Текст книги "Опергруппа в деревне"
Автор книги: Андрей Белянин
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Так что конкретно ему от нас нужно?
– Про то не сказано, – отвлечённо протянула бабка, глядя куда-то в окно. – Вот ужо к обеду чёрный ворон сюда прилетит, так и выясним. Вроде Маняша к нам бежит, али кажется?
– Не кажется, – присмотревшись, признал я. – Готов даже угадать её первые слова.
– «Здравствуйте, бабушка!» – наивно предположила Яга.
– «Там вашего Митьку бьют!» – уверенно опроверг я.
Мы почти успели побиться об заклад, когда дочь кузнеца влетела в горницу. Забегая вперёд, скажу – проиграли оба…
– А там Митька ваш религиозное преступление вершит!!!
– Какое-какое-какое… – переспросили мы.
– Ой, и до чего же котик-то красивый! А откуль же он у вас такой? У нас в деревне таковых росту и статей близко не водится! Дай-ка почешу за ушком кысю-мурысю, – умилилась искренне эта румяная деревенщина, но, подняв на нас взгляд, быстро вернулась в колею: – Дык дьяка городского головой об притолоку в избе стукает. Дьяк – лицо духовное, стало быть, и преступление на религиозной почве будет…
– Откуль она слов-то таких нахваталась? – настороженно покосилась моя домохозяйка.
Я пожал плечами:
– От Митьки же! Он наверняка сейчас на всю деревню умными словами с крыши вещает, так ведь?
– Ага, – кивнула Маня и вновь развернулась к коту. – Ой, какой милый, а какой толстый, и какие у нас усы-усищи…
Васька, округлив глаза, смотрел на неё как на полоумную и, пятясь задом, отступал под моё прикрытие…
– Это не про него ли в деревне поют:
На собаке бабкин кот,
Ехал задом наперёд.
Чёй-то много стало как
Необъезженных собак!
– Вы со мной? – спросил я бабку, прикрывая сражённого в самое сердце кота своей спиной. – Всё это неправда! Василий ехал не задом наперёд, и вообще, кому какое…
Наша старослужащая жестом остановила меня, на секундочку сощурила левый глаз, потеребила бородавку, взвесила все «за» и «против», а потом решительно кивнула:
– Ты уж, Никитушка, сам сходи. Мы с Васенькой здесь останемся. В любой миг может гонец пернатый пожаловать, сам знаешь от кого…
– Ох, да у вас тут тайны служебные, дела секретные, правда? – мигом втёрлась в разговор неутомимая дочь местного кузнеца. – А можно и мне послушать? Я вам помогать буду и никому, никому, никому ничего не скажу!
– И впрямь, Никитушка, – в ответ на мой полный безмолвного ужаса взгляд смилостивилась бабка. – Оставил бы ты мне девицу энту. Мало ли тут чем милиции подсобить понадобится. Вона в углу веник секретный без дела стоит, да тряпка половая тайная от скуки мается, а ещё посуду вымыть надобно, чтоб врагов в заблуждение ввесть… Иди, сокол ясный, мы ужо сами управимся.
Вот и распрекрасненько. Я даже не уточнял, куда идти, «религиозное преступление» могло происходить только у дома Марфы Петровны. Спокойным, размеренным шагом добрался бы минут за десять – пятнадцать, но практически едва ли не за поворотом столкнулся нос к носу с «главой масонской ложи» нашего Лукошкина.
Абрам Моисеевич приветствовал меня, вежливо приподняв коленкоровую шляпу и ненавязчиво демонстрируя полукилограммовую звезду Давида, тайно висевшую у него под лапсердаком. В середине звезды красовались циркуль и мастерок…
– Вы бы ещё молот и серп повесили, – козыряя на ходу, попробовал отшутиться я, но портной-гробовщик, видимо, воспринимал свою миссию чересчур серьёзно.
– Есть первые шаги. Я буду докладывать трепетно и кратко, а ви уже сами напишите в блокноте всю мозаику их козней. Подчёркиваю, как законопослушный гражданин, я не настаиваю на непременной оплате моих сведений. Клянусь трудовым потом Иакова, мне и думать противно о какой-либо зарплате, когда речь идёт о таком и прямо тут… Но моя Сара вчера испекла мацу из самой горькой муки, а завтра она пойдёт продавать штопаную простыню, чтобы мальчики смогли на что-то покушать. Ви знаете, у моего младшего такие способности на скрипку, но…
– Абрам Моисеевич, у меня важное дело, – не выдержал я, пытаясь обойти его футбольным финтом слева.
