Текст книги "Столица на костях. Величие и проклятие Петербурга"
Автор книги: Андрей Буровский
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
В художественной форме лучше всех описал этот архетип Пол Андерсон в своей книге «Три сердца три льва» [60] . В этой книге получается так, что чем ближе к центру Империи, тем труднее прорваться туда «силам хаоса» – великанам, чудовищам, ведьмам, черным магам и прочей пакости. К границам Империи «силы хаоса» усиливаются, а за пределами Империи лежат области, целиком подчиненные этим силам.
Места разрывов, пороговые места в этой картине мира – места резких изменений ландшафтов. Если даже территория «не наша», но ландшафты знакомые, люди не предполагают неприятных неожиданностей. В незнакомых ландшафтах человек всегда ждет чего-то нехорошего, опасного… И хуже того – ждет такой опасности, с которой он не умеет справляться, о которой у него нет никаких сведений.
При этом о местах очень отдаленных человек всегда предполагает, что там все устроено «не так», непривычно, и следовательно – из этих отдаленных мест подсознательно ожидает вторжения каких-то неприятных созданий или новых неведомых опасностей. Это не такое уж неверное представление, потому что из глубин степной Азии вырываются орды Атиллы и Чингисхана, приходят чума и оспа, проникает в Европу серая крыса, а из Африки двигается СПИД.
С накоплением знаний прежде неведомые земли становятся хорошо знакомыми; ландшафты, пугавшие дедов, превращаются в места отдыха внуков. Но принципиально ничего не меняется, потому что тогда «страшные» ландшафты, местности и существа попросту отодвигаются в более далекие области пространства.
В Средние века Африка и Мадагаскар были обиталищем людей с собачьей головой, деревьев-людоедов, лемний с глазами на груди и так далее – то есть чудовищ. Позже пришлось переместить место обитания опасных чудищ в самые отделенные места суши, а для надежности – в глубины океана.
В XX веке на Земле просто не осталось достаточно подходящего места, чтобы можно было мотивированно, серьезно бояться… Но как раз к тому времени человечество осваивает все ландшафты Земли и «обнаруживает» себя в космическом пространстве, о котором уж вовсе ничего не известно. Очень поучительно наблюдать, как привычные «страшилки» переносились с Земли в космос и как это происходило в самой развитой тогда культуре Земли – в англосаксонской. Британцы первые осознали, что на всей Земле они, некоторым образом, дома и что в любом ландшафте земли не могут чувствовать себя хозяевами. Если даже колониальный полковник не знает чего-то в Китае, кто мешает позвать на помощь другого, который служил как раз в Гонконге? Но именно эта культура первой «пугается» космоса!
Ранний Г.Уэллс пугал читателей то ядовитыми разумными муравьями из Амазонии, которые к 1950 году «откроют Европу» [61] , то неведомыми и жуткими летучими тварями, живущими на острове Ява [62] , то орхидеями-людоедами [63] .
Повзрослевший же Г. Уэллс написал не менее жуткую историю «войны миров» [64] – такой же по смыслу, но уже космический «жутик».
Сегодня напугать марсианами можно разве что жителей самых глухих уголков Африки, и вот Р. Хайнлайн переносит действие на какой-то из «спутников Титана» – оттуда нападают на землян отвратительные слизняки, подчиняющие человека своей воле [65] .
В принципе места неведомые и потому опасные могут переноситься бесконечно долго и на любое расстояние от Земли, от этого ничего не изменяется.
Кое-что о Севере
Север лежит за пределами освоенных человеком земель… По крайней мере, за пределами земель, освоенных цивилизованным человеком. Это – типичная «неведомая Земля». Драматичнейшая история исследования Севера, бесконечной «борьбы со льдом» [66] даже в начале XX века не привела к «покорению» Севера. Еще в середине – конце XIX века высокие широты «украшало» здоровенное белое пятно, а Жюль Берн с полным основанием заставлял своих героев обнаружить, что окрестности Северного полюса совершенно свободны ото льда, – для таких предположений были все основания. Говоря попросту – могло быть решительно все, что угодно [67] .
Уже в самом конце XIX – в начале XX века скачки к Северному полюсу Пири и Кука в 1906 году, попытки Ф. Нансена достичь его на корабле «Фрам» в 1900-м, а генерала Нобиле на дирижабле в 1928 (!!!) доказывают одно – даже в это время, и даже самой цивилизованной части человечества Север предельно плохо известен.
