметят. вы вот хотя бы берестяной стаканчик с собой возьмите для отвода глаз. А там тихо себе сядете и потихонечку будете делать вид, что чего-то там себе попиваете.

На полпути к дворянам я остановился возле массивной деревянной резной опоры в виде колонны, поддерживающей своды якитории. Я вам, дорогой читатель, наверное, не говорил, что помимо хорошей памяти у меня пока еще неплохое зрение и острый слух. Метрах в четырех-пяти от меня Людмила Георгиевна с Фаддей Авдеичем, как заведенные болванчики, продолжали шагать в противоположные стороны, венчая немудреную комбинацию хлопком. Впрочем, невзирая на весь этот движенческий маразм, между танцующими происходил весьма оживленный диалог, и я не смог устоять перед искушением, чтобы, прильнув к опоре, не постараться внимательно вслушаться в то, о чем же, собственно, беседовали отнюдь не посторонние мне люди. Тем более не использовать такое выгодное положение было бы просто непростительно, так как, находясь за колонной, для танцующих я оставался практически невидимым. И вот что мне, теперь уже своим краем уха, довелось услышать.

– А я была уверена, Фаддей Авдеич, что вы сразу же догадались, что я вдова.

– Ну, дорогая моя, я же не ясновидящий. Да и зачем мне? Здесь у нас этого добра и без меня хватает. А позвольте спросить: кто тогда этот? С вечно испуганными, бегающими глазками? Я-то думал, что он ваша законная половина.

– Ой, я вас умоляю! Это так, прокладка между рулем и сиденьем. Обыкновенный сопровождающий.

Я, мой дорогой читатель, не стану вам описывать ни собственной реакции на услышанное в мой адрес, ни эмоционального, низвергающего желчь монолога моего второго «я», наконец-то напомнившего мне о своем существовании. И не стану я также говорить о том, как черная обида закралась в мое ранимое, страдающее от подобных сравнений сердце. И не стану потому, что в целом женщин я люблю и отношу все негативные моменты в их поведении к элементарной игре гормонов, что мне конечно же иногда мешает увидеть в женщине одно сплошное совершенство. Что, ребята, вам еще нужен вывод? Ну, хорошо. Но он же очевиден: терпение, господа мужики, и только терпение. А вот, может, тогда, чем черт не шутит, вы и сможете ясно ощутить, что идеал у вас под боком.

– Фаддей Авдеич, вы мне позвольте в предельно сжатой форме изложить вам суть дела?

– Конечно же, дорогая моя, я весь во внимании. На сегодня, правда, как вы уже поняли, никаких дел, но вам, как гостье дорогой, сделаю исключение. Итак?

– Итак. Мой муж при жизни был очень крупным предпринимателем. Крупнее не бывает. Но он погиб. Я конечно же убивалась, но, знаете, как говорят, время лечит. А в последний месяц каждую ночь он приходил ко мне во снах и указывал сюда дорогу. И вот, Фаддей Авдеич, я теперь здесь.

– Да, сударыня, сны вещь интересная и современной наукой мало изученная. Погиб, говорите. Значит, вы у нас вдова Михал Михалыча Неказистого. Что ж, очень достойный человек, скажу я вам. Приятный собеседник и охотник заядлый.

– Как? Боже мой, так вы его знаете? – Не стоит, думаю, говорить о том, что на тот момент вдова танцевать перестала.

– Ну кто же, голубушка вы моя, не знает Михал Михалыча? Я же говорю, очень достойная личность. И народ, между прочем, к нему тянется, потому как чувствует он в нем авторитета.

– Это хорошо. Я рада за народ. А где он сейчас?

– В основном в поле. Многие сейчас уже в ночную заступают.

– Нет, Фаддей Авдеич, я не о том. Где сейчас мой муж?

– Да кто ж его знает? Поди бегает себе где-нибудь с ружьишком по лесам дремучим. Я же говорю: охотник, хлебом не корми. Сутками может пропадать на этой охоте. Бывало рябчиков, перепелов, куропаток набьет, ну и, ясное дело, в якиторию. Для общего, так сказать, блага. Нет, достойнейший он человек.

