Текст книги "Слепой против бен Ладена"

Автор книги: Андрей Воронин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 12

Черное, похожее на катафалк такси двигалось из аэропорта Хитроу к деловому центру Лондона. Единственный пассажир сидел на просторном заднем сиденье и рассеянно смотрел в окно. Лондон заметно изменился с тех пор, как ему довелось побывать здесь в последний раз, да и сам пассажир, честно говоря, был уже далеко не тот, что прежде. В аэропорту он нарочно выбрал эту старую, архаичную машину, чтобы помочь давно ставшему чужим городу обрести знакомые, узнаваемые черты, но это не помогло. Окраины изменились до полной неузнаваемости, да и старый город не отставал. Пассажиру пришлось признать, что более всего прочего изменился он сам, и перемены эти, увы, заключались в том, что он закоснел в своих привычках и взглядах на окружающий мир, утратив свойственную молодости гибкость и остроту восприятия.

Такси, как большой черный жук, деловито катилось по левой стороне улицы; пассажир на заднем сиденье стойко боролся с инстинктивным желанием просунуться сквозь окошко в перегородке, что отделяла его от водителя, перехватить руль и вернуть машину на правую полосу. И пассажир вздохнул с облегчением, когда такси наконец остановилось недалеко от Трафальгарской площади.

Пассажир расплатился, отметив про себя, что цены все эти годы тоже не стояли на месте, и такси укатило. "Старый дурак, – мысленно сказал себе он, стоя на тротуаре и провожая машину взглядом. – Будь осторожен. Запомни: сначала надо посмотреть направо, потом налево, а не наоборот. Ну, вперед! Пойдем узнаем, кой, собственно, черт занес нас на эти галеры!"

Засунув руки в карманы длинного, тяжелого пальто, он двинулся по тротуару в сторону площади. Багажа при нем не было никакого: приезжий не собирался задерживаться в Лондоне надолго.

Впереди, на площади, уже виднелась зеленая пирамида огромной и пушистой рождественской ели – ежегодного подарка Лондону от Норвегии, ставшего традиционным с тех пор, как во время последней мировой войны норвежский королевский двор отсиживался здесь, пережидая оккупацию. На фоне застилавшего небо черного дыма нарядная елка смотрелась как-то непривычно; по правде говоря, это зрелище здорово смахивало на кадр из голливудского фильма-катастрофы. В воздухе явственно ощущался тяжелый запах не до конца сгоревших нефтепродуктов; постовой на перекрестке щеголял новенькой противодымной маской, а прохожие то и дело поглядывали на небо, будто ожидая, что из дымных облаков, подобно черному снегу, вот-вот посыплются жирные хлопья сажи.

Приезжий заглянул в открывшиеся двери паба, где в полумраке заманчиво поблескивали ряды кружек и начищенная латунь пивных кранов. Слышалось бормотание работающего телевизора и негромкий гул разговоров. Раньше из такого заведения непременно пахнуло бы густым табачным дымом; теперь курить в пабах было запрещено, и приезжий не знал, хорошо это или плохо. С медицинской точки зрения, наверное, хорошо, но ему, как специалисту в совершенно иной области, вдруг стало интересно: как долго можно закручивать гайки, прежде чем люди пошлют тебя ко всем чертям? Заставить законопослушного курильщика прятаться с сигаретой по темным углам не так уж сложно, а вот как вы, господа, намерены призвать к порядку тех, кто превратил небо над вашей столицей в сплошную дымовую завесу?

В последнем риторическом вопросе ему самому почудился оттенок плохо замаскированного злорадства, но он лишь мысленно пожал плечами: ну да, а что? За что боролись, на то и напоролись, именно так это все и называется. Побольше надо было целовать в зад разную сволочь – предоставлять им убежище, обеспечивать полную свободу любых, порой самых разрушительных, высказываний, покрывать, прятать, подкармливать, науськивать на тех, кто вам не нравится... Вы думали, они вам за это спасибо скажут? Вон оно, их "спасибо", прямо у вас над головами, – любуйтесь сколько влезет. Это вам не рождественская елка от благодарных норвежцев...