– И шо, оно таки уже важнее моего?
– Да пропустите же… там… у меня там, может, Митька пропадает!
– Ой, это да, – неожиданно легко согласился он, подцепив меня под локоть и пристраиваясь строевым шагом слева. – Таки я готов подтвердить, шо оно «да»! Когда я шёл через эту гостеприимную деревню, то слышал очень неприятные звуки с одного двора. Похоже, там жутко пытали свинью. Она вырывалась и кричала шо-то очень жалобное, но с угрозами. Туда ещё стекался народ, на послушать их представление…
– Точно, там сейчас три клоуна одновременно выступают, – буркнул я себе под нос. – А у вас что нового?
– Ха! Таки оно вам всё равно интересно! Не отвечайте, у вас такое, мягко говоря, красноречивое лицо… Я вам скажу. По дороге. А што ви скажете моей Саре и мальчикам? Не надо, не повторяйте вслух! Таки мы вернёмся к этой теме чуть позже, когда ви поймёте, шо я для вас – самая маленькая проблема…
В общем и целом, заболтать этот гражданин может кого угодно. Но должен признать, если откинуть весь словесный сор, то информацию он доставил вполне весомую. Наших он обо всём предупредил, царя поначалу никто не беспокоил, и правильно! А вот при ненавязчивой поддержке переодетых в гражданское платье стрельцов нашего отделения удалось устроить следующее…
Во-первых, Шмулинсон умудрился подключить ко всему проекту недоверчивого Еремеева, и они коллективно по ночи клеили листовки «прелестного» содержания. В смысле то, что должно было «прельстить» среднестатистического лукошкинца…
«Свободу прессе!» (кому, какой, зачем – непонятно, но работает).
«Свободу трудовому народу!» (работает всегда, везде и по-любому).
«Деньги богатых – бедным!» (с какого бодуна, почему и как – без разницы, людям нравится).
«Народ – задумайся!» (вообще-то несколько затёрто, но до сих пор как-то функционирует).
Листовки Абрам Моисеевич писал собственноручно, налепили всем отделением, наутро сами же делано возмущались, но срывать не позволяли, дали повисеть до вечера. Грамотные читали сами, остальным наши же парни и разъясняли. Вечером Шмулинсона доставили к царю. Вышел он оттуда уже профинансированным «за муки и радение к Отечеству», а утром сегодняшнего дня неизвестные подбросили ему в окно кошелёк с двумя рублями. После короткого спора портной-гробовщик признал, что все пять. Думаю, если бы было время, я бы его и на все десять раскрутил, масоны платили щедро.
А к нам в деревню он прибыл с докладом, уточнить дальнейшие планы, скорректировать совместные действия, заключить договора на бесперебойные яичные поставки и выяснить насчёт «акта возмездия…». Здесь я сделал правильную расстановку приоритетов, заткнул фонтан Абраму Моисеевичу и переключился на Митьку. Пора, пора, итак, что у нас тут?
* * *
…А тут у нас, наверное, около двух третей местных жителей обступило дом вдовы Лобовой, из-за ворот раздавался истошный вой, а сама гражданка Марфа Петровна сидела почему-то на крыше в обнимку с закопчённой трубой. Местные тётки интерпретировали её сидение по-своему:
– Говорят, чё дьяк-то городской на неё с насилием побежал. Вот она, аки кошка от кобеля, вверх-то и взлетанула! Дура баба, рази ж в её годы кто от такого счастья прячется? Эх, мне б энтого насильника в рясе, а то уже четвёртого мужа хороню… Зато от исполнения долгу супружеского ни один не отвертелся!
– А куды сын ейный смотрел?! Небось тока званием милицейским похваляться горазд, а как родную маменьку под венец спроворить, так и упустил дьяка! Ан нет… визг-то, поди, не Митькин будет. Молодец парень, видать, крепко отцу новому руку пожимает. Под такими-то пытками любой женится…
– Бабы, а может, он и не хотел? Может, и в мыслях не было? Может, он вообще до женщин не охочий? Может, ему посочувствовать надо? Может, на волю отпустить? А там уж наперегонки, кто поймает, та его и… того!