– Фаддей Авдеич, ну вы же не можете не знать, какого-нибудь способа отыскать его.

– Запомните, голубушка, я всегда говорю только то, что есть на самом деле, и только то, что знаю. Я Вашего покойного супруга не видел давно, но вот слухи пошли, что он опять в волчью яму угодил. И уже в который раз, между прочим. Только вы, дорогая моя, так не волнуйтесь и, пожалуйста, успокойтесь. Ведь слухами, как известно, не только земля полнится. Однако, глядя на выражение вашего лица, в котором читаю растерянность, а в глазах, попросту, по-русски, безысходность, все же, мыслю, посильную помощь оказать вам смогу. Поверните вашу очаровательную головку на сорок пять градусов вправо. Видите, у стены одиноко сидит человек в футляре? Зовут его Степан Данилович. Он у нас раньше в очень секретной конторе картотекой заведовал. Вот этот знает все. А вы танцуйте, голубушка, танцуйте. Даже я его иногда боюсь. Представляете? Но вы попробуйте. Нет-нет – да и получится. А вдруг? К тому же выхода у вас другого нет. Правда, скажу вам по секрету, любит, сволочь, чтобы к нему непременно с подобострастием. Вот на этот счет дрянь редкостная. Отпетая дрянь, я бы сказал.

– Ох, спасибо вам, Фаддей Авдеич! Уж видит Бог, я постараюсь.

– Ну, Бога трогать не надо. Он здесь ни при чем. Но вы, голубушка, действительно, уж постарайтесь. Ведь все про всех знает, подлец… Нет-нет, не сразу, – очень спокойным, но безапелляционным, с примесью железа тоном остановил он рванувшуюся было с открытым забралом Людмилу Георгиевну к одиноко сидящему у стенки человеку в футляре. – Почему в футляре? А действительно, глядишь на него и понимаешь: определенно в футляре. Видите, как глазом-то косит? Видать, зараза, заподозрил, что мы о нем говорим. Давайте-ка мы с вами сначала к нам за стол присядем, выпьем, а чуть время пройдет, так вы и попробуйте. Силыч, второй концерт Рахманинова… Ой! – верзила схватился за сердце. – Предчувствие! Эльвирушка моя свет Тарасовна в трансе! Довел-таки, интеллигент поганый! Ну, Грибничок, твою мать, попадись ты мне сейчас под руку! – Схватив Людмилу Георгиевну за локоть, он вместе с ней решительным шагом направился к нашему столу.

О, благодарю тебя, блаженный! Всем своим никчемным и непомерно глупым естеством благодарю! Да я тебе, родной, не только бы копеечку, я б тебе сотню долларов отдал! А может, даже двести! А может, даже триста!.. Нет, стоп, достаточно двухсот. Да даже двести много…

И все же, дорогой читатель, вам ведь наверняка небезынтересно будет знать, что я предпринял, подобное услышав из уст Фаддей Авдеича? Так вот, еще секунды не прошло, а я уже сидел как мышка, и именно за тем столом, на который мне еще совсем недавно указал блаженный. Сидел подле дворян и делал вид, что пью напиток, которым якобы наполнен был пустой стопарь. Сидел, не смея шелохнуться и ожидая хлестного удара по балде в затылок, чтобы, естественно, немедленно закончить жизнь бездарную свою среди лесов в японо-русской якитории. О боже, какова ирония судьбы.

«Звезда пленительного счастья»

Действующие лица:

а) Граф;

б) Князь;

в) Еропка.

На столе: икра черная, икра красная, осетрина, белужий балык, расстегаи, свежайшее сливочное масло, дымящаяся грибная запеканка на сливках, источающая немыслимые ароматы, соленые рыжики, сверкающий белизной хлеб, нарезанный тонкими ломтиками, литровый графин чистейшей, впоследствии маслянисто стекающей водки тройной, как минимум, очистки. А также земляничный морс цвета невероятного и вкуса, как мы думаем, необыкновенного.

