Текст книги "Ад закрыт. Все ушли на фронт"

Автор книги: Андрей Буровский

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 9
Еще одна разновидность

Что хорошо, в мансардах замка, на третьем этаже, было сравнительно просторно. Что хуже, еда вкусная, ее много, но вся она жирная и сладкая. Вальтер ел, облизываясь от счастья питаться по законам своей земли, Пете нравилось меньше. Что еще хуже: в туалет выходить не полагалось, изволь пользоваться железным ночным горшком: вон он, стоит под кроватью.

– Не стесняйся, Петер, я отвернусь! – откровенно ржал Вальтер, потешаясь над растерянно-ошеломленным товарищем.

Но даже ужасы «ночного чуда» меркли перед главным: получалось, что и тут, в Германии, тоже есть свой не особенно приятный враг. Послабее иллюминатов, но ничуть не привлекательнее.

Начиналось-то все хорошо, красиво, когда в конце восемнадцатого века молодой профессор юриспруденции Адам Вейнсгаупт основал новое общество для совершенствования и облагораживания человека. Вейнсгаупт полагал: по своей природе человек – вовсе не плохой. Что его делает плохим? Религия и государство: они отнимают у человека естественную свободу, данную при рождении. Если избавить человека от религии и государства, человек должен руководствоваться холодным рассудком и знанием и впадать через это в состояние просвещенности. Как он станет просвещенным – тут все проблемы морали отпадут сами собой.

Остановка за тем, чтобы захватить власть и начать реализовывать эту чудесную программу. Использовать для этого допустимо любые методы: ведь цель оправдывает средства. Выжившие оценят, и настанет день – еще благодарить будут.

Сначала в общество иллюминатов вступили все профессора Ингольштадского университета. Чуть позже – буквально толпы священников и интеллигентов из разных германских земель. В числе иллюминатов оказались влиятельные представители духовенства, герцоги Готский и Веймарский, даже великий поэт Гете. Петя припомнил – побывал Гете и в рядах Приорского аббатства…

Управляют иллюминатами двенадцать «апостолов». У каждого из них – своя территория и свое направление работы. У каждого – свой ранг и своя кличка. Сам Вейнсгаупт носил кличку Спартак, его приближенных называли Сократом, Тиберием, Августом, Филоном.

Братья-иллюминаты и особенно «апостолы» вечно ругались и грызлись, отбивали друг у друга женщин, врали и воровали. Сам основатель ордена впал в такое состояние просвещенности, что сделал ребеночка своей собственной двоюродной сестре и параллельно еще дочку – жене одного из братьев.

Члены ордена ссорились, склочно выясняли, кто кому должен подчиняться, не в силах разумно поделить власть. «Отступники» создавали отдельные ордена, писали книги, в которых уличали других иллюминатов в мошенничестве и воровстве.

Может быть, власти и не достигли таких степеней самосовершенствования, как господин Вейнсгаупт, но в 1787 году запретили деятельность ордена иллюминатов, а вербовку в него стали карать отрубанием головы.

Уже потом французский священник Огюстин де Барюэль опубликовал книгу «Мемуары к истории якобинства», как дважды два показывая: именно иллюминаты организовали Французскую революцию. Тогда же профессор натурфилософии в университете Эдинбурга Джон Роберт написал книгу «Доказательства тайного заговора против всех религий и правительств Европы». Джона Роберта масоны вовлекли в свою организацию, но он с ужасом оттуда бежал и потом много лет доказывал: иллюминаты хотят исключительно власти над миром.

Многие основатели Соединенных Штатов Америки тоже были иллюминатами.

Не случайно на обратной стороне государственной печати США изображены символы иллюминатов: недостроенная пирамида со Всевидящим Оком, окруженная латинскими надписями: «время начала» и «новый вековой порядок».

В Германии после обысков и арестов орден вроде как бы исчез… Уцелевшие братья бежали в США, в Англию… На самом деле орден просто ушел в подполье. До самой смерти в 1830 году Вейнсгаупт писал памфлеты в защиту своего детища, меняя места изгнания. А в 1896-м орден официально возродили – сначала в Дрездене, потом в других городах Германии.