Милые женщины в деревне, простые и общительные, аж сердце не нарадуется. Хотя что с них взять – мужики в дефиците, пьянка – норма жизни, культурные начинания на нуле, все праздники – в обнимку с самогоном, а о тяжёлой бабской доле ещё Некрасов написал. Или, правильнее сказать, напишет… А с другого конца улицы уже залихватски неслись новые экспромты местного барда-частушечника:
Что ни поп, да то и батька!
Говорила сыну мать.
Сын загнал её на крышу,
И не хочет понимать…
Митьке-то, что поп, что дьяк —
Не даёт любить никак!
Ах вот она в чём причина. Сексуальные домогательства к ближайшей родственнице младшего сотрудника лукошкинского отделения милиции, даже при всём либерализме нашей царицы Лидии, потянут лет на пять каторги. Есть шанс прищучить дьяка! Ну хоть попугать чуточку…
– Добрый день, Марфа Петровна-а! – как можно громче проорал я, козырнув ей на крышу.
– Ой, да что ж это, прости меня господи? – Всплеснув в деланом изумлении руками, она едва не сверзилась вниз. – Сам сыскной воевода в гости пожаловал, а я-то, как дура, трубу печную в обнимку держу. Мой грех, моя беда, мне и ответ держать… Люди-и!
– Не надо, – попробовал протестовать я, почуяв, куда ветер дует, но меня не услышали. Марфа Петровна отважно встала в полный рост и, рукоплеща юбками на ветру, изобразила народу речь:
– Люди-и! Судите меня, вдову честную, бабу порядочную, соседку добрую, подругу верную… А уж ежели кому какое зло сотворила, руку там сломала али овин снесла, так за то и прощения молить буду, и на Страшном суде ответ держать! Ныне же скажу прилюдно…
– Где ваш сын? – успел выкрикнуть я, пока она держала паузу по Станиславскому.
– Сын… где сын… сынок мой единственный, – демонически захохотали с крыши, причём с таким глубоким трагизмом, что пара тёток невольно перекрестилась. – Нет у меня сына ноне, есть – милиционер! Чин служебный, богатырь законопорядочный, сердца не имеющий… Родную маменьку ужо небось в третий раз перед всем селом на людях позорящий. Выйди, неслух, покажись гражданину участковому! Вот хоть он-то, поди, тебя пристыдит по-начальственному…
Ворота открылись практически сразу, но не полностью. В узкую щель выглянула красная Митькина физиономия, мокрая от трудового пота.
– Здравия желаю, Никита Иванович! Чего надо несрочного? А то я уж больно занят сейчас…
– В дом пустишь? – прямо спросил я.
– Нет, – столь же честно ответил он. – Боюсь, вы вмешиваться начнёте, а у нас тут дело узкое, семейное, служебного расследования не требующее.
– Тогда почему у тебя за забором дьяк орёт? – не уступал я.
– Кто орёт, это кто тут орёт?! Щас вернусь, да как дам по сусалам, чтоб людей не дивил… Разорался тут… Я скоренько, Никита Иванович, дожму его только. До свиданьица вам…
– Митя, а маму твою кто на крышу загнал? – Сунув ботинок в щель ворот, я попытался усилить напор. Мой напарник тяжко вздохнул, кинул быстрый взгляд вверх и призадумался…
– Никита Иванович, вот, помнится, мы с собой в телеге пищаль стрелецкую привезли. Вы б за ней сбегали по дружбе, а? В единый миг маму дорогую с трубы снимем, не промахнёмся ежели…
– Открыть дверь, младший сотрудник Лобов! – не своим голосом взревел я, потому что эта семейка меня уже достала. Но над ухом тихо раздался укоризненный голос Абрама Моисеевича:
– И шо ви так разоряетесь? У вас одно горло, простудите гланды, не сможете петь, и вам станет грустно. Пустите меня, мы таки сумеем договориться. По крайней мере двое участников конфликта – всё ещё вменяемые люди.
Я махнул рукой и отступился.
– Димитрий, – проникновенно, но не повышая голоса, обратился к воротам Абрам Моисеевич. – Димитрий, откройте, это таки я. Ви можете не пустить в дом любимого начальника или друга детства; можете отказать в аудиенции надоедливой соседке и перенести встречу с проверенным партнером по делам; ви вправе не слушать никого и даже родимую маму (шоб она так и сидела там, где ей удобно, разгоняя ворон), но… Вслушайтесь, Димитрий, таки я говорю – но!