За все время диалога графа с князем оба этих дворянина периодически опорожняют графин с водкой, при этом закусывая с большим аппетитом и по достоинству оценивая вкусовые качества снеди, поданной на стол.

Князь. О, если бы ты знал, как рад я тебя видеть, граф. И хорошо, что в добром здравии. Ведь ты не хуже меня знаешь, какие нынче времена.

Граф. У-ух, дивно балычок идет под водочку!.. Да-да, mon cher, столицу лихорадит. Да я смотрю, у вас в Москве, однако, тоже крайне неспокойно.

Князь. Конечно же не так, как в Петербурге, но и до нас все это эхом докатилось. А ты, скажи, давно ли из столицы, коли не секрет?

Граф. Ну, как тебе сказать? Уже, по-моему, с неделю. Может, с полторы… Ай, сейчас кругом такая круговерть, что даты толком не упомнишь. Эдакий везде кисель с компотом. А у меня же, сам, брат, понимаешь, служба.

Князь. Да, времена… Нет я могу понять: наш мир, он далеко несовершенен, ну и когда с немытой харей за топор еще куда ни шло, но чтоб дворяне!

Граф. Французская болезнь, mon cher. Она – как гонорея. Egalite, fraternite… И что у них еще там?

Князь. Liberte.

Граф. Ну, правильно. Куда ж французу без свободы? Да вот ведь что прискорбно: потом всю эту «либерту» с «фратернитой» да к нам в Россию с загадочною русскою душой. И вот вам результат: у них еще там гильотина не остыла, а мы уже на площадь, строить новый мир! Ну что ты мне на это скажешь, князь? Откуда эта прыть берется?

Князь. Я мыслю, граф, с тех пор, как мы Наполеона Бонапарта пинком под зад до самого Парижа. Ты только вспомни, сколько разом безмозглых либералов наплодилось, а для России это хуже, чем чума. Куда ни плюнь, там русофил. Куда ни глянь, какой-нибудь любитель порассуждать под водочку о вольности степной. А после хором все, как попугаи: «Да здравствует народ! Народ-освободитель!»

Граф. Уверен, князь, народ сам толком этого не понял. Откуда ему знать, с какими мыслями, к тому ж не раньше, чем к полудню, его хозяева проснутся? И в правильный ли тапок залезет правая нога? Давай, mon cher, еще по рюмочке. Уж больно водка хороша (Наливают и выпивают.) У-у, брат, икорка с маслицем воистину моей душе нектар, амброзия. Да, кстати, надобно признать и рыжики отменно засолили. Поверь, mon cher, я в рыжиках-то знаю толк.

Князь. Ты, как обычно, прав. Вот то-то и оно, что толком-то народ так и не понял. Его ж, народ, по роже хлещет кто? Все верно: свой супостат. Родимый. Русский. А так, глядишь, ему кормить пришлось бы татарина, поляка, а теперь, не приведи Господь, француза. И в этом вся абстракция его крестьянского мышления.

Граф. Само собой. Естественно, сей парадокс явился к нам отнюдь не из народа. Скажи, что делать в этом государстве, где восемь месяцев в году зима, тоска и непролазные сугробы? А дома у тебя тепло. Ты сыт, обут, одет и тем же мужиком накормлен. Да тут сам Бог велел заняться вольнодумством. Лежи себе под теплым одеялом или кури чубук да рассуждай о миссии России… в масштабах мироздания.

Князь. Ну вот, граф, и дорассуждались. Дворяне на царя! Уму непостижимо! Монарх им надоел! Ты, кстати, знаешь, какой у них там был девиз? Чтоб бедных не было отныне. Ну или что-то в этом роде. Опять же, граф, сужу по разговорам да по слухам, которыми Москва полна. Да ты наверняка об этом лучше меня знаешь.

Граф. Нет-нет, князь, очень интересно. Об этом я пока не слышал. Однако ж, как забавно. То бишь все равны? Но коли равенство, то, как известно, хаос неизбежен. Да, но прости, mon cher, ведь, глядя на французов, мы это все недавно проходили. И в той же Франции ведь головы рубили те, кому потом их тоже отрубили. А в результате всех «революсьенов» Людовика без головы сменил Наполеон, которого потом сменил Людовик. Правда, с головой. Уже, князь, согласись, неплохо. Боже, храни мою страну от этой дьявольщины!

