Текст книги "Утешение монстров"

Автор книги: Андрей Терехов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Андрей Терехов
Утешение монстров

Текст

Это был не папа.

Порывы ветра с ревом сотрясали машину, пока мимо проносился Магадан: красно-белая телевышка, голые деревья, жгучее небо.

Касси скрючилась на заднем сиденье и переводила взгляд с блестящего затылка мужчины на город за окном. Туда и обратно, как заевшая пластинка.

Почему ее и маму забрал из больницы не папа?

Что, блин, за «Сережа»?

Возможно, если бы авария и инсульт не выбили из Касси два года памяти, она нашла бы легкое и понятное объяснение.

Но его не было. Из магнитолы ухал drum-n-bass, и в другое время Касси добавила бы себе что-то в плейлист, но сейчас музыка раздражала; в багажнике дребезжала инвалидная коляска, напоминая о хрупкости собственного тела. Дорога вихляла то вверх, то вниз, и Касси потряхивало в такт неровностям.

На желто-зелёной заправке, когда мужчина вылез, чтобы оплатить бензин, Касси наклонилась к передним сиденьям.

– Где папа?

Мама нахмурилась и достала из бардачка слуховой аппарат. Она надела его на ухо, вставила вкладыш и щелкнула переключателем.

– Я вся твоя.

– Ты… когда ты успела отрубиться?

– Устаю от Сережиной музыки. – Мама неопределённо повела бровями.

– Где папа?!

Солнце скрылось за облаком, глаза мамы потускнели. Она нашарила пальцами полупрозрачно-розовые бусины кварца на шее и стала перебирать.

– Дочка…

– Папа… Ну... – Касси замялась, чувствуя себя глупо. – Вы что, развелись?

Губы мамы сжались.

– Это в девятнадцатом случилось? – продолжала Касси. – Мы с тобой поэтому поссорились?

Мама отвела взгляд, и Касси почувствовала, как к ее горлу что-то подкатило.

– Мам, не тупи! Я же ничего не помню!

Молчание растекалось по машине, затапливая салон и не оставляя свободного воздуха. Грудь сдавило, лицо покрылось испариной.

– Мам, мам… мам!.. – Касси залепетала, она не могла остановиться, она боялась остановиться.

Мама подняла взгляд и виновато пожала плечами.

– Это тяжело, дочка. Это очень тяжело – говорить тебе снова.

У Касси затрясло подбородок. Она попыталась совладать с ним и не смогла.

– Н-нет-нет-нет!

– Думала, ты вспомнишь… – мама с досадой дернула бусы, раз, другой, они жалобно звякнули. – Не знаю, что думала. Эта больница, эти рога твои… Надо тебе что-то купить, прикрыть их.

Касси замутило, но тут дверца щелкнула, и «Сережа» залез обратно.

Захрапел двигатель, лязгнула подвеска. Касси прижало к сиденью. Снова потянулись дома, заправки, перелески, сквозь них просвечивали сизые горы и небо в редких перьях облаков. Солнце било в глаза – напалмом, до жара, до рези.

Касси подняла руки и хлопнула. Раз и другой. Третий.

– Что? – «Сережа» недовольно оглянулся. – Что такое?

– Дочка?

Касси продолжала хлопать, и руки ее то и дело промахивались мимо друг друга.

– Что с тобой?! – растерянно повторила мама.

– Ещё позже могла сказать?

Мама отшатнулась.

– Давай-ка ты с матерью повежливее! – влез Сергей.

Ладони горели и саднили от ударов, но Касси не могла успокоиться.

Сергей выругался и свернул к обочине. Касси хотела открыть дверцу, выбежать, катапультироваться к чертовой матери, но рука после инсульта не слушалась и бессильно елозила по чёрному пластику. Тут вмешалась мама, и Касси полувывалилась-полусвесилась в холодный воздух. Открыла рот…

Она смотрела на сухую землю, над которой дрожали бледные пучки прошлогодней травы, и пыталась не обращать внимания на слова мамы и «Сережи». На грани слышимости трепыхались обрывки фраз: «отец», «системный микоз», «эмфизема».

«Смерть».