– Ну?
– Никакого «ну», я говорю вам, вслушайтесь!
– Абрам Моисеевич, – взмолился Митяй, судя по приглушенным звукам, левой ногой удерживающий кого-то, пытающегося уползти. – А нельзя ли побыстрее чуточку? Вот вам крест, занят я, ну прямо жуть как занят…
– О, ви всегда торопите события, но, Димитрий, время нельзя обмануть, – мудро определился старый еврей, каким-то совершенно невероятным образом просачиваясь в щель ворот. У меня бы туда и нога не пролезла… – Вам нужен совет, их есть у меня больше двух! Честь вашей маменьки (шоб её не продуло, не дай бог почки, это же не налечишься, уж поверьте мне) будет спасена. Мы с вами вместе вешались, мы уже стали родственниками, и ваши проблемы бьют мне по большому мозолю на исстрадавшемся сердце. Таки я весь почти тут!
Гражданина Шмулинсона рядом со мной уже не было. Я думал, такие фокусы только американские иллюзионисты откалывают. Хотя чему удивляться: Гудини тоже был еврей, значит, умение пролезть в любую щель у них национальное…
– Ша, считайте три минуты, – напоследок пообещал Абрам Моисеевич уже с той стороны. – Я ему всё улажу. Кстати, счёт на ваше имя оставить тут или занести в отделение? Можете не отвечать сразу, ви же ещё не досчитали трёх минут, да? Вот досчитаете и…
Ладно, потом посчитаемся. Я обернулся к народу, никто и не думал расходиться. Интересно, всё-таки какое же тайное слово Яга им в прошлый раз вылепила? Ведь даже навскидку не придумаешь… С одной стороны, наверное, нечто мистическое и пугающее, а с другой – явно простое до невозможности. Эх, всё равно расшибусь, но узнаю! И только тут я вдруг неожиданно вспомнил, что, пока стою здесь без дела – мог бы задать пару вопросов деревенской публике. Всё-таки отдых расхолаживает, на службе я обычно собраннее…
– Граждане крестьяне! У кого есть новые сведения о ваших исчезнувших односельчанах, братьях Бурьяновых?
– Прошке и Ерошке, что ль? – первым сообразил кривоногий дедок слева. Я кивнул. Все задумались. Слышался лишь надсадный скрип мозгов в обстоятельной фермерской неторопливости…
– А сколь им дадут-то? – вновь подал голос старичок.
Местные затаили дыхание…
– Пока у органов нет оснований предъявлять им какие-либо обвинения. Презумпция невиновности…
– Тады точно посодют, – удовлетворённо кивнул дед, и все радостно загомонили.
Я так понял, что шаловливые братцы чрезмерной любовью в Подберёзовке не пользовались…
– Воры оне, разбойники и тати безбожные! С малолетства яблоки по чужим садам тырить обученные. Помнится, когда им ещё-то годика по два было, изловил я шалопаев да хотел крапивою поучить… Так они меня… той же крапивой… везде где могли… и набили и накормили, и… голым в Африку пустили! Тока я вернулся к вечеру…
– Люди, а когда аспиды энти, рожи-схожи, у Спиридоновны козу увели да и надругалися! Выпустили животину в стадо, с одного бока стрижену, с другого бриту, а рога якутской резьбой по кости разукрашены, с причудливостью… Ну не злодеи ли творческие, ась?!
– Прошка да Ерошка, что ль? Энто братья которые? Близнецы в смысле? Которые хулюганы да баловники известные? Как же, как же… Не помню! От не помню их, и всё, хошь стреляйте! Хотя тады, может, и вспомню…
Это, как вы понимаете, наиболее внятные версии, прочая галчиная разноголосица и внимания не заслуживала. В общем и целом всё сводилось к одному – вы уж нам найдите их обоих, а тогда и сажайте, долго плакать не будем…
– Никита Иванович, позвольте-ка. – Ворота за моей спиной с лёгким скрипом распахнулись, и могучая Митькина длань, цапнув меня за ремень, утянула внутрь двора. Тоже правильно, здесь ловить абсолютно нечего…
* * *
– Ну как, договорились?