Витрины магазинов пестрели объявлениями предновогодних распродаж. Их было просто невозможно не замечать, а заметив, было так же невозможно не вспомнить о некоем документе особой важности, хранившемся во внутреннем кармане пальто. Недовольно пожевав губами, приезжий запустил руку во внутренний карман и проверил, все ли на месте. Все оказалось в полнейшем порядке: уже заметно потертый тетрадный листок по-прежнему лежал между паспортом и бумажником, который, к слову, мог бы быть и потолще.

Документ был написан от руки и представлял собой список покупок, составленный супругой генерала ФСБ Потапчука и врученный ему перед отъездом в приличествующей случаю, немного нервозной, но достаточно торжественной обстановке. Ссылки Федора Филипповича на отсутствие свободного времени были выслушаны с подобающим вниманием и выражением полного понимания и даже сочувствия на лице. Однако, когда поток генеральского красноречия иссяк, пресловутый список был помещен во внутренний карман его пальто. "Вдруг сумеешь улучить минутку, – было ему сказано на прощание. – Ты пойми, Федя, в Москве цены сумасшедшие, а там сейчас самые дешевые распродажи!"

Федор Филиппович с рассеянным видом остановился у витрины магазина игрушек. Пользуясь ею как зеркалом, он внимательно осмотрелся, но не заметил, чтобы хоть кто-то проявлял повышенный интерес к его персоне. Иначе, наверное, и быть не могло. Генерал Потапчук давно ушел в тень, откуда, как он предполагал, открывалась прямая дорога на пенсию. В связи с этим у иностранных разведок не было никаких причин устраивать за ним слежку. Он был одним из миллионов туристов, ежедневно приезжающих в Лондон, человеком-невидимкой, еще менее заметным, чем какой-нибудь нелегальный иммигрант из Вьетнама или Китая. Это было очень удобно, но немножко обидно, и, поймав себя на этой мысли, Федор Филиппович с привычной самоиронией подумал, что начинает потихоньку впадать в детство. Вот уже и обижаться начал... И главное, нашел за что! За то, что контрразведчики всех стран, завидев его на улице, не узнают его, как поп-звезду, и не бросаются навстречу с радостными воплями: "А, мистер Потапчук, сэр! Добро пожаловать! Вы к нам по шпионским делам или с шоп-туром?" Вот уж, действительно, повод для расстройства...

Посмотрев на часы, он отошел от витрины и уверенно зашагал к небольшому кафе. Внутри оказалось тепло и уютно, пахло хорошим кофе и ванилью, а из скрытых динамиков лилась негромкая симфоническая музыка. Интерьер был декорирован различными музыкальными инструментами – скрипками, альтами, какими-то гобоями и флейтами, в которых Федор Филиппович разбирался довольно слабо, – но все это в сочетании с музыкой объясняло, по крайней мере, почему встреча была назначена именно в этом кафе. Похоже, некий меломан с присущим ему умением приноравливаться к любой обстановке уже успел неплохо тут обжиться и даже обзавестись любимыми злачными местечками.

Меломан, о котором думал Федор Филиппович, обнаружился в дальнем углу уютного зала. Выглядел он немного усталым – это не могли скрыть его темные очки, – а появление Федора Филипповича встретил широкой, радостной улыбкой. Над головой у него в нарочито грубой деревянной раме висела скрипка, выглядевшая так, словно ее смастерили лет триста назад и с тех пор не особенно с ней церемонились, а обложка меню, которое он держал в руках, была разрисована нотными линейками и скрипичными ключами. При виде этой картины на ум Федору Филипповичу пришло словечко "сольфеджио", которое по неизвестной причине всегда, с самого детства, вызывало у него глухую, необъяснимую ненависть.

На белой скатерти, естественно, дымилась чашечка кофе, а вот привычной пачки сигарет рядом не было видно: запрет на курение распространялся и на это уютное местечко. Курить Федор Филиппович бросил уже несколько лет назад, но сейчас этот запрет показался ему особенно бессмысленным из-за запаха бензиновой гари, перебивавшего ароматы кофе и ванили.