Вот списки иллюминатов из верхушки большевицкой партии. Петя не удивился, увидев имена Троцкого, Свердлова и Бухарина. Вальтер загрустил, обнаружив не менее знакомые ему имена:

– Выходит, Сладчайший Фюрер не случайно зарезал бывшего главу штурмовиков, гомосексуалиста Эрнста Рема. И не случайно бежал из Германии Отто Штрассер… А Ялмар Шахт до сих пор управляет финансами рейха! Трудно поверить, что настолько значительные люди – оттуда же.

– А мне вот что неприятно… понимаешь, первое мая – это всенародный праздник в эсэсэсэр… Демонстрация – торжественное шествие, куда идут целыми семьями. Музыка, все нарядные, веселые… А оказывается, первое мая тысяча семьсот семьдесят первого года – день основания ордена иллюминатов… что же мы праздновали всю жизнь?!

– Тоскливо… И у нас тоже тоскливо… Но, понимаешь, такое впечатление, что господа иллюминаты к коммунистам относятся лучше. В коммунизме больше их символики, их люди занимают более важное положение. А национальный социализм для них все-таки не родной…

– Может быть… Национал-социализм для них – это способ вызвать хаос, накликать европейскую войну. Но и сталинисты для иллюминатов – никак не родные.

– Да… Наверное, поэтому и наш национал-социализм и сталинизм они толкают к войне между собой: чтобы две величайшие страны Европы уничтожили друг друга; как наши экспедиции истребили друг друга почти до последнего человека.

Петя ощущал то же самое, только не сумел бы высказать это так же откровенно и прозрачно, как Вальтер. Было что-то очень немецкое в этой сумрачной готовности называть вещи своими, пусть самыми страшными, именами.

А замок Грюнфенштейн жил себе и жил своей жизнью. Приезжали и уезжали люди, собирались люди в столовую на завтраки и ужины, велись долгие беседы главы клана и его доверенного библиотекаря. Вальтер и Петя не участвовали в этом. Они так и жили в одной из комнаток верхнего, третьего этажа. Много комнат наверху отпирали и убирали только к приезду гостей. Если не шуметь, если читать и разговаривать по ночам, никто и не заметил бы появления там новых людей. Появлялся фон Берлихинген, приносил еду и воду; к смущению Пети выносил ночные горшки, а главное – подолгу расспрашивал их о самых различных вещах. Улыбаясь, господин Эрик даже советовал ребятам вести себя пошумнее и поразвязнее, в конце концов, в замке ведь жило привидение Пьяного Готлиба!

Был этот Готлиб садовником одного из фон Штауфеншутцев еще в семнадцатом веке, и был он хорошим садовником, да только слишком много и часто употреблял внутрь анисовую водку. Почему Готлиб выкорчевал прекрасную алую розу перед окнами хозяйского кабинета, история умалчивает. То ли сделал он это случайно, в состоянии особенно острого опьянения, то ли желая досадить за что-то хозяину… разное говорили. Уничтожить эту розу было неосторожно со стороны Готлиба, потому что посадила ее покойная жена фон Штауфеншутца, его любовь нескольких десятилетий. Тот часто приходил в сад, садился на скамейку и часами любовался розой, последней памятью о жене.

– Эльза словно оживает этим цветком! – говорил он.

Увидев вырванный, разрубленный на несколько частей куст, в ярости схватил фон Штауфеншутц тяжелую садовую скамейку и огрел по башке садовника Готлиба… Тяжела рука рыцаря, умевшего развалить скачущего всадника надвое – и мечом, и боевым топором. Самое трудное было потом тайно закопать труп, и тогда появился в замке Пьяный Готлиб: огромный, неопрятный и нетрезвый. Не раз садился он на ступеньки винтовой лестницы между вторым, господским, и третьим, гостевым, этажом, горько рыдал и причитал, просил прощения у хозяина, но вместе с тем и корил его за чрезмерную жестокость.

– Ну, звезданул бы ты меня по любому другому месту, хозяин! – восклицал Готлиб, размазывая по свирепой физиономии призрачные сопли и слезы. – Слова бы тебе я не сказал!