– Мы – да! – Довольный Митяй приобнял за покатые плечи ещё более довольного Абрама Моисеевича.
– И с чем вас можно поздравить?
– Со свадьбой!
– Э-э… что ж, совет вам да любовь, как говорится, – не сразу нашёлся я (от этой парочки всего можно ожидать!). – Главное – зарегистрируйте брак у отца Кондрата, и… ну, чтоб детишек побольше. Не знаю как, но вам виднее…
– Ой, вот только не надо так на нас при всех иронизировать, – внёс необходимую ясность гражданин Шмулинсон. – Я таки жутко ценю ваш милицейский юмор, но моя Сара его не поймёт, а мне ещё зачем-то хочется жить.
– Тогда… кого женим? – не споря, переключился я.
– Дык маменьку же мою и Филимона Митрофановича, – смущённо пробасил мой младший сотрудник. – Мы уж с Абрам Моисеевичем, дай ему Йегова здоровья всякого, всё обсудили и на полнейший консенсус вышли.
– А молодожёны?
Вот это, как вы догадываетесь, был совершенно лишний вопрос. Марфа Петровна по-прежнему сидела на крыше, а дьяк, связанный по рукам и ногам, лёжа в лопухах у ворот, отчаянно жевал проверенный кляп в лице собственной скуфейки. Хотя кто, собственно, в их историческое время всерьёз спрашивал желания молодых?
Все вопросы, связанные с бракосочетанием, загодя решались родителями или ближайшими родственниками, а то и просто начальственным самодурством. Как скажут, так и живут. Всякая там любовь считалась баловством и легкомысленным чувством, в таком важном деле, как брак, просто недопустимым… Что, несомненно, плохо! С другой стороны, я здесь уже год живу, а о разводах пока даже не слышал. То есть они в нашем государстве не то что коллекционная редкость, а практически невероятнейший факт. Живут люди годами, детей плодят, семью сохраняют, и старятся вместе, и даже помирают в один день… Что тоже, по определению, не может не радовать!
О чём это я и к чему? А к тому, что, подхватив под мышку тоскливо сопящего дьяка, Митенька быстренько уволок его «делать предложение». Причём все переговоры вёл портной-гробовщик, ставленник масонов, а бледный гражданин Груздев мог только мычать на все лады. Я не вмешивался, я любовался, мне тоже интересно, и я здесь не на службе… Оказывается, в отпуске есть свои прелести! Итак, сцена первая. Только диалоги, лица проставьте сами.
– Таки он приставал до вас, ви ушибли ему сердце красотою, и он вас весь любит!
– Не может быть!
– Ой, да шо ви мне говорите… Слушайте его самого. Димитрий, нажмите!
– Мэ мумлю, мумки муморные!!!
– Вот вам ваш крест и моё «ввек Шаббата не видать»! Он хотел по-хорошему и просит вас всю, шоб жениться, как честный человек.
– Правда, что ль ва!
– Ой, ну ви прямо как ребёнок… Склоните ухо! Димитрий, дайте слово будущему папе.
– Мемлю месть муду, а мэ мемлюсь!!!
– Тока не надо думать долго. Ви отдаёте ему свою руку и всё прочее? Ну хоть взгляните, какие у него жалобные глаза…
– Согласиться, что ль ва?
– Ой, я буквально не понимаю ваших сомнений. Это ж самый популярный религиозный деятель Лукошкина! Димитрий, просите жениха добавить.
– Мэмимите, мюди! Мэмты с евмэями масимьно менют!!!
Ответа дьяк не дождался. Или я путаю и ответ был, но чрезмерно выразительный? Судите сами, дородная Марфа Петровна, видимо для того, чтобы лучше слышать, чуть сместила угол посадки и… всей массой грохнулась вниз! Я стоял в сторонке, Митька и Шмулинсон тоже успели отпрыгнуть. Весь вес принял на себя бесстрашный мученик в рясе думского приказа. Это было поистине ужасающее в своей поучительности зрелище…
– Ну надо же, и впрямь упала… копчиком на мужика…
– Маманя, вы живы? – по-прежнему держась в сторонке, зачем-то уточнил заботливый сынуля. То есть я бы отнёс этот момент к разряду очевидных…
– А что со мной сделается, живая я! – погромче прокричала Марфа Петровна, и деревенская публика ответила ей из-за ворот слегка разочарованным вздохом. – Тока вот знакомец ваш городской молчит чегой-то…
– Возможно, шо он таки имеет нечто вам сказать, – вставил своё слово Шмулинсон. – Но оно будет лучше, если ви сначала с него встанете.