Касси не плакала, не рыдала, не выла – она чувствовала тошноту и онемение, как будто ей ввели наркотик, который с небольшой побочкой блокировал все эмоции. Она просто сидела у открытой дверцы, как пассажирка в чужой жизни, и пыталась понять, вырвет ее или нет.

Рвоты не было.

Папы не было.

Тени травы колыхались на земле.

Касси представила, как выбирается из машины и бежит прочь по этой траве, по этой земле, представила недоумение мамы, когда стало бы понятно, что Касси не вернётся.

Но это было глупо. Без коляски Касси едва развивала скорость пьяной сороконожки: далеко не уйдёшь, от правды не скроешься.

– Поехали, – сипло проговорила она и качнулась обратно.

Мотор заворчал, хлопнула дверца. «Хонда» помчалась вперёд. Касси ткнулась пылающим лбом в холодное окно, закрыла глаза и почувствовала на веках солнце. Она представила папу: зимний лес, искры снега, фигура с ружьем на плече.

Касси задалась вопросом: должна ли она быть грустной или виноватой? Должна чувствовать что-то еще, кроме тошноты?

Потянулся очередной городок, и мама попросила остановить машину у магазина в пятиэтажке.

На несколько минут Касси и Сергей остались наедине. Она опустила взгляд и сжимала-разжимала отбитые руки, а сердце онемело билось в груди.

Папа.

ПАПА.

Сергей прикрутил музыку и немного повернул голову вбок.

– Ну и?

Касси показалось, что она ослышалась – с таким вызовом, с таким неприятием звучал вопрос.

– Не трогайте меня. Пожалуйста.

– Просто тату набить нельзя было? На хрена ты себе рога-то припечатала?

– Я не буду с вами разговаривать!

Зашуршал бушлат, заскрипела кожа на сиденье, и круглая голова еще повернулась к Касси. Моргнул глаз, зелёно-коричневый, оттенка осеннего леса.

– Нашу беседу помнишь, надеюсь?

Касси молчала. В голове нарисовалась сцена из детства, когда она отказалась идти с отцом на охоту. Долгий, тяжелый разговор, который – сердце защемило – уже не вернуть. Тот разговор Касси помнила.

«Сережу» – нет.

И откуда рога у нее – тоже нет.

Туман. Пустота длиной в два забытых года.

– Кассия, етить!.. Ломать жизнь себе хочешь – ломай, но мать не трогай!

– Кассия Владимировна.

– Чего-чего?

– Для чужих я – Кассия Владимировна.

«Сережа» поперхнулся, стал поворачиваться… дверь открылась. Брызнуло весенней свежестью, и в салон протиснулась мама. В ее руках радостно шуршал чёрный пакетик.

– Сто пятьдесят рублей счастья, – сказала она, хитро прищурилась и протянула его Касси.

Из полиэтиленовых недр выпросталась серо-голубая шапка-носок. Бирка была уже оторвана, посерёдке шла линия сгиба.

– Красивая, – машинально проговорила Касси.

Она подумала, что цвет ужасно идет к ее глазам, а потом ее бросило в пот: шапка требовалась, чтобы люди не отшатывались при виде рогов. Конечно, обычно не люди не очухиваются с неведомо откуда взявшимися рогами, инсультом и амнезией.

– Тоненькая, можно летом носить, – сказала мама.

Она очень старалась, но делала только хуже. Касси выдавила: «С-спасибо».

– Тебе нравятся же такие?

– Спасибо, – повторила Касси, как робот, и попыталась надеть «носок» вместо медицинской шапочки.

Здоровую руку затрясло, порезанная – ныла. Рога мешались, цеплялись за ткань, и Касси не справилась бы, разревелась, если бы не мама.

В который раз.

***

К тому времени, когда «Хонда» вскарабкалась на перевал, непогода бушевала вовсю. В паре метров ничего не было видно, и они вслепую проехали по чугунному мосту, под которым ревела и пенилась Грибядь. Запахло сыростью, болотом. За подтопленной низиной показались одноэтажные окраины Огневки, где под зеленым козырьком продуктового склеились в промокший-продрогший комок покупатели.

Касси узнала среди них Шурика и вжалась в сиденье.

Классе в пятом он взял у неё рюкзачок-ежика и сказал, что будет носить всю жизнь.

Конечно, слова не сдержал.