Говорят, что хозяин и гости сердились на Пьяного Готлиба за причиняемый им великий шум и швыряли в него всякой дрянью, после чего призрак незамедлительно исчезал. Но спустя два столетия нравы переменились, а в замке обитали более впечатлительные потомки убийцы. Их раздражали полуночные рыдания, а швырять в привидение сапогами и объедками они полагали некультурным. Еще их ужасно раздражало, что частенько исчезают из буфета целые бутылки со спиртным. Никакие меры не раскрывали, какая сволочь цинично ворует в замке шнапс. Прислуга уверяла, что это работа Пьяного Готлиба. Может, и правда его работа, потому что похищения спиртного продолжались не одно поколение, а прислуга пьяной не ходила. Исчезновения водки сделались своего рода вредной, но традицией замка, частью его подпольной мистической жизни.

С конца девятнадцатого века владельцы замка не раз пытались найти неотпетые останки Пьяного Готлиба, чтобы предать их земле. Очень надеялись они отделаться раз и навсегда от полночных рыданий и воплей. Однако слишком уж хорошо спрятал от правосудия труп бывшего слуги героический, хотя и непутевый рыцарь прошедших времен… Не нашли.

– Недавно впечатлительные горничные уверяли, что слышали шорохи и звуки человеческого голоса наверху, – сдержанно улыбаясь, рассказывал фон Берлихинген. – Не увлекайтесь, но небольшое количество шума на третьем этаже не повредит.

Двигаясь почти бесшумно, долговязый фон Берлихинген садился на продавленный стул так же изящно, как в кресло, брал стакан, захватывал его своей жуткой железной клешней.

– Когда с детства живешь с крюком на руке, приспосабливаешься… – объяснял он. Жалеть фон Берлихингена Вальтеру просто в голову не приходило, а у Пети не получалось – совершенно не тот человек.

Прихлебывая жидкий чай, старик задавал умнейшие вопросы; склонив на плечо седую голову, часами слушал подробные рассказы ребят. А за минуту перед тем, как вынести ночной горшок Пети, дед давал советы, легко и просто решавшие самые сложные проблемы.

– Вы правы, – мягко говорил он, и немецкий язык становился у деда почти по-украински певучим. – Сталина может свергнуть только сам Сталин… Но это имеет свои преимущества! Перед нами – очень уязвимая система.

– Чем же она уязвимая?

– Все зависит только от одного человека. А психику одного человека всегда можно изменить, человека всегда можно запугать или заставить хотеть чего-то нужного вам…

– Сталина не запугаешь…

– Разве? – склонял фон Берлихинген голову к другому плечу. – Сталин религиозен… Неужели вы не можете показать ему, какая судьба ожидает его за гробом?

– Ага!!! – подпрыгнул Вальтер на продавленной кровати. – Влезать в сознание мы умеем… И в подсознание тоже. Но это ведь ненадежно… Как только выходишь из сознания человека, он тут же возвращается к своим привычным реакциям…

– Да… Если убеждения человека не совпадают с вашим влиянием… А если совпадают?

Парни невольно притихли, и фон Берлихинген вбил последний гвоздь:

– Если человек сам в глубине души больше всего боится именно того, что вы ему внушаете? Что тогда?

И старик величественно вынес ночные горшки, чтобы вернуться с уже вымытыми буквально через несколько минут.

В эти дни созерцания и размышления к Пете не раз приходила Жаннета. На выходе из сна, в серых сумерках Петя ясно увидел: девушка стоит возле его кровати, в нарядном синем платье в складочку, держась левой рукой за правую, упертую в бок. Жаннета лукаво склонила голову набок, улыбалась призывно и весело. Казалось, сейчас она присядет возле кровати, ее лицо окажется возле Петиного лица… Петя заулыбался, потянулся к Жанетте… и ВСПОМНИЛ. Жаннета мгновенно исчезла.

С тех пор она и снилась Пете, и являлась вот так – в невнятном предутреннем мороке. Всякий раз Петя тянулся к ней, и всякий раз призрак исчезал, стоило вспомнить – Жаннетты на свете больше нет.

