Текст книги "Невеста из ниоткуда"

Автор книги: Андрей Посняков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Ты у меня самая лучшая! И всегда ею будешь. Клянусь Перуном, я сделаю тебя старшей женой.

– Что-о? А, вы ж язычники, совсем забыла. Слушай, Славик, бывает у вас так, чтоб наоборот, жена одна, а мужей у нее – несколько?

– Корвой такая жонка зовется, ага! – Князь нахмурился, но тут же расхохотался. – Хотя у древлян, верно, бывает и так, запросто! Ой… как ты меня назвала?

– Славик. – Женька хлопнула глазами. – А что? Святослав – как-то слишком уж официально, длинно. Святик – совсем уж по-детски, а вот Слава – как раз то, что доктор прописал.

– Слава… – погладив женушку по груди, негромко повторил молодой человек. – Слава – это добро, славно!

– Слава – славная, – передразнила Летякина. – Масло масляное, а древность – древняя. Тавтология это называется, ага.

– Еще вятичей бы примучить. – Сунув в уголок рта сорванный стебель, Святослав принялся рассуждать вслух. – Вдруг, покуда на хазар ходить буду, нападут?

Натянув до колен платье, Женька лениво перевернулась на живот:

– А что, могут?

– Вятичи-то? Да кто их знает. Они ведь еще хуже древлян, далеко живаху, совсем уж в непроходимых чащах, мало кто про них добре ведает.

– Ну, надо же! – всплеснула руками княжна. – Хоть кто-то древлян хуже. Далеко, говоришь, эти самые вятичи живут?

– Далеко, за северянами. Чрез их земли можно к вашим весянам выйти. Долго идти, трудно, но можно. Реки, озера и там есть, волоки – путь торговый из хазар в варязи.

А вот это было уже интересно! Вот это Женька запомнила. Так, на ближайшее будущее… которого могло и не быть, если помнить Довмысла со Стемидом и злоковарную ведьму Криневеру.

Правда, прямо сейчас эту тему хитрая девчонка не поднимала, оставила на потом, до вечера. А уж вечером…

По углам просторной опочивальни горели позолоченные ромейские светильники, их дрожащий зеленоватый свет отражался в слюдяных переплетах окон, бликами играл на золотых и серебряных шашках, расставленных на плоской, в черно-белую клетку доске. Женька все время проигрывала и оттого злилась, смешно морща нос, Святослав же, подергивая усы, смеялся:

– Ну, ну, не дуйся! Сама ж сказала – по-честному будем играти. В кости умеешь?

– Во все умею, но так… плоховато.

– Тогда и не играй – проиграешься! Свенельд рассказывал, мол, третьего дня гридень его сам в кости самого себя проиграл ромейским торговцам. Пришлось отбивать да потом прилюдно казнити, дабы другим неповадно было.

– Казнить… тьфу! Зачем отбивали тогда?

– Не умеешь – не садись! Так-то.

Женька обиженно отвернулась, сидела в одной рубахе, дожидаясь, когда супруг погладит ее по плечу иль поцелует в шею. Ждала недолго! Поцеловал, погладил, запустил сильную руку за ворот, нащупал грудь. Опустив дрожащие веки, княжна тяжело задышала, улеглась… полетела на пол рубашка…

– Ах, краса моя!

И снова тела супругов сплелись вместе, как и души их тоже сплелись. Женька извивалась, постанывала, томно закатывала глаза, а вот, примостившись, загарцевала, словно на лошади, откинулась назад, чувствуя на талии горячие руки, и немного погодя подалась вперед, прильнула, жарко целуя, царапая твердыми сосками широкую мужскую грудь. Глаза молодого князя светились неземной страстью, и юная супруга его казалась неутомимой, да что там казалось – была! Сама-то плыла в экстазе, чего уж там… Чуть отдышавшись, командовала, ничуть не стесняясь:

– Ляг-ка, милый, на спину… расслабься… ага…

– Эй, эй… ты что делаешь, мила моя?

– Тебе не нравится? Не любо?

– Любо! Любо! Лю… бо…

Снова полежали, попили кваску…

– Я вот к окошечку встану, погляжу… а ты меня по спинке погладь…

– Ах ты ж моя выдумщица! Вот так весяне!

– Спасибо, древлянкой меня не назвал. Ну, что лежишь-то? Чай, утомился, а?

– Кто утомился? Я?!