Генерал снял пальто, повесил его на рогатую вешалку и уселся за стол. Этот чокнутый меломан напротив продолжал сиять улыбкой, демонстрируя, надо полагать, что соскучился и очень рад встрече. Федор Филиппович тоже был рад видеть его живым и здоровым, но сам факт этого свидания, по правде говоря, был из ряда вон выходящим.

– Ну, – нарочито неприветливо буркнул он, – и что сие означает?

– Я вам тоже очень рад, Федор Филиппович, – не остался в долгу Сиверов. Он снял свои темные очки и пристроил их к кофейной чашке, зацепив дужкой за ручку. Теперь чашка тоже смотрела на генерала снизу вверх блестящими темными линзами, и у него возникло странное ощущение, что перед ним сидят сразу два Глеба – один большой и какой-то особенно усталый без своих вечных очков, а второй – маленький и очень бледный, но зато в очках. – Хотите перекусить или ограничимся кофе? Здесь неплохо готовят.

Федор Филиппович немного поразмыслил, а потом взял у Глеба меню.

– Пожалуй, – согласился он, рассеянно листая плотные глянцевые страницы. – Поесть все равно надо, так почему бы не сделать это здесь? Не в "Макдоналдс" же мне на старости лет идти... Кстати, а почему ты говоришь по-французски? Заблудился? Позволь тебе напомнить, здесь Лондон, а не Париж.

– Совершенно верно, – продолжая улыбаться, согласился Сиверов. – Именно поэтому я и говорю по-французски. Вероятность того, что официант окажется франкоговорящим, здесь все-таки не так велика, как в Париже.

– Вероятность того, что он знает русский, еще меньше, – проворчал Потапчук, который без постоянной практики успел основательно призабыть язык Вольтера и Дюма.

– Ох, не скажите! Нашего брата здесь столько, что местная сфера обслуживания начала активно осваивать великий и могучий... Как говорится, я русский бы выучил только за то, что на нем говорит Березовский! И потом, знаете ли, происхождение обязывает...

– Ага, – начал Федор Филиппович, которого упоминание о Березовском навело на кое-какие интересные мысли. Но тут подошел официант, и ему пришлось прерваться, чтобы сделать заказ. – Ну, и какое же у нас теперь происхождение? – поинтересовался он, когда официант удалился.

– Самое что ни на есть французское, – объявил Глеб. – Перед вами свободный журналист, сотрудничающий с крупнейшими информационными агентствами Европы...

– А информационные агентства в курсе, что с ними сотрудничает такой ценный кадр?

– Вряд ли, – легкомысленно признался Сиверов. – Да и зачем? Пусть это будет для них сюрпризом.

Федор Филиппович немного помолчал. С самого начала предполагалось, что Слепой будет действовать на свое усмотрение – не как шпион, собирающий и регулярно передающий в центр информацию о противнике, а как свободный оперативный агент, самостоятельная боевая единица, нацеленная на достижение конечного результата любыми средствами. Он был волен сам выбирать эти средства, да и цель, если хорошенько разобраться, перед ним стояла не вполне конкретная – действительно, пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что. И все же Федор Филиппович был сильно удивлен такой легенде.

Подобные легенды хороши, когда их тщательно готовят заранее, всеми мыслимыми средствами обеспечивая их правдоподобие. В процессе разработки такой легенды создается новый человек с фальшивой биографией, которая может выдержать любую, даже самую тщательную, проверку. Но когда что-нибудь в этом роде сочиняется прямо на ходу, в силу оперативной необходимости, и подкрепляется только парочкой состряпанных на скорую руку липовых удостоверений и личной наглостью...