Касси его простила. Она всегда была хорошей девочкой, прилежной ученицей, верным другом. До десятого класса она не курила, не пила и не целовалась с мальчиками. В одиннадцатом, когда все сходили с ума по ЕГЭ, Касси захотелось всего и сразу.

С Шуриком.

Она уговорила Иру гулять с его компанией у дальника и по болотам. Касси пила с ними шампанское (сладко, пузырики в носу) и не пьянела. Она играла в бутылочку у заброшенных штолен, но бутылочка темного стекла никогда не указывала на неё.

На выпускной Касси упросила родителей съездить за белым платьем – с разрезом, С РАЗРЕЗОМ ДО ЖОПЫ – и ждала, что Шурик позовет ее танцевать. Она побрила ноги, сделала депиляцию зоны бикини, она смеялась, искрила, а он позвал Ленку Боронову. Касси обиделась до зубовного скрежета и тщетно утешала себя, что, может, может… ну, попозже… ну, не первой – так второй или третьей… но время шло, надежда таяла. Чтобы не сдохнуть от тоски, Касси поддалась на ухаживания блондина Савельева из «Б». От него пахло солеными огурцами и вином, но он нравился маме и хорошо учился. Касси согласилась потанцевать и ещё раз потанцевать, и дала напоить себя до вертолетов в голове, до неловких обжимашек в незакрытом классе ИЗО.

На следующий день Касси покинула Огневку немного помятым и разочарованным в себе, но все еще слепящим триумфом молодости. Савельев пытался завести роман по переписке, а Касси – забыть его на «раз-два». У неё получилось лучше. Она училась в геологическом, ее поступлением гордились родители, о ней говорили в посёлке. Может быть, и Шурик говорил…

Теперь Касси возвращалась уродливой тенью, рогатым призраком, прикованным на несколько месяцев к инвалидной коляске. Она ничего так не боялась, как встречи со знакомыми лицами, с их окисляющей жалостью.

– Можно по Линейной? – попросила она. – Чтобы меня не видела каждая собака.

Сергей и не подумал свернуть.

– П-пожалуйста.

– Бензина мало, – скупо проговорил он.

Касси сжала губы, с надеждой посмотрела на маму. Та дремала, и будить ее было жалко.

– Да пофиг, – сказала Касси с безразличным видом, но голос ее предательски дрогнул.

На горизонте мелькнули две дымчатых четырехэтажки, единственные в поселке, и скрылись за гребнем холма. Крыши Огневки обступали дорогу плотнее. Дождь кончился, люди выходили на мокрые улицы, и Касси, скрывая лицо, натянула шапку до носа. Она хотела раствориться в воздухе или хотя бы в густой измороси, что саваном окутывала поселок; хотела увидеть папу; хотела, чтобы все оказалось маминой шуткой, очень жестокой шуткой, но…

Но…

Но.

***

Колеса зашкрябали по гравию, «Хонда» остановилась, и Касси по инерции потянуло вперед. Мама захлопала, как пассажиры в кино после приземления самолета, но никто ее не поддержал.

– Какие вы скучные! – громко сказала она. Касси с досадой подумала, что мама забыла включить слуховой аппарат.

Лязгнула дверца, потянуло холодом. Касси неохотно приподняла край шапки и – сердце сжалось – увидела старый сарай из железных листов, сетчатый забор и одноэтажный дом. Бурые кирпичи стен потускнели, запылились окна; на углу красным маком отцветала спутниковая тарелка.

Касси уставилась на входную дверь, ожидая, что папа сейчас выйдет, улыбнётся ей. Она взмолилась, замерла, но никто не появлялся, лишь тихое солнце рисовало тени на стенах.

В жилой – дом перестроили из старой железнодорожной станции, когда в 90-х закрылись оловянные штольни. Длинная платформа служила крыльцом. В траве неподалёку до сих пор темнели остатки рельс, недоеденных ржавчиной, а в подвале и сарае хранились инструменты путевых обходчиков: фонари, гаечные ключи, клещи, молотки – каждый со своим труднопроизносимым и еще более труднозапоминаемым названием. Касси в детстве любила с ними играть и, наверное, будь у неё запасная жизнь, пошла бы учиться в железнодорожный институт.

Папа все не выходил. Ни из дома, ни из сарая. И мама не говорила «шутка» с идиотским видом.