Если посреди Ледовитого океана может быть свободное ото льда море, а посреди Гренландии – теплый оазис и при нем – поселок бежавших от цивилизации разбойников, то ждать с Севера можно всего, что угодно.
И уж тем более ждать с Севера можно всяких… ну, будем выражаться мягко – всяких необычных существ. И действительно: на протяжении всей истории Европы Север всегда был источником разного рода мифов о всевозможных неприятных существах, а в античное время рассказывали даже о Севере как области, где действуют другие физические законы.
И уж, во всяком случае, историй про чудовищ типа одноногих людей, волосатых великанов с наклонностями к людоедству, гигантских троллей, троллей менее зловещих разновидностей, про пульпа, Снежную королеву, Короля Мрака и других невеселых созданий ходило невероятное количество в Средневековье, продолжало ходить в Новое время и продолжает ходить до сих пор.
Интересная деталь: но судя по всему, мифы о «других» в культуре северных народов живут как-то иначе, чем на юге. В Средневековье рассказы о встречах с «другими» – с разумными созданиями нечеловеческой породы, с нечистой силой – ходили по всей Европе, включая теплые страны Средиземноморья. В Италии и на юге Франции рассказывали на редкость неприятные истории про оживающие статуи (литературную версию такой истории приводит П. Мериме [68] , и, уверяю вас, он опирался на народные рассказы). Карликов, чертей и ведьм, привидения и вампиров видели постоянно и по всей Европе.
Но наступило прозаическое, скучное Новое время, а особенно тоскливый XIX век – век науки, техники и железных дорог. И массового образования. Из народной культуры стремительно стали исчезать фольклорные персонажи, сохраняясь только в самых низовых слоях национальных культур.
А вот на Севере, особенно в Скандинавии и Шотландии, почти не произошло исчезновения этих созданий из самого актуального, повседневного пласта культуры. По страницам далеко не фантастических повестей и романов Сигрид Унсет и Сальмы Лагерлёф постоянно расхаживают то лесные девы, то великаны, то еще кто-то не очень симпатичный. Просто поразительно, с каким удовольствием рассказывают финны всевозможные жутики про водяных, русалок, привидения и встающих покойников! Причем рассказывают вовсе не глупые, не малокультурные люди, а самые что ни на есть образованные и просвещенные. И рассказывают чаще всего в жанре былички, то есть как о подлинных происшествиях.
Этому есть полнейший аналог в России – тот пласт не всегда ушедшего в прошлое фольклора, который жил и сегодня живет на Русском Севере. Фольклора, скорее преображенного, чем измененного современной цивилизацией. Уже в XX веке для русского северянина леший или водяной были не просто мифологическими персонажами, а совершенно реальными существами – такими же, как сосны или медведи. И современный автор описывает встречи с ними живых свидетелей, с которыми беседовал лично сам [69] . Любопытно – но ведь таких историй и правда совершенно нет на юге России, скажем, на Кубани.
Может быть, действительно в Скандинавии и на Русском Севере нечисти больше, и она активнее и зловреднее, чем на юге; а может быть, дело все же в особенностях культуры северян. Не буду спорить, предложу свое объяснение – просто на правах гипотезы, не больше. А что, если даже коренные жители Севера ощущают – Север – это экстремальное для человека место обитания?
Ведь Север все время испытывает расстояниями, ненаселенными пространствами, дефицитом тепла и света. Человеку все время очень наглядно показывается: ты тут не хозяин! Если для итальянского крестьянина леса и пустоши – это только «пока не расчищенное» пространство, то из заваленной снегом избушки (пусть в ней вполне тепло и уютно) видится совсем иной, гораздо менее комфортный для человека мир. Мир, для жизни в котором человеку надо затрачивать много сил, времени и энергии (хотя бы избушку топить).
Даже родившись на Севере, даже любя Север как родину, чувствуя себя плохо в любом другом месте, человек одновременно чувствует себя на Севере не так уверенно, не так психологически комфортно, как на Юге.
В результате, Севера боятся и о Севере рассказывают страшилки жители более благодатных земель; те, для кого Север – малознакомая земля за их родными пределами.