Сказать по правде, Женьке уже давно не было так хорошо. Даже с Колькой Смирновым, на которого князь, кстати, был чем-то похож.

– Ну, ты прямо тигр! Барс! Или как тут у вас говорят – пардус! – Хитрая супружница сейчас вовсе не нагоняла страсти – восхищалась вполне даже искренне, от души. – Нет, правда, здорово!

– И мне…

– А тебя я не спрашиваю – вижу. Ты что такое стриптиз, знаешь?

– Не знаю.

– Вот деревня-то, господи! И эти люди еще анекдоты о древлянах рассказывают. На себя б посмотрели, ага. В общем, так…

Женька спрыгнула с ложа, подбирая разбросанные по полу предметы одежды.

– Ты тут пока полежи, а я в сенях… быстро…

– Что там делать-то будешь?

– Тебе понравится, зуб даю!

– Да не нужен мне твой зуб… хм, другое нужно.

Княжна не слушала, выскочила в сени – или на галерею, вот уж не знаешь, как лучше сказать.

– Что прикажешь, госпожа? – кинулись под ноги юные служанки.

Женька их поначалу хотела прогнать, да потом улыбнулась, рукой махнула – пущай себе смотрят, может, и пригодится когда – мужей ублажить.

Та-ак… чего б одеть-то? Ну, для начала на бедра – платок привязать этак игриво, а вот потом можно и платье прозрачное, варяжское, а сверху… Нет, лучше без платья. В платье князь ее уже видел, лучше сверху – плащик. Вот этот вот, красненький, что в углу висит.

– А подайте-ка!

– Ой, госпожа… Это ж княжье корзно!

– Плевать! А ну, кто тут смеет великой княжне прекословить?

– Не вели казнити, матушка!

Махнув рукой, Летякина накинула на голые плечи плащ, служанки застегнули, как положено, на правом плече изящной золотой застежкой. Вот теперь неплохо, теперь можно… еще б музыку бы, этакую, эротичную.

– Девчонки, вы песни какие-нибудь знаете?

– Знаем, госпожа. Тебе какие надоть?

– Ну-у, что-нибудь типа «Энигмы», что ли… Ла-лай лай-лай-лай… – Женька немного напела и развела руками. – Как-то так. Громко только не орите и в ладоши этак прихлопывайте – хлоп-хлоп, хлоп-хлоп.

«Энигмы», увы, из юных служанок не вышло… получилось гораздо лучше!

 
Девки, бабы —
На купальню,
Ладу-Ладу,
На купальню,
 

– прихлопывая, приглушенно затянули девы.

 
А тот будет
Бел-береза!
Ладу-Ладу,
Бел-береза!
 

Под эту ритмичную песенку, покачивая бедрами, и вышла – нет, выплыла! – из сеней юная княжна. Пританцовывая, подошла к муженьку боком, тем самым, что закрыт был плащом, потом повернулась – показала оголенную грудь, бедро… гордо вскинув голову, снова прикрылась плащиком.

 
Ладу-Ладу,
Бел-береза!
 

А вот, застыв на миг, прильнула к ложу, распахнув плащ… и тут же отпрянула, запахнулась…

 
Ладу-Ладу,
Пень-колода!
 

Сделав несколько кругов возле ложа, Женька встала к мужу спиной, оглянулась с лукавым прищуром, медленно стаскивая плащ – сначала левое плечико обнажила, потом правое, потом и всю спинку… да, сбросив на пол плащ, осталась в одной повязке на бедрах, принялась танцевать, покачиваясь, то поднимая руки кверху, то поглаживая себя по груди, по бедрам, по животу… облизала языком горячие губы…

 
Ладу-Ладу,
Пень-колода! Оп!
 

Святослав держался недолго: с горящими вожделеньем глазами подскочил к девушке, схватил, бросил на ложе, упал с рычанием сверху…

Женька томно вздохнула:

– Нежней, дурачок мой… нежней…

И так было каждую ночь и каждый вечер, а частенько – и утром, и днем. Летякина уже и считать устала, сколько раз прочитала бабулину «дабы не понести». Много! И так было девушке хорошо с молодым князем – что ничего уже больше не хотелось… нет, домой все же тянуло, но уже не так сильно, как раньше.