Касси передернуло. Она отвернулась и с четвертой попытки отстегнула ремень. От дороги все онемело, затекло, битый час мама и «Сережа» пытались посадить Касси на коляску. Ездить на ней, впрочем, можно было только по дому – остальные дороги в посёлке представляли собой разбитую грунтовку или несколько слоев пыльного щебня.

Наконец Касси закатили внутрь, за порог. Комнаты были просторными и светлыми, полными сквозняков. В детстве ей нравилось представлять, что дом жил в вечном движении, путешествовал каждый день, как поезд, парадоксально оставаясь на одном месте. Тогда вместо картин на стенах висели железнодорожные расписания, карты, плакаты, билеты, фонари. Сейчас их заменили радужный символ антакарана, цветок жизни, выжженный черным на деревянном диске, и алтарь камней, где доминировала жеода радужного пирита. Касси она напомнила лопнувшее драконье яйцо из какой-то детской книжки.

Она потрогала бронзовые края тибетской чаши, позвонила в тибетский колокольчик, понюхала вязанки сушеного шалфея с их церковным ароматом и горку соли, в которой мама чистила горстку необработанного кварца.

Касси сделалось обидно. Не-не-не, это была уже не железнодорожная станция – это был домашний храм восточной магии, в котором ничего не напоминало о папе. Несколько секунд Касси купалась в этой обиде, как в отравленной воде, но затем условилась: если увидеть что-то из его вещей – фото, там, или зажигалку – он может вернуться. Может, не стопроцентно, но шанс будет чуточку выше. Она хотела тут же поехать в зал, но Сергей опередил ее – кинул в угол кожаную куртку, растекся по буханке дивана, включил плазму на стене.

Касси прожгла взглядом незваного гостя и направила коляску в свою комнату. Та, в отличие от остального дома, не изменилась. Окно выходило на склон сопки, где белел полушар геолого-разведочной станции. Касси кое-как открыла створку и по чёрным стенам – лет в пятнадцать ей безумно нравились тёмные цвета – пробежал свежий ветерок, зашелестел плакатами, грамотами за конкурсы скрипачей, старым фотокалендарем.

– Дочка, время! – крикнула мама с улицы.

– Да знаю я.

Касси с досадой отцепила от коляски брезентовую сумку с лекарствами и затащила на колени. Одни надо было пить до еды, другие во «время», третьи после. Были ещё те, что принимались «за» или «через» определённое время. Запомнить всю последовательность было невозможно в принципе, не говоря о том, что Касси вообще никогда не пила столько таблеток как после аварии-инсульта. Последние недели ей казалось, что она перешла на фармакологическое питание – так много было пилюль, растворов и порошков и так мало обычной еды.

Карнитин вместо бургера.

Солкосерил вместо супа.

На сладкое – «Цераксон» с клубничным вкусом.

Выпив актовегин, Касси сползла с инвалидного кресла на плетеное покрывало, на беспорядок из подушек и плюшевых зайцев.

Вытянулась, закрыла глаза, выдохнула.

Она ждала, ждала, но Сергей и не думал выходить из зала. Телевизор вещал без перерыва, отзвуки советских фильмов проносились через извилистый коридорчик и вплетались Касси в уши. Она успела возненавидеть и «Серёжу», и советский кинопром, подремать, возненавидеть снова.

Касси подумала поехать в залу, несмотря на все возможные вопросы и стыд, но не решилась.

Она подождала ещё, побилась головой в наволочку и снова подумала просто зайти в залу. Подумала ещё, влезла в колесницу и приблизилась к порогу... Сергей был в гавайских трусах, и его волосатая грудь напоминала ковер с длинным ворсом.

Это было выше ее сил.

Она покатила на кухню, открыла пошире окно и попыталась швырнуть картошку из миски в «Хонду». Грязный клубень выпал на пол из слабой руки, тогда Касси попыталась вновь – на этот раз снаряд упал на землю метрах в двух, но докатился до переднего колеса.

– УИУ! УИУ! – завывала сигнализация.

Сергей громко выругался и прямо в трусах побежал на улицу.