Видимо, оперативная необходимость и впрямь была велика, раз Глеб пошел на такой риск. Федор Филиппович ничего не знал о том, как Слепой провел эти дни, чем занимался, что успел узнать и сделать за это время. Похоже было на то, что успел он немало. Доподлинно генералу было известно лишь то, что Слепой отправился в Вену повидать некоего Пауля Шнайдера, занимавшегося пересылкой зашифрованных посланий. Там, в Вене, произошла какая-то дикая, до сих пор не проясненная австрийской полицией история с нападением на агента по продаже недвижимости, закончившаяся смертью Шнайдера и полным уничтожением его компьютера и всех цифровых носителей, имевшихся в квартире. Затем погибли двое старых агентов, завербованных и внедренных еще в семидесятых годах прошлого века.

А взрыв на одной из вилл в Зальцбурге, о котором почти двое суток без умолку болтали средства массовой информации? Он произошел вечером того же дня, когда взорвалось британское нефтехранилище Бансфилд; не было известно, существует ли между этими двумя происшествиями хоть какая-то связь и имели ли они отношение к деятельности Сиверова. Федор Филиппович подозревал, что связь есть, раз уж Слепой, уехав в Австрию, так быстро обнаружился в Лондоне.

Генерал Потапчук хорошо знал своего агента и ждал от него именно таких, решительных и быстрых действий. Однако энергичность, с которой Сиверов принялся переворачивать старушку Европу вверх дном, его немного смущала. А главное, было совершенно непонятно, почему Глеб, наплевав на все законы конспирации, в обход оговоренных заранее, надежных, проверенных каналов связи, нарушив все мыслимые и немыслимые правила, в том числе и те, которые им же самим и были установлены, вдруг позвонил прямо Федору Филипповичу домой из лондонского уличного таксофона и, не дав ему вставить ни словечка, назначил эту встречу.

Официант принес заказанную еду. Мясо пахло просто восхитительно, и Федор Филиппович, который поначалу заказал обед просто из чувства долга, чтобы подзарядить организм калориями, вдруг ощутил настоящий голод.

– Надо бы по пятьдесят за встречу, как вы полагаете? – спросил Глеб, жестом останавливая официанта.

– Пожалуй, – согласился генерал после короткого раздумья. – Ты заставил меня понервничать...

– К счастью, не вас одного, – сообщил Сиверов и повернулся к официанту: – Два двойных виски, льда и воды не надо.

Официант поднял брови: видимо, ему не так уж часто встречались французы, хлещущие неразбавленный скотч.

– Я думал, господа из Франции, – заявил он с немного насмешливой фамильярностью, которая бывает свойственна некоторым работникам сферы обслуживания.

– Господа из Тунгусии, – довольно неприветливо сообщил ему Сиверов, который, похоже, действительно прекрасно акклиматизировался и чувствовал себя здесь как рыба в воде.

– Тунгусия? – переспросил официант, глубокомысленно наморщив лоб.

– Тунгусия, Тунгусия, – проворчал Сиверов. – Это такая бывшая французская колония в северной части... гм... Африки. Мы, тунгусы, постоянно испытываем мучительную жажду, поэтому сделайте одолжение, принесите нам наше виски. Если, конечно, это вас не слишком затруднит.

Федор Филиппович выслушал эту тираду с каменным лицом.

– Итак, – сказал он, когда обогащенный ценными сведениями по географии и антропологии официант отправился выполнять заказ, – что же понадобилось от меня знаменитому тунгусскому журналисту-международнику, да еще так срочно? Только не говори, что у тебя кончились деньги.

– Денег у меня навалом, – довольно рассеянно отозвался Глеб, – могу с вами поделиться. Мне нужен ваш совет, Федор Филиппович. Точнее, приказ.

– Не понял, – строго произнес генерал. – Помнится, приказ ты получил перед отъездом...

– Теперь мне нужен новый, – перебил его Глеб. – Старый я, можно сказать, уже выполнил. И при этом, между нами говоря, подошел вплотную к границам своей компетенции. Чтобы действовать дальше, мне придется эти границы перешагнуть, причем... Ну, словом, я как-то не чувствую за собой права в одиночку принимать подобные решения.

Это было что-то новенькое.

– Ты что, вышел на Березовского? – спросил Потапчук первое, что пришло в голову.