Жители Севера тоже побаиваются своего местообитания и психологически готовы делить его с существами не своей породы. Видимо, и северяне, независимо от числа прожитых на Севере поколений, чувствуют – их земля экстремальна для обитания человека. И человек на ней – не единственный возможный хозяин.
Петербург – граница и экстремум
Жизнь в Петербурге – это жизнь на той же широте, на которой находятся и Скандинавия, и Русский Север. То есть в месте, где слишком много экстремальных факторов. Петербург испытывает пронизывающим сырым холодом, темнотой, метелями, наводнениями, коротким летом, удивительными красками на его мерцающем небе, болотами. Петербург – это Север в той же степени, что и Скандинавия.
Одновременно с этим жить в Петербурге – это все время ощущать, что находишься на границе обитаемого мира.
Любая граница, любое соседство с «не своими» ландшафтами вызывает эффект напряженности, психологического ожидания вторжения чего-то неприятного. Чем менее известное и понятное лежит за границей – тем больше, естественно, и страхов.
Жить на берегу моря – значит подумывать о краке-не и пульпе, морском змее и Летучем голландце.
Жить на границе со Скандинавией, Германией, Европой – значит все время побаиваться внезапного удара, войны, измены, обмана, катастрофы. И конечно же, это означает измышлять и те коварства и враждебные намерения, которых нет, стократ проигрывать в романах и в статьях образ врага, опасности, страхи. Так ведь и из жителей побережья мало кто общался с пульпом или вытаскивал из сетей морского змея. И далеко не всякий швед видел в хлопьях несущейся метели санки Снежной королевы.
Что же означает жить на краю обитаемой земли? Это означает все время ожидать появления «иного». Того, кто живет за пределами человеческого жилья.
Во время природных экстремумов, когда человеческое бытие еще менее комфортно и благополучно, чем обычно (наводнения, штормы, метели, зимний мрак и т. д.), ожидание «другого» неизбежно усиливается.
Часть V Антропогенное урочище, или Петербург как месторазвитие
Родиной этноса является то сочетание ландшафтов, где он впервые сложился в новую систему. С этой точки зрения березовые рощи, ополья, тихие реки Волго-Окского междуречья были такими же элементами складывавшегося… великорусского этноса, как угро-славянская и татаро-славянская метисация, принесенная из Византии архитектура храмов, былинный эпос и сказки о волшебных волках и лисицах. И куда бы ни забрасывала судьба русского человека, он знал, что у него есть «свое место» – Родина.
И про англичан Киплинг писал: «Но матери нас научили, что старая Англия – дом».
Л.Н. Гумилев
Глава 1 Город на стыках
Лес и тайга – эти два понятия живут сейчас рядом со мной… Наши телушки уходят в лес, рыжики и чернику мы собираем тоже в лесу, но за куницей охотники ходят в тайгу.
А. Онегов
Геологические границы
Восточноевропейская, или русская, платформа относится к числу древнейших платформ. Геологический возраст пород, сложивших эту платформу в незапамятные времена, колеблется от двух с половиной миллиардов лет до миллиарда шестисот миллионов.
Петербург лежит на этой спокойной равнине, где практически не бывает землетрясений, где вода и ветер за пронесшиеся миллионы и миллиарды лет сгладили горные хребты. Но Петербург ухитрились построить на стыке двух участков огромной равнины – двух участков с совершенно разной историей.
Здесь кончается та часть Восточноевропейской платформы, где древние кристаллические породы покрыты чехлом отложений. Мягкие отложения рек очень массивны на Русской равнине – от 800 метров до 4 километров.
Под Петербургом эта часть древней кристаллической платформы поднимается, почти не прикрытая мягкими осадочными отложениями. Это геологическое образование называют Балтийским щитом. Здесь на поверхность выступают породы, возраст которых превышает два миллиарда семьсот тысяч лет и даже три миллиарда лет.
Некоторые геологи считают – это ледник содрал чехол осадочных пород, пропахал глубокие борозды в гранитах. Трудно объяснить, почему именно здесь ледник снял с гранитов и унес осадочные породы, а вот южнее почему-то не унес. Ведь ледник и под Москвой достигал толщины в несколько сотен метров, доходя почти до Воронежа. Может быть, и до оледенения Балтийский щит чем-то отличался от остальных районов Восточноевропейской платформы?