Сердце у Касси заикнулось. Она двинулась к зале, где громко щёлкали напольные часы, и оглянулась на входную дверь. Снаружи пикнула и затихла машинная сигнализация, и Касси бросилась в родительскую комнату.

Часам было лет сто или больше – наследство какой-то тетки, которую Касси никогда не видела. Бронзовый маятник отмерял жизни своих владельцев; на полках за стеклянной дверцей хранились семейные реликвии или, как их обычно называла мама, «святые мощи»: черно-белые фотографии прабабушек и прадедушек на толстых паспарту; шкатулочки с хохломой, вазочки из розового хрусталя.

Скрипнула лакированная дверца, и Касси потянулась к желтому фотоальбому – руки казались короткими, такими короткими… не удержала.

– Блин!

Стук томика о паркет ударил по ушам, пустил сердце в галоп. Она кое-как совладала с тремором, подняла альбом с пола – не пальцами, а двумя руками-клещами – и поспешила в свою комнату.

Пульс бил во всем теле, голову распирало. Непослушные, все ещё чужие пальцы шелестели прозрачными страницами-кармашками в поисках последней фотографии. Встречи родителей до свадьбы, регистрация в ЗАГСе… Касси на сопке, Касси на первом звонке, на последнем. В десяти метрах от Шурика. За его спиной. Скосила на него взгляд.

Папы почти нигде не было видно. Он не любил фотографироваться и всякий раз умудрялся вставать так, что лицо находилось под углом или в расфокусе.

Наконец Касси нашла незнакомый снимок годичной или двухгодичной давности: папа и она, зима. У нее были красные волосы, особенно яркие на фоне снега. У папы – кислородный баллон и кислородная маска на шее.

У нее еще не было рогов.

У него – жизни в глазах.

Папа.

ПАПА.

Она перевернула страницу… перестала дышать. Последний снимок сделали уже в больнице: папа лежал на койке, в окно заглядывала березка, увитая зелеными сережками. Он пытался улыбаться, неестественно худой, полысевший, бледный, но его выдавали глаза – красные, будто папа плакал. Касси пережало горло. Неужели, возможно, чтобы папа – и плакал?

На подушке лежала кислородная маска – мама, видимо, сняла ее для снимка. Тонкие руки папы – кожа да кости – сжимали одеяло так сильно, что побелели костяшки на пальцах. На левом плече синела старая татуировка, что-то связанное с военными. Касси помнила ее с детства и не обратила бы внимания сейчас – если бы не чувство дежавю.

Она поднесла фотографию к глазам, вгляделась в размытые вне фокуса очертания. Более всего папина татуировка напоминала глаз, из которого выходили языки пламени. Точь-в-точь как на студенческой карточке, которая осталась у Касси после аварии.

– Обязательно было посреди прохода оставлять? – раздалось над головой.

Касси вздрогнула и выронила фотоальбом. «Сережа» стоял на пороге. В одной руке он держал спортивную сумку, другой – завозил в комнату Касси инвалидную коляску.

Только сейчас она поняла, как именно проделала весь путь.

На своих двоих.

***

Оловянные штольни забросили до рождения Касси. Ходили страшилки, будто обвал накрыл рабочих, а власти так долго скрывали аварию, что спасти никого не успели. Касси всегда спирало дыхание, если она думала об этом, но время в Огневке, казалось, остановилось еще тогда. Недолго продержался и санаторий-профилакторий, который строили для тех же несчастных рабочих. Остовы корпусов теперь сладко гнили в тайге, мумифицируя следы кострищ, оргий и пьянок; и только радоновые ванны ещё влачили существование. Из-за них или ещё почему, но в Огневке был самый высокий процент долгожителей региона, и Касси помнила, как в детстве приезжали журналисты – снимали передачу для федерального канала.

В этот ванный корпус Касси и принялась таскаться каждый день, как на учебу. Все, лишь бы не оставаться с «Серёжей».

Дороги для коляски не было, и мама везла Касси прямо по тайге – вверх-вниз по кочкам с седой травой, по влажным после половодья низинам, по холмам, шатким камням и ручейкам.

Термальными ванными заведовал не то врач, не то бывший сторож Кобылин: щербатый мужчина за пятьдесят, лысый и шепелявый. Касси подозревала, что никакого отношения к санаторию он не имел, и отворачивалась, когда мама пихала ему в руку потную от дороги сотню.