Девушка не приснилась Пете на хлебах Селье, в Париже; естественно, не снилась в ночь, которую фон Берлихинген окрестил «ночь перелета», – когда даже не одну ночь, а почти двое суток, пока Петя с Вальтером ехали, бежали, летели, опять шли и ехали, потом говорили и читали.

Наверное, у Пети долгое время просто не было ни на что сил. А как только они появились – с ними появилась и Жаннета.

Так и прожили ребята несколько дней: скрываясь, беседуя с фон Берлихингеном, проводя психологические эксперименты. Так и было до самого «Нового года» по свежеизобретенному календарю якобы древних германцев, а попросту говоря – свежепридуманного племени «грюнштейнеров».

Естественно, парни не участвовали в развлечениях у огромного костра, с народными плясками и гуляньями. Не видели, как приплясывал, выл и «колдовал» неоязычник Ганс Даскло – полусумасшедший болван и никчемный бездельник, объявивший себя «германским друидом» Гансфукером, на радость национал-социалистам.

Народ просто радовался празднику – яркому пятну в чреде никогда не прекращающегося, тяжелого и нудного труда. Народ пил пиво и лопал мясо от запеченной коровьей туши, благодарил устроителей и почти не обращал внимания на вопли «друида»: все знали, что он бездельник и дурак.

Ребята слышали радостные вопли и разухабистые песни, видели отсветы костра, разожженного на поляне среди леса. И пили пиво, заранее запасенное в изрядных количествах мудрым фон Берлихингеном.

Но к ночи радение кончилось. Даскло-Гансфукер объявил, что Новый год по обычаям грюненштейнов наступил, и свалился под ближайшей сосной в состоянии острого алкогольного отравления. Зевая, разошлись слуги и обитатели местных деревень. Стукачи пошли писать доносы.

Довольный, уехал гауляйтер сих мест, Герман Ашмустох. То аристократы за версту обходили его, худородного… Обходили, правда, исключительно за сказочную тупость и подловатость, но ведь приятнее думать, что за незнатность… А тут получалось, прониклись аристократы величием славных идей национал-социализма, собрались в древние германцы, проводя идейные такие праздники, а Ашмустоха признали и пригласили.

Гости же фон Штауфеншутцев поднялись в столовую, где продолжили сидеть с напитками и закусками, отпустив прислугу, и праздновали уже более скромно. Туда и провели наших друзей.

Среди собравшихся каждый представлял некий род войск. И каждый был личностью! Полковник Фридрих Олбрахт фон Мюлльаймер – пехота. Полковник Альбрех Мерц фон Канинхенлох – кавалерия. Хеннинг фон Треска – авиация. Полковники Фридрих Фромм и Эрих Роммельсдорф – танковые части.

Самый важный из собравшихся, Вильгельм Франц Канарис сделался недавно главой военной разведки. Долгое время он называл себя потомком греческого адмирала и участника войн с турками Константина Канариса. Нацисты становились у власти все прочнее, и Канарис стал рассказывать, что в действительности его предки по фамилии Канариси были выходцами из Северной Италии, которые переселились в Германию еще в семнадцатом веке.

Никто из собравшихся особо не сомневался, что предком Канариса был все-таки грек, но с ним не спорили. Канариса не очень любили за лживость и хитрость, но полезен ведь он был необычайно.

Повисла выжидающая тишина.

– Думаю, вам понятно, зачем я вас собрал. Очевидно, что всем нам не надо ждать ничего особенно хорошего. Попытки отстранить от власти Гитлера пока не приводили решительно ни к чему. А если так дальше будет продолжаться, Германия окончательно впадет в убожество. Никому из нас это не нужно…

Хозяин дома тяжело вздохнул и закончил особенно задумчиво:

– К счастью, у нас возник шанс… Этот шанс связан с тем, что узнал мой младший сын во время своего путешествия в Шамбалу. Думаю, ему и следует предоставить слово.