Но уж, во всяком случае, это ледник обтесал множество гладких, красивых валунов. Эти валуны, размером то с голову человека, то с одноэтажный дом, украшают берега бесчисленных озер на Балтийском щите. Быстрые мелкие реки соединяют здесь пропаханные ледником ложа озер; озера мелкие, реки порожистые и бурные; они не успели глубоко врезаться в граниты. Ведь только 10 или даже 9 тысяч лет тому назад освободился Балтийский щит от чудовищной тяжести ледников. Пропаханные ледником углубления наполнились водой, потекли реки и ручьи. Балтийский щит, освободившись 10 тысячелетий назад от тяжести ледников, продолжает подниматься.
Колоссальный контраст с Русской равниной – с ее мягким рельефом, медленно текущими, глубоко врезанными в землю реками. На Русской равнине и озера глубокие, и реки.
Петербург расположен на границах двух геологических систем. Эта граница видна даже зрительно: в Калининском районе есть место, где земля вдруг резко поднимается на несколько метров, – начинается карельский щит.
Петербург лежит в пределах Лапландско-Нильского линеамента – то есть колоссального геологического разлома между Восточноевропейской и Западносибирской платформами. Места таких стыков-линеаментов богаты полезными ископаемыми, но неспокойны – вулканизм, перемещения больших геологических блоков, разломы, расхождения плит. Нестабильные места – эти вытянутые стыки между платформами.
Географические страны
Современный Петербург вместе с пригородами занимает порядка 1400 квадратных километров. В историческом прошлом сам город был гораздо меньше – 12 квадратных километров в 1717 году, 54 квадратных километра – в 1828-м, 105 квадратных километров – в 1917-м. Но город рос внутри географического контура, очерченного городами-спутниками еще в начале XV!!! века.
На территории этих 1400 квадратных километров встречаются две географические страны: Скандинавия и Восточная Европа. Каждая географическая страна – это свои особенности геологической истории, особенности рельефа. Земноводный Карельский перешеек с его множеством мелких озер так отличается от мягких очертаний Пулковской возвышенности, что удивления достойно – как близко друг от друга расположены такие непохожие местности.
Это касается даже берегов Финского залива. К востоку и северу от Петербурга, удаляясь от устья Невы, мы встретим что-то типично скандинавское: многочисленные каменистые островки-шхеры, извилистые узкие заливы, ведущие глубоко внутрь суши, каменные гряды, уходящие от берега в море. Под Териоками, переименованными в Зеленогорск, берег почти такой же, как под Стокгольмом.
А к западу от устья Невы скоро пойдут песчаные откосы, дюны с растущими на них соснами, – такие же, как под Пярну и под Юрмалой. Это обрывается в Балтийское море Восточноевропейская равнина.
Каждая из географических стран – это свой набор животных и растений. Петербург оказывается на стыке множества ареалов распространения растений и животных.
Различия между этими странами видны чуть ли не зрительно – потому что через Петербург проходит граница ландшафтов.
Ландшафтные границы
Ксеверу от Петербурга не растут смешанные леса. Только сосняки разных типов шумят на карельских гранитах – то чистые, моховые на песчаных гривках, то травянистые в местах более низких и лучше увлажненных. Благородный олень и соня в исторические времена не водились севернее Петербурга, а глухарь не водился к югу от города. Вообще-то географы не считают сосновые леса «тайгой». Но очень многие петербуржцы безразличны к этим тонкостям. И говорят, что ходят за белыми и красными грибами в «лес», а за рыжиками – в тайгу.
Север Русской равнины осваивался так же, как и вся остальная территория русского этноса. Но не случайно же именно на Карельском перешейке русские жили мало и неохотно. Там преобладало финское население, а когда оно… ну, скажем обтекаемо, когда оно исчезло, все равно водно-таежный карельский перешеек осваивали так, как исторически заведено. И сегодня тут маленькие селения, отдельные росчисти, бедные поля, а больше – луга и покосы, окруженные сосновыми лесами.
Петербург – это географический пункт, из которого доступна и Русская равнина с ее плавно текущими, сильно петляющими реками, «округленными» формами рельефа, уютными березовыми колками, полями и скотом, пасущимся на тучных лугах; и строгий каменисто-земноводный мир Скандинавии, молчаливого хвойного леса, бурных мелких речек; мир, освоенный человеком лишь частично. Мир семги, лося и сосны.