Сам радоновый корпус напоминал убитую в хлам баню. Вода из термального источника круглый год согревала помещение, там было душно, влажно и пахло тухлыми яйцами от сероводорода. Окна забили досками, и ряд старых ванн, что стыдливо прятались за белыми занавесками, освещали голые лампочки, вкрученные в обойму плафонов.

– Шапку-то снять можно, – напоминала каждый раз жена или мать Кобылина, которая отвечала за женское отделение и которую все в Огневке называли за глаза «Кобылихой».

Мама отвечала, что у Касси мёрзнет голова, и помогала дочери залезть в горячую ванную, такую чистую и блестящую, будто ее полировали каждый день. Минут пять Касси лежала, потом Кобылиха говорила «время», и мама помогала вылезти на сушу.

– Смотри, скоро бегать начнёшь, – говорила она.

Касси немного отдыхала на деревянном шезлонге, прикрытом стиранной-перестиранной простынкой, и мама волокла непослушное тело дочери обратно – через тайгу и старые санаторные корпуса, сквозь пятна солнца и теней, мимо чёрных зев оловянных штолен. Касси рассеянно всматривалась в их тьму, и в шуме ветра чудилось, будто на грани слышимости доносятся крики.

– Мам, слышишь?

– Это птицы, дочка. Они всегда так пищат. Кажется, что ребенок плачет.

Зато радоновые ванны в самом деле оказались целебными – уже через пару дней Касси почувствовала себя немного лучше: нет-нет да и стояла на ногах и один раз пробовала бежать (зря; синяк на коленке).

В конце недели прислали форму для академа, и Касси принялась «стрелять» – этот глагол куда больше подходил к использованию пальцев, чем «печатать» – по клавиатуре.

Она заполнила ФИО, указала срок – до начала сентября – и причину академа, но потом вернулась к названию факультета и номеру группы.

Куда Касси перевелась?

Память ничего не подсказывала, и Касси вписала «прикладную геологию», группу 292. Тут же вспомнила, что прошло почти два года, и исправила «292» на «492».

Старая зеркалка сфотографировала выписку из больницы, старый шнур, перебинтованный на сломе синей изолентой, перенес снимок с SD-карты на комп.

Касси перечитала письмо и отправила.

Сейчас учеба в универе казалась невозможным адом, чем-то из фильма ужасов. Даже на простейшие прежде действия теперь уходили часы, литры пота, а радоновые ванные помогали недостаточно быстро.

Касси хотела уже отключить SD-карту, когда обнаружила там старые фото, не распечатанные для альбома. Она принялась бездумно их листать, пока не наткнулась на последний звонок. Вот она сама, вот Ирка, вот сучка Боронова… Шурик. ШУРИК. Он смотрел на нее, на Касси.

Она зарделась, закрыла папку, выключила комп.

Нет, это было глупо.

Это было глупо и было сто лет назад.

А ещё был Сергей.

Касси поморщилась. Казалось, в сериале пришлось заменить второстепенного персонажа, и создатели нашли человека, отчасти похожего на папу. Похожего – но другого.

Как могла мама не замечать?

Например, от него – фу-у! – пахло сигаретами и ополаскивателем для рта. Два запаха, которые призваны были уничтожать друг друга, но объединялись в изуверском союзе и вызывали у Касси мигрень.

У неё с 9 класса не было мигрени.

Касси надеялась, что после приезда Сергей свалит на работу, но он водил рейсовые автобусы, как-то редко и лениво. И не то чтобы Сергей плохо относился к Касси – нет. По всему казалось, что ему на падчерицу плевать, и вспоминал он о ней лишь в те минуты, когда мама просила отвезти Касси «на радон» (та ещё пытка). Или когда Касси мешалась, потому что была медленной. Очень медленной. «Сережа» не говорил этого вслух, но Касси и так видела его раздражение по позе, по взгляду, по искажающей усатое лицо гримасе.

«Почему так медленно ешь?»

«Почему так медленно ходишь?»

«Может, свалишь уже куда-нибудь на своей коляске?»