– Что за странная мысль? – удивился Сиверов. – То есть странного тут ничего нет, но... В деле оказалась замешана фигура такого масштаба, что я предпочел рискнуть и вызвать вас сюда. Хотя, сами понимаете, мне было бы гораздо легче просто шлепнуть этого подонка во имя высоких идеалов гуманизма и мира во всем мире.

– Будь добр, говори яснее, – потребовал Федор Филиппович.

Сиверов невесело усмехнулся, но промолчал, потому что к ним приближался официант с двумя стаканами виски на серебряном подносе. Судя по тому, как долго он отсутствовал, а также по выражению лица, этот деятель успел поделиться с коллегами недавно полученной информацией о существовании североафриканского государства Тунгусия, населенного по преимуществу алкоголиками европейского происхождения.

– Яснее так яснее, – сказал Глеб, небрежным кивком головы отпустив официанта, который, уходя, дважды оглянулся. – Боюсь, вам придется срочно запрашивать инструкции на самом верху. Надеюсь, вы слышали, что пару дней назад в Зальцбурге взорвалась некая вилла?

– Так я и думал, – произнес Потапчук. – Наш пострел везде поспел... Где ж ты ухитрился раздобыть столько тротила?

– Вы меня обижаете, – заявил Глеб. – Что я вам, шахид? Это был несчастный случай, взорвался баллон с бытовым газом. Правда, большой баллон, так что и тротила не понадобилось... Разве что совсем чуть-чуть. Чтобы из искры, так сказать, возгорелось пламя... Так вот, на вилле проживал некий программист арабского происхождения.

– Чего-то в этом роде я и ожидал, – признался Федор Филиппович.

– Не сомневаюсь. Звали этого умника Халид бен Вазир... Вам это имя ничего не говорит?

– Увы, – ответил генерал.

– А зря. Таких людей надо знать в лицо и по фамилии. Во-первых, это был по-настоящему талантливый программист, а во-вторых, если бы вы знали, чей он родственник, мне сейчас не пришлось бы объяснять, во что мы с вами влипли. Мне удалось поговорить с ним по душам, и он, так сказать, открыл мне свое сердце, выложив все как на духу. Современная химия – это, знаете ли, наука! Некоторые из ее достижений... ну, чего там, вы и сами в курсе.

– Не тяни кота за... гм... уши.

– Никогда не мучил животных. Вы ешьте, ешьте. Ваш аппетит в данный момент находится под угрозой полного исчезновения, так что ешьте, Федор Филиппович, это действительно вкусно.

Подозрительно на него покосившись, Потапчук отрезал кусочек стейка и поднес его ко рту. Мясо таяло на языке, благородный скотч приятно ласкал небо, зажигая в груди теплый огонь, и генерал почувствовал, как настроение у него улучшается, несмотря на мрачные намеки Сиверова. В конце концов, если то, о чем иносказательно толкует Глеб Петрович, окажется правдой, это наверняка будет означать успех – настоящий, крупный. Посему Федор Филиппович решил пока не обращать внимания на интригующие замечания своего агента и ни в коем случае не торопить его – сам расскажет, затем и позвал.

Сиверов порылся во внутреннем кармане твидового, со старомодными кожаными заплатами на локтях пиджака и, выудив оттуда какую-то фотографию, положил ее на стол так, чтобы она была хорошо видна генералу. С аппетитом жуя, Федор Филиппович всмотрелся в снимок.

Ничего особенного он не увидел. Двое мужчин, одетые как игроки в гольф и с клюшками в руках, стояли, улыбаясь фотографу, на зеленой, аккуратно подстриженной лужайке. На заднем плане виднелись какие-то деревья, а над головами мужчин было ярко-голубое небо. Один из запечатленных на снимке игроков выглядел примерно вдвое старше и был на добрую голову выше второго. Оба были гладко выбриты, смуглокожи, темноволосы – арабского происхождения.