Долина Невы
Петербург возведен в пойме огромной реки. Большая часть Петербурга и его окрестностей находятся в долине Невы. Напомню, что долиной реки называют всю местность, которую сформировали ее воды – неважно, в какие времена. Поймой называют ту часть долины, которую каждый год заливают талые воды. Это не русло, река тут постоянно не течет, но несколько недель в году стоят талые воды.
Нева – короткая река, всего 74 километра, но она – одна из самых полноводных рек Европы. Через Неву уходит в море большая часть воды, вылившейся на весь Русский Север с дождем и снегом.
Это молодая река. Всего 4 тысячи лет назад не было на свете никакой Невы. Тогда на месте Балтики плескалось Литориновое море; воды этого моря стояли выше вод современной Балтики на 7–9 метров. Ученые до сих пор спорят о причинах этого явления. Одни считают – когда отступил ледник, земля стала подниматься. Ведь ледник над современным Петербургом был высотой порядка 1000 метров. Чудовищная тяжесть исчезла, и земля стала подниматься. Это не воды Литоринового моря стояли высоко, это суша тогда была ниже.
Другие ученые считают, что четыре тысячи лет назад на всей Земле было теплее. Льды Гренландии и Антарктиды таяли сильнее, чем сегодня, и уровень воды в Мировом океане был выше.
Кто прав – сказать очень непросто.
Что известно точно – так это что Ладожское озеро долгое время было заливом Литоринового моря. То ли местность поднялась, то ли море опустилось – но Ладожское озеро оказалось отделено от моря. Воды с огромной территории стекали в Ладогу, накапливались, и наконец прорвались новой рекой – Невой. Устье Невы всего на 4 метра ниже истока, но долина Невы широка – порядка 20 километров. Река много раз меняла свое русло, прорывала новую дорогу к морю.
Вдоль Невы на многие километры тянулся пойменный ландшафт – заливные луга, заросли кустарника, редкие огромные деревья, сумевшие противостоять напору воды во время разливов и в наводнения.
Таковы были все острова в устье Невы, все земли вдоль воды – до того, как русские переселенцы превратили пойменный ландшафт в сельскохозяйственные угодья. Ведь большая часть территории Петербурга была распахана уже во времена Великого Новгорода.
Еще один ландшафт, созданный застойными водами Невы, не находящими пути в море, – болота. Число их и площадь сильно преувеличены молвой (послушать, так вообще Петербург полностью стоит на болотах), но все же под болотами и сегодня находится 2 % территории Ленинградской области.
Получается, что смешанный лес, тайга, заливные луга, пойма, болота – это ландшафты, представленные на очень небольшой территории. Все эти места совершенно доступны; они находятся в пределах досягаемости и конного, и пешего.
Стыки народов и культур
Как ни важны природные, геологические и географические границы, но ведь границы расселения народов, границы распространения культур, даже государственные границы – это ведь тоже границы по-разному организованных территорий. Петербург удивительно всажен в «контрастные» природные ландшафты. Но точно так же он, с великим искусством, словно бы «всажен» в давно освоенную финно-угорскими народами территорию, лежит «между финнами и эстонцами». Сотни тысяч петербуржцев в начале XX века были, как тогда говорилось, «чухонцами».
Территория, где возник Петербург, – крайний восток немецкой Ойкумены. В отличие от поздних переселенцев времен Екатерины II – «вольгадейчей», «остзее-дойчи» вовсе не считали себя жителями «чужбины». Со времен Орденов селились тут мирные крестьяне, торговцы и ремесленники. Прибалтика – территория спорная; в ней вечно соревновались две европейского масштаба этнокультурные системы: русская и немецкая. И представители обоих суперэтносов имели все основания считать территорию своей. Есть много примеров того, как народы проникали на территории друг друга. В таком древнем русском городе, как Псков, до трети населения составляли немцы. Основанный Ярославом Мудрым Юрьев снова стал русским университетским городом под немецким названием Дерпт. В Петербурге много мест, связанных с немцами, с их домами, их ресторанчиками, с местами их компактного расселения, с их легендами. Первое название Миллионной улицы было – Немецкая.