Благодаря его вечному присутствию дома Касси научилась сама добираться до радонового корпуса – по-стариковски, чуть наклоняя корпус, будто вступило в поясницу. Иногда она падала с непослушных ног, хныкала и ругалась на безмолвную тайгу. Иногда часами гуляла по прилегающим сопкам, мимо санаторных корпусов и заброшенных штолен.

Посмотреть там было на что: чистый, прозрачный воздух, упругие ковры из иголок, мха и лишайника. Старинной синевой рябило искусственное озеро, набухали почки на деревьях. Ветер гудел в кронах кедров, лиственниц и елей, засыпал пылью ржавые рельсы, подвывал в разрывах сланцевых скал. Касси присаживалась у самого входа в штольни и отчаянно желала, чтобы оттуда вылезла какая-нибудь гадость: сожрала, растерзала, добила.

Но тьма была пуста.

В Огневку Касси почти не ходила, предпочитая избегать бывших знакомых и одноклассников. Она не хотела объясняться с ними, не хотела оправдывать свои рога, свое беспамятство и слабость. Она и сама не знала, чем это оправдать.

Не помнила.

Если мама посылала ее в магазин, Касси надевала шапку, балахон с капюшоном и шла окольными путями. Один или два раза ее звали по имени, но она делала вид, что не услышала. Чтобы быть незаметнее, Касси не пользовалась косметикой и одевалась по принципу «лишь бы не застегиваться». Засыпая ночами, она мечтала об одном: угнать машину времени и повернуть все вспять.

***

Была середина июня. Днём парило, и зелень деревьев томно качалась в изогнутом воздухе. Касси мигом вспотела. В пыльной траве млели распушившиеся одуванчики; с ручья за домами доносились крики купающихся детей.

Ноги ее сегодня особенно не держали, будто не было ни месяцев реабилитации, ни радоновых ванн. Раскаленное небо пыхтело огнём, по разбитому асфальту громыхали грузовики с песчаного карьера. За ними тянулся шлейф желтой пыли. Было душно и дурно.

– Касюха! – раздалось над ухом.

Касси подняла взгляд и увидела молодую женщину с егозой лет двух. Девочка выучила слово «пух» и с восторгом повторяла на разный манер. Женщина казалась очень усталой: мешки под зелеными глазами, одутловатое лицо.

Ира.

– ПУХ! ПУХ!

С двенадцатилетней Ирой Касси прогуливала уроки ОБЖ. С пятнадцатилетней – впервые попробовала шампанское. Потом была подготовка к ЕГЭ, потом само ЕГЭ и первый курс… у Касси не хватало времени ни на кого из Огневки.

Сейчас, когда она попыталась объяснить, почему ни разу не позвонила после приезда и почему у неё летом высится шапка на голове, как снег на вершинах Гималаев, казалось, что Ире не двадцать один, а сорок.

Пока Касси училась, бывшая подруга успела выйти замуж, родить дочку и развестись. Словно бы прожила целую жизнь.

– Пошли с нами вечером к ручью? – предложила Ира под конец.

«С нами»?

– У штольни?

– Ага.

– Я… – Касси замялась. – Я на препаратах.

– Да ладно тебе. Лена. Шурик. Куча наших. Все тебя давно не видели.

«Шурик»? Шурик?

Касси задохнулась.

– Пью вагон лекарств за день, – она выдавила улыбку. – Чтобы не было всякого, ну понимаешь.

– И долго их пить?

– Полгода. Потом перерыв.

Ира кивнула – так, будто ей было все равно. Наверное, ей в самом деле было все равно. А потом предложила:

– Приходи все равно. Я соскучилась.

Касси это тронуло. Она обещала подумать и весь день пилила себя, воспользоваться предложением Иры или нет.

– Мам! – Касси как бы между прочим пришла на кухню и поинтересовалась: – А помнишь Сашку Гудкова? Из моего класса?

Мама хитро посмотрела на неё и ответила:

– Который ЕГЭ не сдал?

– Мм. Ну…

– Он не женился.

Сердце забилось, точно бешеное. Мама начала что-то говорить об одноклассниках, о том, что никто, кроме Касси, не поступил дальше местного ПТУ, но слух уже отключился.

Ракета «Кассия-Штольни» готовилась к старту.