Маму мы поднимали все, в шесть рук. После чего Абрам Моисеевич лично сопроводил её в дом, а нам с Митькой пришлось выкапывать дьяка. Что вы хотите, не меньше ста сорока кило, да с высоты, хорошо, травка спружинила и земля мягкая, жить этот шелкопёр будет. Внешне переломов и сотрясений спинного мозга у пришибленного не наблюдалось, хотя хитрый гражданин Груздев намеренно продолжал притворяться недееспособным. Нам, естественно, пришлось нести его в дом, сдавать под опеку заинтересованной вдовы.
Абрам Моисеевич вспомнил, что ему жутко пора, мой младший сотрудник обещался быть через полчасика. Провожая нашего «главного жидомасона» до околицы, я наметил ему план ближайших действий:
– Учить вас вести подрывную работу не стану. Здесь вы и сами отлично справляетесь, но главное – в любом случае держите Еремеева в курсе. А вот по поводу того таинственного нанимателя не сумели вспомнить?
– Я бы сразу сказал! – задумчиво покривил губы деятельный еврей. – Но таки если оно вам поможет, то я готов его красочно описать.
– Пишите.
– В смысле аккуратными буквами на бумаге или ви хотите, чтоб я изобразил его в акварели?
– Нет, – не вдаваясь в споры (себе дороже!), вздохнул я. – Просто опишите мне его на словах.
– Шо, и всё? Ладно, ви – гражданин начальник, вам виднее… Перечисляю: рост – средний, худоба – умеренная, глаза – неприятные, лицо – неопределённое, усы, борода, волосы – фальшивые. И самое обидное, шо я с ним уже точно был знаком.
– Не густо… Но тогда хотя бы попробуйте при ближайшей встрече выяснить следующее: имена, фамилии, адреса, гражданство, пароли, явки, агентурную сеть, связь с международными террористическими организациями. Если он уверен в вашей «преданности делу» и даже уже платит за неё, то скоро наверняка расслабится и где-нибудь даст прокол. Напоминаю ещё раз, царя стараться не тревожить! Горох ринется в бой, наломает кучу дров, набьет шишку на лоб, а отмазывать вас обоих перед государыней придётся именно мне. Не забывайте, ей всё ещё кажется, что Лукошкино – это европейский город. Навесит какую-нибудь парламентскую комиссию с проверкой на нашу голову и…
– …вылетим все, далеко и на холод! – раздумчиво согласился Шмулинсон, по-шпионски, не глядя в глаза, пожал мне руку и бодрым шагом покинул нашу тихую Подберёзовку.
Впрочем, тихую ли? Кажется, я оговорился… За те три-четыре дня, что мы здесь «отдыхаем», прилагательное «тихое» применительно к этому рассаднику проблем, тайн и недоразумений выглядит слишком уж откровенной издёвкой. Хотя, возможно, всему виной сам род нашей деятельности…
Вспомните, что было, когда в то или иное дотоле спокойное местечко приезжал какой-нибудь там Эркюль Пуаро, мисс Марпл или (не приведи господи!) Даша Васильева – там же сразу происходило убийство! Причём место значения не имело, хоть деревня, хоть крупный город, хоть дача друзей, хоть вообще поезд и даже пароход – людей однозначно гробили везде, где появлялся сыщик… Такой закон бытия – преступник видит знаменитого детектива и его словно бы накручивает тут же, из вредности, совершить ужасное преступление! А не будь там нашего брата, никто бы и не почесался кого-то убивать… Вывод: всякие Коломбо, Ниро Вульфы, отцы Брауны – социально опасны. Ну и мы, получается, тоже…
* * *
Надеюсь, хоть у Бабы-Яги всё хорошо и она неторопливо готовит место для нашей аудиенции с Кощеем. По идее, надо бы вызвать стрельцов, предупредить надёжу-государя и загодя отправить докладную в дипломатический корпус при царице. А то может сложиться впечатление, будто бы мы ведём закулисные переговоры с «врагом народа номер один».