А на выходку свекрови княжна мужу своему так и не пожаловалась, не то чтобы забыла, просто посчитала, что как-то нехорошо ябедничать-то, тем более знала уже, что отношения Святослава с матушкой были весьма натянутые – и из-за властного характера великой княгини, и из-за ее христианской веры тоже. Ну, не желала Ольга видеть сына язычником, а сделать ничего не могла, вот и бесилась, время от времени нагружая своевольного князя некими неприятными, точнее – скучными обязанностями типа почетного председательства на судебном процессе, который как раз и предстоял в ближайшие дни. В высшую инстанцию – княжий суд – каждый свободный человек – «муж» – мог пожаловаться, и обычно Ольга, на правах княгини-матери, сама разбирала тяжбы, а тут вот больной прикинулась, служку прислала – мол, давай-ко, сынок, поработай.

Святославу то – как по стеклу железом или серпом по известному месту, сразу скривился, заплевался:

– И на что мне такое счастие? Эх, надо было пораньше в поход уйти.

Женька обняла мужа за шею:

– Что, все так плохо?

– Хуже некуда, – невесело рассмеялся князь. – Сиди целый день, как дурак, во дворище, жалобы боярские разбирай, сплетни, доносы. Не по нраву мне такое дело, мила. Я ж не ромей какой-нибудь, а русский князь!

– Но и суд-то у тебя – княжий.

Светлые глаза Святослава вмиг вспыхнули гневом, губы перекосились, вислые усы зло задрожали:

– С чьего голоса поешь, а?!

– А ты на меня не рычи! – ничуть не испугалась Женька. – Я, может, тебе помочь хочу, понял? А ты тут вместо благодарности дешевые понты кидаешь!

Покусав губу, князь повел плечом:

– Помочь, говоришь, хочешь? Как?

– А с тобой пойду, – нагло заявила княжна. – Вместе посидим, посмеемся, кваску попьем. Можно ведь мне, как твоей законной супруге, при этом деле присутствовать?

– С мово разрешенья… Хо! – Святослав вдруг прищурился и недоверчиво хмыкнул. – И вправду пойдешь?

– Ну, раз сказала. Только мне это… надо как-нибудь посолидней одеться, что ли. Мантию там, корону брильянтовую – как-то так.

– Добро, – хитро скривившись, покивал молодой властелин. – Будет тебе мантия, с утра же велю принести. А пока же…

Пылко схватив Женьку за руку, князь привлек ее к себе, обнял, с жаром целуя в губы. Жадные руки его задрали подол, полезли под платье…

С мягким шуршанием, словно гонимые ветром осенние листья, упала на пол одежда, чувствуя на себе алчный взгляд мужа, Женька скосила глаза на серебряное ромейское зеркало, приосанилась – голой-то смотрелась совсем ничего! Очень даже ничего… очень…

Этой ночью молодые супруги предавались любовным игрищам почти до рассвета, юная княжна постоянно выдумывала какие-то новые позы, шутила, смеялась – в общем, была в ударе, а уж князь… о нем и говорить нечего!

Женька проснулась лишь ближе к полудню – мужа рядом не было, видать, убежал уже к дружине, не стал молодую супругу будить. Ну и правильно – хоть днем полежать, расслабиться. Если дадут… ага, дадут, как же!

– Проснулась, госпожа? – видать, услыхав какой-то шорох, с поклоном заглянула в покои Здрава. – Князь велел тебе мантию принести, так я спроворила… Одеваемся?

– Одеваемся. – Княжна потянулась, щурясь от яркого солнышка, ничуть не стесняясь – так ведь, голой-то, и спала, – выскользнула из постели, подбежала к окну…

– Вот ведь, накинь, милая, – протянула рубаху служанка. – А вот те платье ромейское – как раз для важных дел.

Ромейское платье оказалось тяжелым, темным, с синими и палевыми узорами в обрамленьи золотого шитья. Парчовое, оно вовсе не облегало фигуру, а падало строгими складками, казавшимися вылитыми из металла. Смотрелось вполне солидно и красиво, тем более к платью прилагались замшевые туфли и – сама ведь выпросила! – мантия из расшитого серебром лилового бархата, а к ней – на голову – прозрачная сиреневая паволока с золотой искрой, а уж поверх нее…

– Ой! – Женька совсем по-детски всплеснула руками. – Корона!

– Венец княжий, – с поклоном пояснила служанка. – На-ко, госпожа, надень…

Златой венец пришелся вполне впору, как влитой, на плечи же легло широкое драгоценное ожерелье – пектораль, и это даже для закаленной туристки Летякиной показалось слишком – весило все одеяние килограмм десять точно, а то и все пятнадцать!