Князь. Да черт с ней, с этой Францией! Хотя, конечно, влияние ее всегда было огромно на наших недоумков от дворянства. Но все бы ничего, когда б не эти крючкотворы! Иуды от пера! Ничтожества и выкормыши сраных либералов!.. О господи, прости, мой друг, что вырвалось, но право, боле нет уж мочи!

Граф. Господь с тобой, душа моя! О чем ты? Ерунда какая. Порой скажу тебе сугубо entze nous, сам государь на тайных заседаниях ввернет такое! А что уж говорить о нас-то, «сирых да убогих». Ох, расстегайчики, скажу тебе, божественны!

Князь. Пожалуй, соглашусь, что растегайчики действительно отменны. Да, кстати, a pzopos, как говорится. Я слышал, ты недавно видел государя. Вне заседаний. Ну, вне службы, так сказать. У вас с ним, я так понимаю, была аудиенция?

Граф. О да, мы повидались. Отрицать не стану. И не скажу, чтобы случайно. вызывал. Беседовали с ним… о разном… Ах, князь, mon cher, ну что мы все с тобой вокруг да около толчемся, как девки молодые подле мужиков, ей-богу! Ведь мы уж, почитай, лет двадцать, как друзья. Давай-ка просто без обиняков: ведь знаю, ты ж о Николеньке со мной хотел поговорить. Ведь так?

Князь. Да, именно о Николя. Чего уж тут скрывать? Но, знаешь, сразу с места да в овраг, признаюсь, как-то не умею.

Граф. Ну, кто же виноват, что воспитание да порода не позволяет нам общаться без преамбул? У черни нашей с этим все гораздо проще! (В сторону.) Эй, человек! Немедля, будь любезен!

(В ту же секунду непонятно откуда появляется Еропка.)

Граф. Скажи, нескучный, омары, лобстеры, лангусты есть на кухне? (Еропка испуганно смотрит на графа.) Ну хорошо. Креветки, лангустины?

Еропка. На сей час, извините-с, знать об этом не могу-с. ваше Сиятельство, дозвольте все узнать? Я мигом-с.

Граф. Узнай, любезный. Ну, а как узнаешь – нам непременно доложи.

(Еропка исчезает столь же незаметно, как и появился.)

Князь. Да бог с тобою, граф. Какие, к черту, в нашем захолустье лангустины? О них, я думаю, и в Петербурге-то никто не знает. Нам вечно суждено болтаться на задворках. Возьми Европу: та давно уж перешла на поедание глубинных гадов… Скажи мне лучше, где он?

Граф. Прости, mon cher, но ты это о ком? Ах, да! Николенька… Николка… Николя, ля-ля, ля-ля, ля-ля. А где ж еще он может быть? Да в той же Петропавловке. Со всеми, значит, заговорщиками вместе. То есть в казематах.

Князь(крестится). О, Боже праведный!

Граф. А что бы ты хотел, mon cher? Что после шалостей таких его, облобызав, перекрестив, в сопровождении княгини Вельзеветской отправят прогуляться по Европе? Или с любовью и почетом вернут в именья родовые? Нет-с, батенька вы мой, увы, наворотил, дурак, с три короба! (Задумавшись на пару секунд.) Насколько помню я, у них имение в Барвихе? Верст тридцать – сорок от Кремля? Ну что ж, весьма престижно. Даже очень. И удобно. Часа за два вполне… да без перекладных… Я слышал, там у них красивые места.

Князь. Барвиху Березовичи купили. Тому уже лет пять назад. А за Николкой с Сержем лишь Раздоры да Ильинское осталось. Ну, что с Юсуповыми по соседству. Граничит прямо по меже. И то, я думаю, и это скоро Березовичи откупят.

Граф. Кто? Березовичи? Вот Милородовичей знаю. Недавно, кстати, я с вдовой приватно пообщался. А Березовичи?.. А что, скажи, те Березовичи так худородны? Я что-то в свете этаких фамилий и не слышал.