– Эта фотография, – сказал Глеб, – лежала на рабочем столе бен Вазира. Тот, что помоложе, в очках, – это он сам. А второй – его двоюродный дядюшка. Насколько я понял, дядю своего наш компьютерный гений прямо-таки обожал. Тот дал ему все – деньги, образование, возможность заниматься любимым делом, спокойную, сытую жизнь в Европе, стабильный заработок, положение в обществе... Он вам никого не напоминает, этот добряк?

Федор Филиппович отрицательно качнул головой, отрезая новый кусочек стейка.

– Ну, – сказал он, видя, что не удовлетворенный таким ответом Сиверов продолжает выжидательно вглядываться в его лицо, – так говорить, конечно, нехорошо, но ты ведь и сам знаешь, что для представителя одной расы все представители другой, будь то арабы, негры или китайцы, выглядят более или менее на одно лицо...

– М-да, – разочарованно произнес Сиверов, – в самом деле... Хорошо, я попробую вам помочь.

С этими словами он вынул из кармана тонкий фломастер, снял с него колпачок и, перегнувшись через стол, принялся быстро и не слишком аккуратно подрисовывать тому арабу, что был постарше, длинную бороду. Федор Филиппович наблюдал за этим процессом, чувствуя, что Глеб не соврал: по мере того как лицо высокого араба обрастало нарисованной бородой, его собственный аппетит улетучивался так же стремительно, как испаряется разлитый по полу эфир.

* * *

Если бы не несколько небольших ангаров и не будка диспетчерской, на которой в неподвижном воздухе мертво свисал с длинного шеста полосатый колпак ветроуказателя, аэродром было бы легко принять за припорошенное снегом картофельное поле. Здесь была всего одна бетонная полоса – короткая, рассчитанная на прием небольших частных самолетов. Один из них, похожий на новенькую детскую игрушку, – реактивная птичка со стремительными обводами и сверкающими отполированным лаком бортами – только что совершил посадку.

Трап опустился только после того, как со стороны ангаров к самолету тихо подкатил тяжелый, приземистый "роллс-ройс". Водитель в сером форменном кителе с блестящими пуговицами и старомодной, военного покроя фуражке, ежась от холода, открыл заднюю дверь и застыл у нее, как деревянное изваяние, всем своим видом являя почтительность и готовность услужить. В этой готовности не было ничего от униженной угодливости: водитель просто выполнял свою работу и делал это не только по первому разряду, но и с большим достоинством. Было в нем что-то от потомственного дворецкого, предки которого подавали лордам чай и бренди еще во времена королевы Виктории.

Провожаемые улыбкой хорошенькой стюардессы, по трапу самолета спустились пассажиры. Их было двое: один – высокий сухопарый англичанин с длинным холеным лицом и надменными складками в уголках большого тонкогубого рта, а другой – еще более высокий, смуглый, уже начавший заметно грузнеть мужчина с беспокойным взглядом и гладкой коричневой лысиной среди кучерявых иссиня-черных волос. В руках у сухопарого был плоский кейс из крокодиловой кожи, а его попутчик шел налегке, глубоко засунув руки в карманы дорогого кашемирового пальто, которое сидело на нем, как кавалерийское седло на йоркширском борове.

Сухопарый прошел мимо шофера, как мимо пустого места, и ловко, демонстрируя отменные манеры и наличие большой практики, скользнул в просторный салон "роллс-ройса". Толстяк неуклюже втиснулся следом, потоптавшись около шофера, будто не в силах решить, следует ли с ним поздороваться. Ему явно было не по себе, и, устроившись на мягких кожаных подушках сиденья, он немедленно принялся утирать лицо и шею носовым платком, словно на дворе стоял не декабрь, а середина июля. От него так и шибало крепким дешевым одеколоном, приобретенным почти наверняка вовсе не из экономии, – доходы у толстяка были более чем приличные, – а по той простой причине, что этот мерзкий запах ему нравился. Недовольно поведя носом, сухопарый отодвинулся в самый дальний угол, постаравшись, правда, чтобы это не выглядело слишком демонстративным. Старался он напрасно: толстяк его маневра просто не заметил, а толку из этого ерзанья не получилось ровным счетом никакого – радиус действия одеколона был огромен.