– Господи, – запоздало пожалела Женька. – И вот в этом всем на жаре полдня просидеть?! Ла-адно, коль уж назвался груздем…

Уселись в высоких креслицах на крыльце, в тенечке: чуть ближе ко двору, к людям – князь, чуть позади – его светлейшая супруга во всем византийском великолепии – строгая, с бледным лицом и нарочито серьезным видом – словно дама треф из шулерской колоды.

Святослав был одет, как всегда – в длинную рубаху и узкий кафтан, поверх которого красовался княжеский плащ – корзно.

Рядом с царственной парой стояли судьи-огнищане и темноволосый, лет шестнадцати-восемнадцати, парень, хромой на левую ногу, как предположила Женька – секретарь суда. Парня звали как-то смешно – то ли Волосый, то ли Безголосый… как-то так… Но! Едва только он подошел ближе, поклонился низенько, глянул…

Женька ахнула! Перед ней стоял рокер Одноногий Майкл! Ну, прямо вылитый! Так похож, что… И даже так же – хромой!!! Вот ведь… ну, бывает же!

Невольно нахлынули воспоминания…

* * *

Тот ларек в Крутогорске, где подрабатывала Летякина, располагался на окраине городка, в бывшем леспромхозовском поселке, прямо у автобусной остановки, между деревянной барачной двухэтажкой и заброшенным клубом, где собиралась по вечерам всякая урла. Вон, и сейчас уже начали тусоваться – сидели на крыльце, покуривали. Небольшая такая кодлочка, четверо малолеток. Двое – лет по шестнадцать, остальные совсем сопляки.

Сопляки-то сопляки, а дымили, как паровозы! Женьке из ларька их хорошо видать было. Посидели, покурили… отправили самого мелкого в ларек – сигареты кончились.

– Детям не продаем! – девчонка сказала, как отрезала. Продаст, и что? А стуканет кто? На штраф нарываться кому охота-то? – Постарше кто пусть заглянет – не переломится.

Вздохнув, пацаненок тряхнул длинной челкой да побежал обратно. Сидевшие на крыльце парни дружно – и явно недобро – посмотрели на ларек. Что-то сказали – верно, выругались, – сплюнули… Потом один из тех, кто постарше, дал своему незадачливому сотоварищу смачного леща и ленивой походкой направился за сигаретами.

– Слышь, че малому-то не продала, а?

– Не положено!

– На «не положено» знаешь, что положено?

Хамил парниша! И лицо у него было какое-то неприятное, круглое, серое, с перебитым носом. На редкость омерзительное лицо. По крайней мере, так почему-то показалось Женьке.

– Ладно, дай пачку «Примы»…

– Пожалуйста! Эй, эй! А деньги?

Вот ведь дура-то – сглупила! Надо было, как хозяйка учила, сначала деньги взять, а уж потом товар протягивать. Нет, ну, а эти-то хороши, нахалюги!

Плюнув, юная продавщица решительно выскочила из ларька и, нагнав кругломордого у остановки, схватила за руку:

– Заплатить-то забыл!

На остановке дожидались автобуса человек десять, воззрившихся на нахала с явным неодобрением. Тот обернулся, с ухмылкой наскреб по карманам мелочи – протянул:

– Да подавись ты!

– Коз-зел… – Девушка выругалась уже в ларьке, не сдержалась. – Вот ведь бывают же гнусы!

Часы в мобильнике показывали полвосьмого вечера. Еще полчаса и – шабаш. Приедет хозяйка, часть товара заберет, кассу снимет. Женька улыбнулась – скорей бы! Опостылело уже тут сидеть. Хорошо б тетка Лена, как в прошлый раз, загодя приехала – можно было бы на последний автобус успеть, не пешком топать. Прийти домой, а там…

Сидевшие на крыльце малолетки все таращились на ларек, видать, обсуждали, какая продавщица – стерва.

– А вот так вам! – скосив глаза на парней, ухмыльнулась девушка. – И нечего тут выпендриваться!

Однако же по пути домой – окликнули. Те самые малолетки, с крыльца. Двое мосластые, и двое – мелочь. Эти, правда, встали поодаль, на стреме. Старшие подошли.

Кругломордый, тот, что покупал сигареты, хмыкнул и противно осклабился:

– Ты кого козлом обозвала, курва?