Петя и Вальтер с интересом заметили, что взгляды присутствующих обратились вовсе не к ним, а к Эрику фон Берлихингену. Не стоит повторять то, что рассказывал гостям этот старый и мудрый человек. Если читатель уже читал первую из наших глубоко правдивых книг, «Прогрессоры Сталина и Гитлера», он знает даже больше фон Берлихингена, что делали в Шамбале Петя и Вальтер, что они должны были делать в Европе, кто их друзья и враги. Для нас сейчас важнее то, что собравшиеся хотели выслушать вовсе не самих вернувшихся из Шамбалы! Не тех, чьи глаза видели такое количество чудес, а именно фон Берлихингена. Не менее важно, что Петя и Вальтер сами с интересом слушали о самих себе: Эрих фон Берлихинген сумел выделить самое главное, отбросил второстепенное, а все важное свел в стройную систему.

Вроде бы он ничего не добавил от себя, даже не высказал своего мнения, но по всему получалось так, что только полный идиот способен не оценить отпущенного сказочного шанса и не воспользоваться новой перспективой. Ни Петя, ни Вальтер никогда не смогли бы доложить о своих планах так точно и так убедительно. Фон Берлихинген ухитрился учесть и проанализировать решительно все, о чем они говорили, даже совсем мимоходом.

Как высок авторитет фон Берлихингена, ребята убедились, когда он предложил: может, Вальтеру немного полетать?

– Не надо! – прервал фон Треска. – Мы уже знаем: они умеют летать, они перелетели через границу.

Остальные поддержали фон Треску ворчанием и киванием голов. Все ясно: если фон Берлихинген о чем-то сказал – значит, так оно все и есть, обсуждать нечего.

Только с одним в словах Эрика не согласились, жужжали озабоченные голоса:

– Не дело армии брать власть… Пусть этим занимаются политики.

– Грязное занятие все же… Не подобает дворянину…

– А чем плохи национал-социалисты? Навели порядок, уничтожили безработицу…

– Нам не нравится Гитлер, так ведь в правящей партии есть самые разные люди…

– Да-да! Нацики – меньшее зло…

– Нацисты – даже благо для Германии!

– И вообще – при чем тут армия? Наше дело контролировать власть, а не лезть во всенародное начальство…

Только Канарис задумчиво смотрел на остальных – то на одного, то на другого. Сам он, впрочем, высказываться не спешил.

– Простите… – обратился было Петя к собранию.

Головы всех повернулись в его сторону, лица отразили такое недоумение, что Петя охотно замолчал бы, да поздно.

– У нас интеллигенция тоже не хотела брать власть… Не хотела ответственности. И кончилось тем, что ее мнения никто не слушал…

Немцы слушали Петю с непроницаемыми лицами, недоумение только возрастало. Петя поймал напряженный, расстроенный взгляд Вальтера.

– Надо брать власть, если хотите, чтобы она проводила вашу политику… – Петя говорил все более неуверенно. – Иначе вы будете только таскать из огня каштаны для других…

Петя был уверен, что говорит совершенно правильные вещи. И тем не менее, под влиянием выражений лиц, его голос постепенно понизился, почти затих. Позже Вальтер объяснит ему, что на таком совете младший может говорить, только если к нему прямо обращаются старшие. Потом Петю простили – но исключительно как иностранца. «Славяне не знают порядка», к ним не применимы обычные требования.

Тем более, младший по годам и по чину никак не мог поколебать важнейшую установку: армия должна быть вне политики, армия власть не берет. Петя разом нарушил все правила!

– Гхм…

Снова все лица обратились к фон Берлихингену.

– Хотя наш юный друг по молодости не произнес ничего особенно разумного, – веско, но благожелательно сказал Эрих. – Но ведь и ничего однозначно неправильного он не сказал. Правы ли мы, может показать только практика.

Непроницаемые лица прояснились.

– Наш юный друг не понимает, что такое армия в Германии, – сухо, но тоже вполне благожелательно произнес Роммельсдорф. – Не ее дело лезть в политику. Мы служим народу и государству, а не партиям и не идеям.

Присутствующие кивали.

– Важнее понять, как именно отодвинуть от власти нашего сладчайшего фюрера… – мягко направил ход собрания фон Канинхенхайм, пожав новые кивки согласия.

– Приятно было бы взять Гитлера на его собственные идиотские идейки… – задумчиво обронил Фридрих Фромм.