Но, с другой стороны, там теперь такая европейская канцелярия, такая волокита… И нам стопроцентно не разрешат с ним разговаривать без конвоя, свидетеля, писца, пары доверенных бояр и так далее. Плюс самого Гороха, ибо он такого случая не упустит, а, следовательно, и матушки-государыни Лидии, так как ей тоже «ошень интересно-о»…
Митька догнал меня почти у наших ворот. То есть обернулся действительно быстро и собой был горд до чрезвычайности.
– Вот и радость-то наступила великая! Ну не чудо ли – маменьку любезную замуж пристроили, дьяка активного счастьем обеспечили, люд деревенский со зрелищем поучительным ознакомили… И всё земной поклон Абраму Моисеевичу – уговорил да устроил! За смешную буквально компенсацию… да и ту в рассрочку!
– Мить?
– Ага!
– Я тебя предупреждал насчёт Шмулинсона? Я тебе говорил быть осмотрительнее!
– Дак… ить… но ведь выгорело же дело-то!
– Да ну? А теперь быстренько уточни мне, на какую конкретно сумму «за содействие» ты попал?
– Ой, так всего… десятина с зарплаты, ежемесячная… – не сразу въехав, пустился перечислять он. – Да с дьяковского жалованья… так же… ну а маманя, ясное дельце, свою долю отсыпет, яйцами свежими, деревенскими… И это… ещё…
– Добавляй.
– Семью Шмулинсонов на всё лето в гости, при полном обеспечении… – всё ещё не до конца веря, куда вляпался, продолжал загибать пальцы наш недоумок.
– А если свадьба не состоится?
– А тогда и платить не надо! Тока неустойку… в том же разрезе… и чтоб всей семьёй на лето… но ить зато уже без яиц! Чё не так-то, отец родной?
– Дьяк Филька тебе отец, – устало отмахнулся я, шагая на порог. – Заходи давай, у нас тут, кажется, внеочередное расследование на носу. Вечером напомни мне по поводу Абрама Моисеевича, я с ним сам отдельно побеседую.
– Тсс!!!
– Это ты мне?
– Тсс! Ну нешто не слышите, Никита Иванович? – припадая ухом к закрытой двери, умоляюще глянул на меня Митька. – Шум, сопение, стоны, как бы не убивали кого!
– А может, совсем наоборот. – Я вспомнил масляные взгляды домового и нашу бабушку, кокетничающую с ним напропалую.
– Вы о чём энто? – разом набычился маменькин сын. – Негоже такие мысли о своём же почётном сотруднике лелеять, а Назиму ихнему я самолично нос через ухо выверну! Вот ужо, ужо, ужо…
– Отставить засучивать рукава! Давай хоть постучим сначала, как культурные люди…
– Вежливость, она добра молодца завсегда с ног до головы красит, – чинно согласился он и двинул в дверь кулаком. Две доски треснули… Шум внутри на мгновение прекратился, потом раздался гневный мявк Василия и грозное «на шашлык зарэжу, да!», а ещё вроде бы тихий всхлип Яги.
Мы с Митяем, не сговариваясь, ударили плечом в дверь. Короче, мы её практически выломали из косяка… Хотя «мы» – это громко сказано, моя помощь была минимальной. Но не фиг было запираться! Тем более что там действительно происходило убийство… или что-то в этом роде… слегка напоминающее…
– Руки вверх, все арестованы! – как можно громче рявкнул я. Хотя на самом деле… Ох! Только бы не заржать в голос – бабка не простит…
– Никитушка, Митенька… Вы тока гляньте, что ж тут такое деется! – еле слышно пролепетала наша опытнейшая эксперт-криминалистка, обводя руками растерзанную избу. Ну а что особенного – Бородинское поле, говорят, похлеще выглядело…
Белёная печь облита тремя видами соусов, битая посуда на полу скрипит под каблуками. Стол перевёрнут, а под ним, путаясь в сорванных занавесках, насмерть бьются две низкорослые фигурки – наш Васька и наш же домовой! Какая муха укусила их одновременно, да ещё за одно и то же место?
– Младший сотрудник Лобов, примените профилактические меры в виде окунания хулиганствующих элементов в бадью с водой. И макать обоих до полного успокоения!
– То исть покуда не осознают, – сурово кивнул он, сгрёб смутьянов в охапку, сунул в бадью и принялся упоённо полоскать, невзирая на вой и жуткие проклятия. Я поставил табурет в уголок, скромно присел и достал планшетку…
– Заявление будем подавать, гражданочка?