– Постой, Хныш! – неожиданно заступился второй. – Ты чего, вообще, к девчонке? К такой красоточке, а?

Женька обдала его презрительным взглядом. Узкое губастое лицо, молодежная стрижка. Наглый, уверенный в себе взгляд. И, кажется, знакомый…

Ну, конечно, девчонка его знала! Бегали когда-то по этому парку. Вместе. Только – в разных командах. Но на одних и тех же соревнованиях. Бегали… или… Или просто похож? Года три назад это было, если не больше… теперь уж и не узнать.

– Она же хорошая девочка, Хныш, – между тем продолжал губастый. – Она сейчас пойдет с нами и сделает все… что мы от нее захотим. А захотим мы немногое… А, Хныш?

Нет! Не спортсмен. Незнакомый… Значит, показалось просто.

– Да, да. – Кругломордый противно улыбнулся и схватил Женьку за руки, губастый же вытащил из кармана куртки складной нож. – Не вздумай кричать, телочка.

– И не собираюсь, – неожиданно улыбнулась Женька. – А ты ничего, симпатичный. Я б вначале с тобой пошла… а потом бы уж и с этим.

– О! – Парни обрадованно переглянулись. – Вот и договорились.

Смазливчик спрятал нож:

– Я же говорил – никакая девчонка мне еще не отказывала. Ну, пошли, красавица… Во-он на старую пилораму пошли.

– Там же холодно и грязно. – Женька тряхнула головой. – Давай лучше у тебя дома…

– Не, дома не выйдет.

– Ну, тогда тут, на скамеечке, в парке.

На парк губастый согласился. Только дружков тоже позвал. Ну, пусть…

– Вот и скамейка… садись… – парень усадил, скорее даже бросил девчонку на скамью, сам плюхнулся рядом и, помяв рукой Женькину грудь, оглянулся. – Постойте пока…

– Валик, – несмело спросил кто-то из подбежавших сопливцев. – А нам тоже можно будет… ну, после тебя и Хныша?

– Отвяньте! Ах ты ж, сука…

Женька ударила его больно и хлестко – локтем в промежность. Ударила и, вскочив на ноги, бросилась в парк… А вот теперь побегаем! Подите, догоните! Первый юношеский не только по туризму, но и по легкой атлетике. Правда, давно все это было – в школе еще. И жаль, листочки сейчас первые, майские… только пошли. Ничего, прорвемся!

Беглянка оббежала большую лужу, вляпалась в жирную грязь и, резко свернув влево, на старую аллею, заросшую чертополохом и папоротниками, остановилась, прислушалась. Топот погони и возмущенные выкрики слышались совсем рядом. Только вот аллейку им ни за что не найти! Ну, бегите, бегите…

– Здесь она! – подал голос кто-то из мелких. – Вон след.

Черт! Глазастый попался. Женька не стала дожидаться преследователей, побежала. Есть еще здесь укромный уголок, у реки, под старой ивою. Берег хоть и казался крутым, но спуститься можно было. И никто об этом не знал. Разве что ориентировщики-туристы.

И вот этот вот, губастый. Как его – Валик… Значит, не показалось. Он.

– Ну, выходи, выходи. – Гопник неприятно осклабился и, передав фонарик Хнышу, протянул руку, поманил, издеваясь. – Ути, ути…

Не долго думая, девчонка схватила его за руку и сильно дернула на себя… тут же отскочила, и губастый кубарем полетел в реку! Грязно ругаясь, быстро вскочил на ноги – все ж таки мель… Да Женька его не дожидалась – скинула куртку и с разбега бросилась в реку. А тут теперь путь один был.

– Вот дура-то!

– Лови ее, парни, лови!

Ага, поймаете, как же!

От студеной-то водички сразу захватило дух! Хоть и в одежке, а холодно. Уж пришлось поработать руками – зато минуты через две беглянка уже выбралась на противоположный берег, на плесо. А тут уж рукой подать до проспекта Тореза, там автомобили ездят, там люди… Там уж с ней ничего не случится, ага.

Обернувшись, Женька сделала рукой неприличный жест…

– Еще встретимся, сука!