Князь. Немудрено. Они ж еще недавно были вовсе не дворяне, однако, денег куры не клюют! А вот откуда, сударь, столько капитала, мне лично совершенно непонятно.

Граф. Вот как? О, боже, бедная Россия! Уж коли худородным да с деньгами дворянские угодья можно откупать, а соответственно, и титулы, насколько понимаю?.. Ну, значит, все! Прощай, устои и монархия, прощай! Ах, что за чудо эта запеканка! Попробуй, князь, советую. Еще ведь в молодости сказывал мне князь Преображенский, что водочка лишь под горячую закуску хороша. И прав ведь был покойный. Царствие ему Небесное! (Крестится.) Но мы ж, ради блезира, готовы разом позабыть все здравые советы. И в этом, друг мой, тоже наша страшная беда. Да-да, mon cher, все от ума. И только от ума сейчас в России беды. Только от ума! Да вот тебе пример: я же с Николенькой все больше виделся в Москве. В имениях у них я не бывал. А вот в Москве у них там дом отменный на Тверской… Ах, брат, скажу тебе от сердца: о чудны были времена! Они тогда, я помню, с Сержем прикупили какой-то захудалый маленький театрик. По-моему, на Камергерском. Возможно, ошибаюсь… Ну, не важно. Так что я, сударь, вам скажу: актрисы, батенька вы мой, там были, – вот, как на алтаре, клянусь, – сравнимые ну разве что с Венерою Милосской! А кстати, Серж… Мой милый, милый Серж! Как он? Я слышал, Серж там всем хозяйством заправляет?

Князь. Вот тут ты, граф, попал не в бровь, а в глаз. Все сводится к тому, что «заправляет», да, видать, «неплохо». С утра надует щеки, как индюк, павлином ходит, руки в боки, да злобно трехэтажным матом кроет крепостных. А вечером иль водку хлещет со своим соседом, тем же Березовичем, иль пасквили крамольные строчит. Не исключаю, что на государя тоже. Поверь мне, граф, это все Серж! Его тлетворное влияние. Когда б не он с его крамолой, Николка б никогда…

Граф. Постой, так что ты предлагаешь? На Сержа нам петицию писать?

Князь. Да боже упаси! Как ты такое мог подумать? Мы, чай, с тобой не в Зимнем, и у нас, мне кажется, вполне приватная беседа. Просто обидно мне. Обидно за Николеньку до слез! Ведь знаю я доподлинно, как было: Серж ляпнет что-нибудь, что в ум взбредет с похмелья, а Коленька, наивная душа, с раскрытыми глазенками да все на ус мотает. И после все идеи Сержа да за свои же выдает. А у Николеньки нутро совсем иного свойства. И вот уж если кто хозяин-то от Бога – так это Николя. Вот у него порядок – так порядок. И что с того, что бледен на лицо и слаб здоровьем? Зато какая дисциплина среди черни. Да у него все крепостные ходят разве что не маршем. Одна лишь псарня чего стоит. Собаки просто загляденье: Анчутка, Скорик, Стешка, Брыля… Я, почитай, всех его легавых помню поименно… Эх, граф, да что там говорить?!

Граф. А лучше и не скажешь. Вот с этой пресловутой дисциплиной он маршем и допрыгал до Сенатской. И вывод до наивности простой: Серж водку хлещет непонятно с кем, а Николя в остроге под надзором!

Князь. Ой, граф, не береди мне душу, умоляю! Скажи мне лучше: что Николку ждет?

Граф. Ну, в лучшем случае Сибирь. А там как карта ляжет. Может, и похуже. Не приведи господь, конечно.

Князь. Что? Расстрел?

Граф. Не думаю. Расстрел у нас не в моде. Скорей всего, зачинщиков повесят. (Оба крестятся.) Но я тебе (понизив голос) другое, брат, скажу. И, как ты понимаешь, слова мои совсем не для ушей ни близких, ни знакомых, а уж, тем более ни абы для кого.