– Дак ить… они ж! Васенька-то, кровиночка родная, первым начал… а Назимушка и не подумал… Ну, и… увлеклись оба… Я уж и так, и так, а ты заявление! Да вот, буду! И подам! Что ты думаешь, раз я сама в отделении без сна, без продыху спину гну, меня милицией и защищать не надо?! А ну пиши сей же час и сажай обоих по всей строгости закона!
От изумления кот и домовой разом прекратили бултыхание в бадье, воззрившись на Ягу круглыми как пятаки глазами. Мой напарник если и удивился чуточку, то виду не подал и процесс окунания продолжал с прежним рвением.
– Составляю протокол, рассказывайте.
– Как тока ты, сокол, по служебным делам отправился, я Васеньку усталого, приезжего, в дом повела, сметанкою баловать. А Назимушка-то и говорит из-за печки…
Далее я не писал ничего, потому что закусил кожаный ремешок планшетки и втихую гоготал, отвернувшись к стене. Благо разгорячённая дачей показаний Яга внимания никакого уже не обращала, а добрейшей души Митенька видел во всём произошедшем истинную шекспировскую трагедию…
Короче, если кто не понял – Васька и Назим не поделили бабку! Как – конкретно, по-пацановски; какую – одну, нашу. Кот не понял, что можно чесать за ухом кого-то, кроме него; домовой неправильно оценил женскую любовь к домашним животным. Слово за слово, зуб за зуб, и пошла потасовка… Сама Яга в это дело не вмешивалась, пускай мужики по-свойски разбираются. Когда «разборки» перешагнули все разумные пределы, появились мы. То есть жутко вовремя, как всегда…
– Что делать с ослушниками будем? – подняв присмиревших ревнивцев за шиворот, спросил мой младший сотрудник. – По суду судить али по совести? Ибо с моей, товарищеской, точки зрения вина их велика и токмо смертью искупима…
Наша заслуженная сослуживица охнула, схватившись за сердце. Митя удовлетворённо кивнул и продолжил:
– Хотя, с другой стороны, при взгляде незамутнённом видно, что бабуленька наша сама энто противустояние спровоцировала. Я ить давно замечал, как она с котом заигрывала… А тут вона домовому глазки строить начала! Хоть в нём, как в мужчине, и красы-то всей – один нос впечатляющий…
Яга скрипнула зубом и пришла в себя.
– Граждане Василий и Назим что-то могут сказать в своё оправдание? – поспешил вмешаться я.
Кот, чуть развернув корпус, не глядя пнул домового под коленку, тот, подпрыгнув, дал противнику по уху. Мирного разрешения ситуации не предвиделось.
– Мить, выводи обоих во двор, бери еремеевскую пищаль… да, не забудь спросить о последнем желании.
– Это святое, – серьёзно согласился мой младший сотрудник. Переглянувшись, один из задир упал с морды, другой – с лица.
– Никитушка, – очнулась бабка, – а ежели я, тьфу, да и не буду энто заявление писать?
– Поздно. Разрешаю подойти и проститься… – Мне с трудом удалось удержать замогильность голоса и незаметно подмигнуть Яге.
Наша эксперт-криминалистка тоже дурой никогда не была, а потому, кряхтя, подошла к каждому, мелко перекрестила и, молча достав из сундучка чёрный платок, не торопясь повязала его на седую голову. Назим, закатив глаза, молился кому-то по азербайджански, а Васька всё пытался хрипло мяукнуть что-то жалобное и не по существу, но под неподкупным Митькиным взглядом сдался окончательно…
– Однако, исключительно из уважения к Бабе-Яге, как опытнейшему и ценнейшему сотруднику нашего отделения, – строго продолжил я, – на первый раз расстрел заменяется устным порицанием. Обещаете больше не огорчать бабушку?
Кот и домовой со слезами бросились в объятия друг друга, изо всех сил демонстрируя дружбу навеки! Примерно в этот вот умилительный момент за окном раздалось знакомое хриплое карканье. Что ж, выслушаем, что нам имеет предложить гражданин отпетый уголовник… Надеюсь, речь пойдёт не о попытке возвращения Олёны? В противном случае даже я из пищали с такого расстояния не промахнусь…