Машина описала по летному полю плавную дугу и, почти незаметно для пассажиров набирая скорость, выкатилась на неширокую проселочную дорогу. За окнами салона замелькали заснеженные поля, живые изгороди, деревья, столбы – словом, все то, без чего невозможно представить себе пейзаж центральных графств доброй старой Англии.

– А воздух здесь хорош, – немного освоившись в новой для себя обстановке, заметил толстяк. – Не то, что в Лондоне.

– Разумеется, – сухо и без видимой охоты поддержал беседу его спутник. – Дым из Бансфилда сюда не долетает. Но Лондон и без того достаточно загазован. Если вам так нравится здешний воздух, – добавил он, заметив, что толстяк извлек из кармана пальто сигару, – вы могли бы воздержаться от курения. У меня слабые легкие, и я с трудом переношу табачный дым.

Толстяк покосился на него с явным неодобрением, словно не мог понять, зачем на свете позволено жить вот таким типам со слабыми легкими, которые и сами не могут в полной мере наслаждаться жизнью, и другим мешают. Он немного помедлил, но все-таки убрал сигару с глаз долой и с недовольным видом откинулся на спинку сиденья. Он не терпел, чтобы разные умники указывали ему, как себя вести. Однако сейчас он предпочел держать язык за зубами, пока не выучит правила игры в полном объеме. Ему здорово повезло с этой новой работой; по правде говоря, за три года, прошедшие с того проклятого дня, когда он в одночасье лишился своей семьи, тучи над ним впервые разошлись и блеснул тонкий лучик надежды. Может быть, все наладится, а сказать пару ласковых словечек сухопарому он еще успеет. Сначала надо осмотреться и понять, какое место в новой для него системе занимает он сам, а какое – этот тип со своим портфелем, манерами сушеной воблы и слабыми легкими...

Остаток недолгого пути они проделали в молчании. Вскоре "роллс-ройс" вкатился во двор большого, стоящего на вершине голого холма особняка, миновав распахнутые настежь кованые узорчатые ворота в высоком каменном заборе. Обогнув огромную круглую клумбу перед широким, с колоннами, каменным крыльцом, машина остановилась, и шофер распахнул перед пассажирами заднюю дверь.

На крыльце возник дворецкий, одетый, как министр иностранных дел перед официальным приемом, и величественный, как наследник престола. Он проводил гостей в просторную и светлую гостиную на втором этаже, меблированную раззолоченным антиквариатом. Обстановку дополняли бронзовые скульптуры, тяжелые парчовые драпировки, картины и зеркала в тяжелых роскошных рамах. Из огромных, от пола до потолка, окон с частым переплетом открывался вид на унылые, расчерченные темными полосками живых изгородей, слегка всхолмленные поля, рассеченные надвое черной извилистой лентой дороги, по которой они только что приехали. Этот пейзаж в сочетании с царившей в доме мертвой тишиной и викторианской обстановкой навевал на толстяка такую скуку, что, несмотря на владевшее им волнение, он вдруг с удивлением понял, что испытывает настоятельную потребность зевнуть.

Дворецкий предложил им выпить. Сухопарый отказался с таким видом, словно ему пытались нанести смертельное оскорбление; глядя на него, толстяк тоже хотел отказаться, но потом решил, что от пары глотков вреда не будет никакого, зато переносить верблюжью надменность сухопарого станет значительно легче. Поэтому, стараясь говорить как можно тверже и сдержаннее, – как сухопарый, одним словом, – он попросил немного виски со льдом. Виски он не любил; честно говоря, всем остальным алкогольным напиткам, в том числе и родной ракии, толстяк предпочитал ледяную русскую водку, которой его когда-то давно угощали коллеги из далекого города с труднопроизносимым названием Иркутск. Но вряд ли в этом доме водилась настоящая русская водка, да и пить ее без компании не было никакого интереса.