Фон Треска и фон Канинхенхайм при этих словах загадочно улыбнулись: вспомнили, что прадед по матери Фридриха Фромма был известнейшим раввином в гамбургской кафедральной синагоге [2]2
  В Гамбурге родилось реформистское направление в иудаизме, с 1840-х годов действовала синагога, которую и правда называли кафедральной. Реформистское направление сняло утверждение о Богоизбранности евреев, было очень много смешанных браков.
  Строго говоря, и чистокровные немецкие евреи антропологически ничем не отличались от остальных немцев. Они даже в языковом отношении не были «семитами»: говорили на немецком языке. Язык идиш (тоже арийский) не был распространен в Германии, иврит сохранялся только для богослужения, и применялся все в меньшем числе синагог.
  Несмотря на идиотское применение расовой теории к вопиюще ненаучному разделению на «арийцев» и «семитов», множество евреев и лиц с примесью еврейской крови были патриотами Германии, воевали за нее, погибали, получали страшные ранения. Огромное количество немецких евреев погибли во время бомбежек Германии англосаксами в 1944–1945 годах.
  Как плохо поступили с вами, немецко-еврейский народ! Нацисты врали, что вы – предатели на генетическом уровне. Англосаксы клеветали на вас, объявляя врагами Германии. Сионисты, отрабатывая американские подачки, тупо брехали, что вы поголовно их сторонники, что вы только и мечтаете, как уехать из Германии в Палестину. А вы были с нами, с остальными народами Европы: и в горе, и в радости, и в кошмаре бессмысленной войны.
  Мир праху. Спите спокойно, братья по цивилизации. Благородный долг всех, кто считает себя наследником великой германской культуры – и евреев и немцев, – хранить о вас благодарную светлую память.
  Тем же, кто оболгал вас по обе стороны линии фронта, кто объявлял вас стихийными коммунистами, кто клеветал на вас, лишая Родины и чести – плевок в поганые лживые морды, вечное презрение потомков.


[Закрыть].

– Его можно и нужно брать на собственные идейки, – убежденно произнес фон Берлихинген. – Надеюсь, я никому не открою большой тайны, что происхождение сладчайшего фюрера в расовом отношении…

Голос фон Берлихингена выразительно замер.

– Имею достовернейшие сведения, – мягко, очень мягко промолвил Канарис. – Несколько лет назад Сладчайший Фюрер заказывал исследование своей родословной… И ему было доказано с документами в руках: Мария Шикльгрубер зачала от сына богатого еврея Леопольда Франкенбергера из Граца – в его доме она трудилась служанкой…

Собрание заулыбалось: подтверждалось то, что знали по слухам, о чем шептались.

– У кого сейчас данные об этом исследовании?

– У Бормана, – пожал плечами Канарис. – У Мартина Бормана подобраны самые шикарные досье на всех товарищей по партии. Но представьте себе, что партийная пресса начинает обсуждать происхождение фюрера… И что Комиссия по наследию предков, Аненэрбе, проявляет интерес к этому важному вопросу.

Повисло молчание.

– А зачем Аненэрбе будет проявлять интерес? – уронил вопрос Фридрих фон Мюлльаймер. – Это учреждение создано с совсем другими целями.

– Тогда я еще спрошу: а зачем прессе печатать такие сомнительные и странные сообщения? – добавил Фромм. – «Фелькишер беобахтер» тоже создавали с другими целями.

По улыбкам собравшихся сразу становилось понятно, что они думают о партийном официозе, газете «Фелькишер беобахтер».

– Вы судите о газетах и организациях так, словно они – самостоятельные личности… – неприятно усмехнулся Канарис. – А все учреждения в конечном счете управляются людьми… Людьми! Эти люди имеют свои собственные интересы, порой очень отличные от интересов учреждения.

– Какие, например, свои собственные интересы может иметь доктор Геббельс?

– Он сам? Только интересы службы нашему Сладчайшему Фюреру… Но у него есть молодые помощники… Глуссман… Циммерштадт… Айзентопф… Истинные арийцы, с самыми прекрасными родословными.

Слушая откровенно еврейские фамилии, присутствующие опять заулыбались.