И, не оглядываясь, подалась прямо через кусты к проспекту. Да так и пошла – в мокром свитере, юбке. И босиком – один кед в речке утоп, второй пришлось выкинуть. Шла и шла себе по тротуару, куда деваться-то? Махнуть рукой машинам было как-то стыдно. Да и вряд ли подвезут, тем более деньги-то в куртке остались. Немного, правда, всего-то рублей пятьсот. Ч-черт… Там же ключи! Ладно, обратно уж не побежишь. Тем более сосед должен бы быть дома, откроет. А не откроет – так в форточку.

Рев мотоцикла неожиданно раздался совсем рядом. И столь же неожиданно затих.

– Случилось что? Подвезти?

Мотоциклист – в черной косухе с заклепками, в кожаных джинсах, – подъехав и заглушив двигатель, зачем-то снял шлем. Женька прищурилась, окидывая парня взглядом. Темные локоны, разгоряченное загорелое лицо, карие глаза…

– Так подвезти? Или… Тебя ведь Женей звать? – не отставал рокер.

– Ну, Женей… – удивленно протянула девушка.

– Так садись же! Смотрю, уже замерзла вся.

Утробно зарокотал двигатель. Обняв мотоциклиста за талию, Женька прижалась к нему всем телом – так было теплей.

Мотоциклист обернулся:

– Куда едем-то?

Женька назвала адрес. Парень кивнул. Поехали. Помчались в сиреневом воздухе наступающей ночи! Наверное, этот вечер был теплым. Только Женьке сейчас так не казалось. Ей хотелось одного – добраться до дому, вскипятить в чайнике водички, наскоро помыться в тазу, нырнуть под одеяло – и спать!

Доехали, кстати, быстро, минут за семь, беглянка и замерзнуть не успела. Так только, знобило чуть-чуть.

– Спасибо.

– Пожалуйста. Значит, ты, Женя, меня совсем не помнишь… Я ж Михаил, Миша…

Вот тут до девчонки наконец дошло! Ну, конечно!

– Вспомнила! Тебя Одноногим Майклом все кличут, так?

Парень неожиданно обозлился, видать, обиделся:

– Да еще пока на двух хожу. Правда, хромаю – инвалид… Ладно, пора мне…

Парень дал газу и вскоре исчез из виду за поворотом. Не слышал, как Женька что-то крикнула вслед. Хотела в гости позвать…

Вот, как говорится, и познакомились, пообщались. Жаль, что так. Жаль… Вообще-то Одноногий Майкл – Михаил Веретенников по паспорту – когда-то учился на два класса постарше Женьки, и ей, что греха таить, нравился. Да многие девчонки тогда по Мишке сохли – красавец и умница, техникой увлекался и еще, говорят, писал стихи. А потом – армия, какая-то горячая точка, инвалидность… Хорошо хоть, врачам удалось ногу спасти. Вернулся, устроился куда-то, купил «Урал», переделал, как нужно, ездил… и хромал. На левую ногу хромал – за что и получил в рокерских кругах свое прозвище – Одноногий Майкл. Хорошо хоть, не Рупь-Двадцать, как в старом советском фильме!

Ах, Мишка, Мишка… Майкл… И что с того, что хромает? Вовсе не так уж и сильно. Зато руки откуда надо растут, и человек неплохой… и… красив, как какой-то известный актер. Какой вот только?

Одноногий Майкл… Как вот этот… вылитый! Но значительно моложе, да. Как Майкл классе в десятом… или даже в восьмом. Ну, одно лицо же!

Перед крыльцом, на княжьем дворе, почтительно толпись люди – истцы и ответчики, – ближе всех держался какой-то пузан в широких штанах и лисьем – несмотря на жару – полушубке, распахнутом как раз на пузе и одетом, как и Женькино ромейское платье, для пущей солидности, чтоб видели все – не голь-шмоль какая-нибудь, а боярин! Или богатый купец… или дружинник княжий – из старшей дружины «муж»… впрочем, это и есть боярин.

Да, так оно и было – Святослав его сразу узнал, кивнул милостиво:

– Что у тебя, Раскоряк? Зачем пожаловал?

– Девок у меня увели, княже, – пригладив вислые, как и у самого князя, усы, с поклоном прогундосил толстяк. – Полдюжины красивых молодых рабынь. Полдюжины!!!

«Портсигар отечественный… три!» – про себя ухмыльнулась Летякина.

– За каждую, княже, по десять златых монет ромейких отдал. – Скривившись, толстяк продолжил жаловаться, вытирая широким рукавом выступивший на большом, с залысинами, лбу пот. Шапку боярин, как и все в княжеском присутствии, держал в правой руке и поминутно кланялся. – У купца ладожского всех купил, господине, у Рогвольда.