И германский, и финно-угорский мир были представлены в Петербурге немалым числом жителей, многими проявлениями своей культуры.
Была в городе большая голландская колония [70] , была и шведская [71] .
Город столичный и портовый
Всякий крупный город – а тем более город торговый, портовый, привлекает гастарбайтеров, купцов, а то и просто проходимцев из весьма далеких территорий. В Петербурге очень рано поселились французы, итальянцы и англичане, персы, турки и арабы. И как специалисты, и как «деловые люди».
Подобно всякой столице империи Петербург привлекал людей всех объединенных империей народов, всех «окраин». Грузинская, армянская, греческая колонии, мусульмане разных национальностей, даже буддисты свободно жили в городе, имели свои храмы, участвовали в жизни Петербурга. Огромная мечеть в Петербурге сравнима с мечетью Омара в Иерусалиме по размерам.
Как и всякая столица, тем более столица могучего государства, Петербург становился местом жительства весьма различных иноземцев – хотя бы получивших политическое убежище французских эмигрантов, бежавших от якобинцев. Вокруг всех посольств и представительств складывались национальные колонии.
Число национальных и культурных границ росло стремительно, увеличивало контрастность. Сейчас даже трудно представить себе, каким Вавилоном был Петербург в начале XX столетия. Житель Петербурга неизбежно оказывался не только между Скандинавией и Восточноевропейской равниной, не только между болотами поймы Невы и шхерами карельского побережья. Он оказывался между персов и немцев, евреев и лезгин, французов и китайцев. Бурлил северный европейский Вавилон, идеи, смесь народных философий и воззрений, сказок и песен выплескивалась в туманное питерское небо, как петергофский фонтан.
Но как непрочны «границы» такого рода! Империи имеют такую не всегда приятную, но свойственную им способность разваливаться. Столицы совершенно необязательно остаются столицами. Направление торговых путей рано или поздно изменяется. Кстати, все три изменения и произошли на наших глазах: Петербург больше не столица, не торговый город, не центр империи мирового значения.
Смесь народов и культур изрядно поубавил «отец всех народов» – по крайней мере, народы Европы – немцы, эстонцы, французы оказались при нем как бы виновными в том, что имеют какое-то отношение к «мировому империализму». Город от них старательно очищали и в конце концов почти полностью вычистили.
Но не только в деяниях усатого «Дядюшки Джо» тут дело. И без его преступлений стоило Петербургу изменить свой статус – и национальных, культурных контрастов стало все меньше и меньше.
А вот природная контрастность геологических структур и географических ландшафтов – это никуда не исчезло.
Так же и контрастность, вызванная столкновением тут миров финской, скандинавской, русской культуры, неизменно присутствует в городе.
Вопрос – каковы могут быть последствия этого для населения города?
Глава 2 Город – патогенная зона
К нему и птица не летит,
И тигр нейдет – лишь вихорь черный
На древо смерти налетит
И мчится прочь, уже тлетворный.
И если туча оросит,
Блуждая, лист его дремучий,
С его ветвей уж ядовит
Стекает дождь в песок горючий.
А.С. Пушкин
Геологически активные разломы
Уже упоминалось – Петербург лежит в пределах Лапландско-Нильского линеамента. Через город проходят четыре активных разлома. Активный разлом – это линия, по которой расходятся геологические пласты. Или расходятся в разные стороны, или опускаются /поднимаются. В местах таких разломов геологически неспокойно, среда часто и сильно меняется.
«Сейсмогеодинамическая активизация» влечет за собой изменение состава атмосферы из-за притока газов, силы тяжести, магнитного поля, низкоамплитудных импульсивных электромагнитных излучений».
Давайте переведем с профессионального жаргона. Над активными разломами, пока края их расходятся, изменяется течение геофизических, геохимических и энергетических процессов. Человек оказывается в среде не совсем привычной – причем изменяются-то базовые, физические и химические характеристики среды. Эти характеристики не просто разок изменились, и все; параметры среды над активными разломами изменяются постоянно, вот в чем дело. То есть люди все время живут как бы немного на разных планетах – дышат воздухом, несущим разные элементы таблицы Менделеева, пьют воду, химический состав которой непредсказуем, срывают траву, насыщенную разными веществами; магнитное поле их планеты все время меняется (пусть незначительно), а тела людей все время пронизывают излучения разной интенсивности.