– Да-да! – с нажимом продолжил Канарис. – Именно! Истинные арийцы! С прекрасными родословными! Но я не уверен, что все их интересы без остатка сводятся к служению фюреру…

– Из сказанного я делаю вывод, что на радио рассчитывать невозможно, – внес ясность фон Треска.

– И напрасно! С сообщения по радио не начнется переворот… но радио поддержит переворот, как только он начнет происходить… И Карлик Луженая Глотка [3]3
  Широко распространенная кличка Йозефа Геббельса.


[Закрыть]будет орать по радио о пропасти, в которую увлекал Германию ее злейший враг Гитлер.

Причем у Германа Геринга определенноесть свои собственные интересы… – Канарис подчеркнул это «определенно», голос его замер, создавая особое ощущение большой значительности сказанного. И закончил уверенно:

– Геринг вполне может начатьпроцесс.

Канарис опять подчеркнул слово «начать». Он улыбался, разводил руками, показывая, как легко можно полагаться на собственные интересы людей. Чем больше он старался, тем сильнее насупливались все остальные.

– Если говорить откровенно, мне симпатичны не все ваши высказывания, Вильгельм, – отрывисто отнесся к Канарису хозяин дома. – В войсках всегда считалось весьма вредным всякое служение, исходящее из этих самых… из своих личных интересов. Военные всегда считали и считают, что надо честно служить – тогда и личные интересы удовлетворяются…

– Я скажу даже больше, – уточнил фон Канинхенхайм. – Есть, конечно, примеры того, как военные становились политическими деятелями… Но как только они шли в политику, они тут же переставали быть военными. Таков выбор, и ничего тут не поделаешь. Хороший военный просто не может быть политиком и добиваться своих частных интересов.

Присутствующие кивали.

– Но однако вы все собрались и позвали меня, – вставил Канарис. – Цель сегодняшней встречи – никак не лучшее обеспечение службы.

– Мы не преследуем частные цели, – властно произнес фон Штауфеншутц. – Наши интересы – интересы народа. Наша цель – служение Германии.

– Вне какого бы то ни было сомнения! – «обрадовался» Канарис. – Несомненно! Сложность в том, что и Сладчайший Фюрер, и Йозик Геббельс тоже считают, что отстаивают народные интересы. Когда у людей одного народа настолько расходятся взгляды на интересы народа, это и называется таким нехорошим словом: гражданская война.

– В чем совершенно прав генерал Канарис… – задумчиво уронил фон Берлихинген. – Иногда и армии приходится играть роль в политике – даже если хорошим полковникам не хочется становиться политиками, а хочется оставаться просто хорошими полковниками.

Тут энергично закивал уже Канарис:

– Я даже знаю, как лучше всего использовать армию для нашего дела… Причем именно ее репутацию! Надо, чтобы солдаты раздавали листовки. Там, где стоит часть, солдаты раздают листовки по домам. Немцы любят свою армию, солдат они никогда не обидят.

– Кажется, у вас уже есть план…

– Есть! И я берусь довести его до сведения каждого из присутствующих… скажем, через два дня.

– Нам еще надо обсудить ситуацию в России, – напомнил Эрих фон Берлихинген.

– А что мы можем сделать в России? Россия была грозным врагом в мировой войне… Разве она может стать союзником?

– Советская Россия была нашим союзником… пусть недолго, – напомнил фон Берлихинген. – Советская Россия помогла Германии выйти из международной изоляции. Державы-победительницы топтали поверженного врага, а советская Россия помогала.

Внутри Германии царил хаос, красные были на миллиметр от захвата власти. На улицах Мюнхена и Берлина русские белогвардейцы шли в бой против немецких коммунистов вместе с нашими добровольцами из «свободных отрядов». Парадокс – но и красные, и белые русские были нам не только грозным врагом, но и хорошими союзниками.

– Союзник ли Россия? Не уверен, – произнес Роммельсдорф. – Я видел танковые школы, производство танков, танковые части. Россия – исключительно грозный противник, и он нанесет нам удар в спину сразу, как только мы увязнем в войне на западе.

– Бросьте, Эрих… – поморщился фон Треска, – наш солдат один завалит десять русских.

– Хм… – покачал головой Роммельсдорф. – Допустим, наш солдат может справиться с десятью русскими. Но что он будет делать, когда придет одиннадцатый русский солдат?