– У Рогвольда? – подавшись вперед, хмыкнул князь. – Ведаю такого. Купец знатный, худой товар не продаст.

– Так вот и я о том же толкую! – Жалобщик приободрился, словно только что похвалили вовсе не ладожского торговца, а его самого. – Добрый товар, на шесть десятков золотых солидов убытку!

– Шесть десятков солидов, – с поклоном подойдя к Святославу, тихо прокомментировал один из огнищан. – Десять таких за пять гривен идут, а шесть десятков – тридцать.

– Но, но, ты меня счету-то еще поучи! – обиженно нахмурился князь. – Знаю, что тридцать. Так ты, Раскоряче, на кого думаешь? Кто девок-то твоих свел?

– А ни на кого не думаю, княже! – Еще раз поклонившись, боярин развел руками. – Не ведаю, на кого и думати. У тя помочи прошу, у суда твово, господине!

– Ах, вон оно что… – Князь обернулся на огнищан. – Ужо завтра выслушаете все да разберетесь. Потом мне доложите.

Огнищане молча поклонились, то же самое сделал и хромоногий служка, после чего живенько спустился с крыльца да, подойдя к боярину, принялся что-то шептать, наверное, разъяснял, куда именно для дачи показаний явиться.

Остальные дела пошли куда проще – не надо было никого искать, все уже были на месте – и истцы, и ответчик, и свидетели, и тут уж Святослав судил сам, не прибегая ни к чьей помощи, а лишь выслушивая «видоков» да «послухов», а в случае сомнений, когда уж совсем было не разобраться, кто прав, кто виноват, прибегал к «суду богов». Одну пару – дружинников – заставил биться промеж собой на мечах – кто победил, тот и выиграл дело. С простолюдинами же князь поступал еще проще – одного обвиненного в краже коня смерда велел бросить с кручи в Днепр – выплывет или не выплывет (выплыл, о чем потом доложил огнищанин, стало быть, невиновен), другого же – обвиненного в злом колдовстве – заставил сунуть руку в котелок с кипящей водой – рука покраснела, на глазах пошла волдырями… значит, не колдун, понятно.

Просидев часа два, Святослав прочую мелочь оставил на огнищан и хромого служку – передал, так сказать, по подследственности – да, поднявшись с кресла, махнул рукой жене – пошли, мол, хватит тут рассиживать.

– Ну… – Скинув в горнице корону и мантию, княжна потянулась. – В принципе не так уж и скучно. Забавно даже. Только этого, с обожженной рукой, жалко.

– Жалко было б, коли его смерти предали облыжно, – усаживаясь на лавку, резонно заметил князь. – Рука-то заживет, а вот глава срубленная не прирастет обратно.

Женька хмыкнула:

– Да уж, да уж – ты прям у нас философ.

– Любомудрие ромейское ведаю, – кивнул Святослав к большому удивлению супруги. – Аристотель, Сократ, Пифагор, Фалес из Милета. Вижу, и тебе сие не чуждо. Неужто мудрость греческая уже и до ваших лесов докатилась?

– А что же мы, хуже других? – вспыхнула юная красавица. – Теорему Пифагора я и сейчас помню. А вот насчет Фалеса… Фалеса – забыла.

– Ох, люба моя. – Князь обнял жену за талию. – Каждый раз все больше и больше в тебе открываю! Правы философы ромейские: человек – то мир целый!

– Знал бы ты… – с грустным вздохом прошептала про себя княжна.

На следующий день, прямо с утра, Святослав со своей дружиной после торжественного молебна Перуну и прочим богам отправился в далекий поход – в земли вятичей. Лесной народец этот следовало поскорее «примучить», а потом вплотную заняться хазарами, имевшими наглость владеть богатыми городами, тучными стадами и развитой торговлишкой.

Прощаясь с мужем, Женька испытывала самые противоречивые чувства: с одной стороны, уж теперь-то можно было вплотную заняться подготовкой побега, а с другой – в отсутствие князя девушка становилась полностью беззащитной перед невзлюбившей ее свекровью. Да и, честно говоря, привыкла уже Летякина-Малинда к своему супругу, любовь, правда, еще, верно, не вспыхнула… хотя – кто его знает? Все ж таки грустно было при расставаньи, юная княжна всплакнула даже, причем вполне искренне.