Она открыла шкаф и долго перебирала одежду; сошлась на рубашке в красную клетку и джинсах. Последнее время Касси избегала пуговиц как огня – тремор после инсульта проходил слишком медленно, – но тут стиснула зубы и вечность застегивалась тряскими, слабыми пальцами, искала у мамы гранат (для страсти и привлекательности, Господи, как глупо, как глупо, но вдруг…) и причесывалась.

Минут за десять до закрытия райпо Касси успела купить бутылку минералки, кинула в воду шунгит для очищения и пошла к ручью.

Дул теплый ветер. По телу рябью разбегалась приятная тревога, и Касси будто бы распирало от чего-то изнутри. Небо горело костром, на земле и стволах вытягивались усталые тени, и в полумраке угадывались кабинки санаторных корпусов. Ухала сова, похрустывала хвоя под ногами. Ожесточенно ныли комары.

Ей уже начало казаться, что она заблудилась, но тут густеющий мрак пронзил огонёк, и послышалась музыка.

Сердце Касси забилось быстрее. В просвете между деревьями забрезжила полянка перед устьем штольни. Вход когда-то перекрывала сетка, теперь ее оттащили вбок. На отвалах пустой породы и поваленных тележках сидело с десяток парней и девушек. В яме перед входом агонизировал костер, отбрасывая густые тени на лица. Щелкали раскаленные шишки, стреляли искры. За упавшим деревом целовалась парочка. На столешнице, положенной на камни, танцевала с бутылкой водки та самая Ленка Боронова, она почти не изменилась. Блестели банки энергетика, пива, мелькали огоньки сигарет.

– Просто будь милой, – шепнула Касси себе. Выдавила улыбку, сжала минералку, точно спасательный круг, и вышла на свет. Ее заметили почти сразу.

– Офигеть, у нас Звездопад! – донеслось из полумрака.

Позвала Ира, мол, подходи. Лена замахала руками и едва не свалилась со стола – кажется, она была пьяна в стельку.

Касси дрогнувшим голосом поздоровалась с теми, кого знала, и подошла к Ире. Она хотела спросить, с кем та оставила дочку – зачем эта информация? Зачем? – но тут кто-то дернул Касси за плечо.

Шурик. Он по-мужски пожал ей руку и сказал что-то – она не услышала из-за музыки.

Сейчас это был бритый наголо лось, все такой же лобастый и высокий, с горячей, обжигающей ладонью, в которой можно было утонуть.

Мама сказала, он так и не сдал ЕГЭ.

Мама сказала, он не женился.

А еще – никто из класса, кроме Касси, не поступил в другой город.

НИКТО.

– Что? Я не… – она показала на уши.

– В шапке не жарко?! – крикнул он ей в ухо, едва не касаясь губами. Тут песня закончилась и началась медленная, на английском.

Лицо у Касси горело. Она тупила секунду или две, покачала головой.

Шурик отошёл к ящику и вернулся с пивом. Рокотнул гром.

– Давай, Кассюха. Выглядишь так, что тебе срочно нужно выпить.

– Нет, я… мне нельзя. Я со своей тарой, – она показала пластиковую бутылку и едва не уронила – так ослабели и дрожали пальцы.

– Минеральная вода с камнями, – Шурик засмеялся. – Пацаны, видали, к нам уже со своей настойкой ходят?

У Касси пересохло во рту. Она попыталась открутить крышку, но пальцы не слушались. Вокруг раздались смешки, кто-то зашептался.

– Не обращай внимания, – сказала Ира. – Он скоро нальется и отстанет.

Касси не хотела, чтобы он «отставал». Она что-то промямлила, но не услышала себя. Кровь била ей в уши. Организм, прежде собравший себя заново из осколков катастрофы, вдруг опять разладился: голова крутила в одну сторону, сердце – в другую.

Шурик посмотрел ей в глаза и снова протянул бутылку пива.

– С-саш, я не буду.

– Ты что, монахиня? Давай, поживи немного.

– Сань, отстань от человека, – сухо попросила Ира.

– Я на лекарствах, – объяснила Касси.

– Да я че? Я же от души. В пивасе много полезного. Витамины, микро… микроэлементы. Чем тебе не лекарство?

– Я… – Касси примирительно улыбнулась. – Я… мне нельзя. Надо поправиться, тогда… здоровье восстановить.

– А, точно. Твое здоровье. Совсем забыл.