Виски, как и следовало ожидать, оказалось слишком сильно разбавленным и нестерпимо разило сивухой. Сухопарый поставил свой портфель на пол у кресла, в котором сидел, положил руки на колени, уставился прямо перед собой и замер, прямой, как палка, и неподвижный, как восковая фигура из музея мадам Тюссо. В тишине отчетливо тикали часы; мелкими глоточками потягивая приготовленное величественным дворецким свиное пойло, толстяк поискал глазами и нашел часы на заставленной безделушками каминной полке – фарфоровые, затейливые, с потемневшим от времени бронзовым циферблатом и вычурными витыми стрелками. В камине дотлевали угли, но ровное сухое тепло, ощущавшееся в гостиной, вряд ли было результатом сжигания дров в этой закопченной каменной пещере, куда можно было целиком затолкать быка. Скорее всего в доме функционировала весьма современная и эффективная система центрального отопления: в отличие от уроженцев здешних мест, хозяин этого дома был выходцем из куда более теплых стран, и местное отопление, в большинстве случаев рассчитанное лишь на то, чтобы по утрам в унитазе не замерзала вода, вряд ли могло удовлетворить его запросы.

Когда толстяк уже подумывал, не закурить ли ему все-таки сигару, в коридоре послышались быстрые, энергичные шаги, дверь распахнулась, и в гостиной появился хозяин. Толстяк мигом наметанным глазом профессионала оценил его баскетбольный рост и решил, между прочим, что в молодости хозяин почти наверняка играл – как минимум, в университетской команде. Впрочем, когда речь идет о настоящих миллионерах, ничего нельзя утверждать наверняка. Может, он и в университете-то не учился, а деньги нажил, продавая нефть из доставшихся по наследству скважин, – для этого, полагал толстяк, высшее образование необязательно.

Сухопарый встал – без спешки, но и не медля. И толстяк тоже поднялся, с облегчением отставив в сторону недопитый стакан.

– Здравствуйте, господа, – мягко произнес хозяин и уселся в кресло.

Сухопарый тоже сел, точным движением переломившись сначала в поясе, а затем в коленях. Толстяк остался стоять.

– Разрешите представить, – сказал сухопарый. – Господин Закир Рашид, наш новый главный тренер.

Толстяк неловко поклонился.

– Очень приятно, господин Рашид, – сказал хозяин. – Насколько я понимаю, вы турок?

– Да, – подтвердил толстяк. – Я родился в...

– Благодарю вас, не стоит вдаваться в подробности, – перебил его хозяин, смягчив то, что можно было воспринять как грубость, обаятельной улыбкой. В том, как он смотрел, было что-то странное, и толстяк, приглядевшись, понял, что один глаз у него искусственный. – Я читал ваше резюме, – продолжал одноглазый, – и остался им доволен. Судя по рекомендациям и послужному списку, вы – один из лучших тренеров, каких можно нанять за деньги.

– Это не совсем так, – возразил Закир Рашид. – Я могу не сходя с места назвать вам десяток имен по-настоящему сильных тренеров...

– Ценю вашу скромность, – снова перебил его хозяин, – равно как и вашу похвальную прямоту. Тем более что вы не так уж далеки от истины. Но, господин Рашид, в том, что мы решили прибегнуть именно к вашим услугам, есть определенный смысл. Прежде всего, мне импонирует то, что вы – мусульманин. Хотя форма ислама, исповедуемая у вас на родине, многим кажется сомнительной, я, как человек достаточно широких взглядов, склонен этим пренебречь. Наш баскетбольный клуб, как вам, должно быть, известно, открыт исключительно для мусульманской молодежи, постоянно живущей в Европе. Это, разумеется, не панацея, но я льщу себя надеждой, что таким образом нам удастся отвлечь хотя бы часть нашего юношества от того пагубного образа жизни, который ведут обитатели бедных кварталов. Весь мир убедился в существовании этой проблемы на примере недавних событий во Франции. Наркомания, преступность, хулиганские бунты... терроризм, наконец! Ведь вы, если я правильно понял, сами пострадали от рук террористов...