Естественно, с этими людьми начинает что-то происходить. Ведь они уже и химически, по составу своих бренных организмов, и физически начинают отличаться от остальной популяции. В какой-то степени это и правда инопланетники – вовсе не в переносном и не в шуточном смысле.
«Итог этих изменений – возникновение внешне немотивированных и непредсказуемых поведенческих реакций, механизмом которых можно считать скрытые суммационные очаги возбуждения, сформировавшиеся на уровне подсознания. В итоге это приводит к снижению у человека способности адекватно реагировать на действия окружающих и, как следствие, к формированию психогенного напряжения у населения и прибывающих контингентов» [72] .
Переведем еще раз: у людей, живущих над активными разломами, на подсознательном уровне изменяются реакции на окружающее. Люди становятся напряженными, реагируют на поведение окружающих неадекватно. Некоторые из них становятся попросту полубезумными, а то и вообще опасными. Неприятное это, оказывается, место – активные разломы.
Да к тому же еще эти замечательные разломы влияют и на качество родившихся над ними детей! Не пугайтесь – влияют не всегда отрицательно. Часть детишек рождается как раз сильнее сверстников – в том числе сильнее и психологически. Другая же часть не только склонна к заболеваниям, рождается с различными отклонениями в развитии и патологиями. Но эти ребятишки еще склонны к антиобщественному поведению, к наркотикам, пьянству.
Рождаются детишки более крепкие или ущербные, напрямую зависит от качества родительских организмов. «Сильные особи еще более усиливаются, а слабые «выбраковываются» в результате изменения иммунной и гормональной регуляции гомеостаза организмов» [73] .
В общем, области геологически активных разломов – это места, где ускоряется естественный отбор. Как прямо говорил Вячеслав Александрович Рудник на конференции, посвященной памяти Л.Н. Гумилева (22 апреля 2002 года), – «это зоны естественного отбора».
Называя вещи своими именами, часть людей в таком месте приобретает новые положительные качества – такие, которые способствуют выживанию. А другие «выбраковываются» – то есть у них появляются такие качества, которые все вернее и вернее обрекают их на быстрое исчезновение. Если и не самих этих людей – то уж наверняка их детей и внуков.
Что это значит? С точки зрения практической получается так: в Петербурге надо ожидать появления большого числа гениев, одаренных людей, нестандартных личностей самого разного плана. А одновременно надо ожидать появления множества уродов, дураков, алкоголиков, полусумасшедших и сумасшедших, чудиков и психопатов.
…Простите… Но ведь именно это мы и наблюдаем в течение всей истории Санкт-Петербурга! Как появление Менделеева и Гумилева, так и дьячка, лично общавшегося с кикиморой.
Причем по территории Петербурга 4 разлома проходят вовсе не одинаково. С геопатогенной точки зрения территория Петербурга вовсе не одинакова! Примерно 5 % территории Петербурга занимают «ультрагеопатогенные, то есть непригодные для проживания» зоны. А 5—10 % его территории составляют зоны «геоселюберогенные, или наиболее благоприятные для создания рекреационных областей и районов, а также для строительства детских лечебных учреждений» [74] .
Грубо говоря – кому как повезло; ведь жители Петербурга и понятия не имеют об этих активных разломах, а уж тем более о том, живут ли они в «ультрагеопатогенной», или в «геоселюберогенной» зоне.
Пойма Невы
Пойма большой реки – всегда сложное место для поселения. Русло изменчиво – то оно проходит вдоль одного борта долины, то вдоль другого. Старые русла, из которых ушла вода, заносит песком и глиной. Стоя на современной поверхности Земли, можно и не заметить, где проходило русло три тысячи или пять тысяч лет назад. Но эти захороненные русла совсем небезобидны: над ними развиваются геопатогенные зоны. Число онкологических и сердечных заболеваний в геопатогенных зонах возрастает в десятки раз. Нервно-психические патологии – классическое детище геопатогенных зон. Как насчет «шаманского комплекса» на 60-й параллели – не знаю; меня самого в Петербурге почему-то совершенно не тянет камлать, и уверенно говорить об этом – трудно. Но вот геопатогенные зоны продуцируют множество неврастеников, которым прямая дорога в шаманы – это уж точно.