А ведь и то хорошо, что в походе далеком супруг будет: с глаз долой – из сердца вон, так в народе говорили.

Тем не менее в расстроенных чувствах своих Женька копаться не хотела, пыталась отвлечься, в чем ей невольно помогла ненавистная княгиня-мать. Едва только кольчужная рать Святослава скрылась из виду, Ольга вызвала невестку к себе «на беседу». Глянула, словно солдат на вошь, ухмыльнулась:

– Ты, говорят, вчера на суде княжьем сидела?

– Сидела.

Поклонясь, княжна хотела ответить сдержанно, со всем необходимым почтеньем – да вот не вышло, не сдержалась, очи синие вскинула дерзко:

– А что?

– А то, что там сидети и будешь! – сказала, как припечатала, Ольга. – Князя вместо суды творити. И завтра, и послезавтра, и все дни – месяц ровно. А там поглядим, чего натворишь.

Вот ведь удумала, сука старая! Подставляет, тварь.

Подумав так, Летякина опустила очи долу:

– Как скажете. Исполню все.

– Вот-вот. Поглядим, как исполнишь. Кажный день проверять буду!

Женька покинула аудиенцию весьма озадаченной. Вот ведь, блин, нашлось занятие! Ежели княгинюшка «кажный день» проверять обещала, так как убежишь-то? Да и суд этот… хотя бы законы местные узнать – для начала.

А вот это уже оказалось не таким уж и хитрым делом. В тонкости судебного разбирательства юную княжну посвятил Всерад-огнищанин – судебный старец, да еще после него Женька долго расспрашивала того самого хромоногого отрока – почти Майкла!!! – звали его, кстати, Велесием, в честь бога Велеса, верно.

– Всерад сказал – обиженным либо кровную месть творить, либо штраф – вира. Так?

– Все так, – опустив карие очи, Велесий низко поклонился, длинные волосы его опустились до самого полу.

– Пыль-то не подметай, хиппи волосатый, – усмехнулась Летякина.

Юноша тут же выпрямился, встрепенулся:

– Что ты, великая княжна, молвила?

– Низко так не кланяйся, говорю. Лучше скажи, что о делах судебных думаешь? Всерад говорил, там какие-то заговоры-наговоры будут?

– С заговорами теми, госпожа моя, разобраться несложно, – снова – но уже не так низко – поклонился Велесий. – Там видоков полно, послухов, целых две улицы. Иное дело – девы пропавшие. Раскоряк-боярин – не простой человеце, матери-княгине великой близок. Говорят, Раскоряк-боярин в ромейского Христа-бога верует, как и княгиня наша. Даже имя у него другое есть, какое, не ведаю. Одначе на подоле храм стоит ромейский – там и Ольга, и Раскоряк частенько бывают. Так что дело о девок покраже для нас, госпожа моя, нынче главное.

– А почему обязательно «о покраже»? – Княжна задумчиво посмотрела в окно – на могучие башни детинца, на расстилавшиеся за ними поля и синий широкий Днепр, на темную ленту лесов у самого горизонта. – Что, они просто сбежать не могли?

– Не могли, госпожа. Некуда им бежать-то.

– Да из неволи-то всегда есть куда! – дернулась было Женька, да, глянув на недоуменно вытянувшееся лицо собеседника, махнула рукой. – Ты поясни, почему так сказал-то?

– Поясню, великая госпожа, – снова поклонился отрок. – Дев тех Раскоряк-боярин у смоленских купцов купил, а те – у кривичей да у полочан брали. Путь в те края далек, девам самим добраться неможно – в пути всяк изобидит-примучит. Сгинут, пропадут, а они, верно, не дуры – не может же быть, чтоб все шестеро дурами были – это все ведают, понимают прекрасно. Добро бы из соседей, из древлянских земель были иль из своих, из полян. Тогда б соблазн был бежати, да и то – к кому? Коли уж продали их – так в род обратной дороги нету.

– А самим по себе, без всякого рода, жить?

Велесий замолк, очами сверкнул удивленно:

– Да разве ж одним-то можно прожить? Сеять-пахать, дом ставить, охотиться, лес под пашню подсекать? Не-е… тут и мужикам-то не сладить, тем паче – девам. Да и примучит их любой, в полон возьмет да продаст ромеям, печенегам, хазарам… Не, не побегут они никуда – свели со двора дев, украли.

– Украли – и продали? – покусав губу, уточнила Женька.