– А их будет одиннадцать?!

– Больше…

– Вот потому и нужен прочный союз с Россией. Уже для того, чтобы удар не нанесли. Хорошо бы еще стать союзником той грозной армии, с которой мы воевали… Потому что русскую армию в союзниках иметь куда приятнее, чем противником.

– К сожалению, это невозможно. В советской России – вовсе не та же армия, с которой мы воевали когда-то… – качал головой фон Штауфенщутц. – Царская армия уничтожена, а Красная Армия создавалась вовсе не как национальная армия. Это не вооруженный народ, это оружие восставшего пролетариата…

– Во Франции тоже победила революция и тоже создали революционную армию, – напомнил фон Берлихинген. – А потом пришел Наполеон и превратил революционную армию в национальную. Ему служила даже часть бывших королевских офицеров.

– Да-да! – энергично закивал Канарис. – Нам нужно искать союзников в самой России, среди ее офицерского корпуса. Союзником Германии может стать русский Бонапарт. И между прочим, Сталин панически боится нового русского Бонапарта: лидера военных, который его свергнет. Михаила Фрунзе убили именно поэтому… чтобы не стал Бонапартом…

– Многие советские офицеры настроены против советской идеологии, – вслух задумался Роммельсдорф. – И многие настроены прогермански… Как у нас тут половина населения – русофилы, так в России половина людей – германофилы. Красная Армия вполне может и выдвинуть русского Наполеона. Тогда она сможет пойти с нами на союз…

– Мне называли Михаила Тухачевского… – Голос фон Канинхенхайма оставался подчеркнуто нейтрален. – Его считают очень европейским человеком…

Роммельсдорф яростно замотал головой.

– Работать надо с полковниками… С умными полковниками и с молодыми генералами! Им надо предложить помощь при захвате власти и союз с Германией.

– Туда надо заслать человека, который предложит этот союз! – подытоживал фон Треска. – Но как… как это можно сделать?!

– Послать человека в Россию? Нет ничего легче! Вы знаете, что целая группа наших ученых скоро поедет в Москву? А вы знаете, зачем они едут? – Канарис обвел взглядом сидящих, усмехнулся и закончил:

– В Москву направляется группа специалистов из Комиссии по наследию предков, Аненэрбе. Она должна будет показать Сталину, что расовая теория верна и что предки нордической расы одобряют политику Гитлера.

– Не вижу, что это дает нам для пользы нашего дела…

Канарис опять усмехнулся.

– Формирует группу ведомство нашего общего друга Геринга…

Его голос замирал, как бы давая закончить мысль другим.

– А у него свои интересы… – понимающе поднял указательный палец фон Мюлльаймер. Вид у него сделался такой подчеркнуто-глупый, что Петя с трудом удержался от смеха. Канарис вымученно улыбнулся.

– Да… Именно! Свои интересы. Геринг включит в группу всякого, о ком мы попросим. А документы… Как вы думаете, господа, для военной разведки очень трудно достать какие угодно документы?

Было видно, что Канарис так же легко видит способ отправить кого угодно в Россию, как только что сразу увидел способ организации заговора.

– А выход на русских генералов дам ему я, – уточнил Роммельсдорф.

– Я – на авиаторов, – уронил фон Треска.

– А я еще и объясню, как ему избегнуть повышенного внимания НКВД и встретиться с теми, кого вы назовете, – усмехнулся Канарис.

Повисло молчание. Народ переваривал наговоренное.

– Мы хорошо посидели сегодня, – поднялся хозяин. – К завтрашнему утру нам в головы придут новые вопросы, и мы зададим их друг другу.

Гости потянулись к лестнице на третий этаж, зажужжали уже совсем другие, частные разговоры.

Петя чувствовал, что уходить из комнаты не нужно. Голос говорил внутри Пети в полную силу, хотя и совершенно непонятно – о чем же он Петю предупреждал? Опасности вроде нет… но и уходить спать не следует…

Петя присел на краешек широкого кожаного дивана. Гости расходились, тихо переговариваясь, кто-то приглушенно засмеялся… И вдруг Петя явственно услышал звук такого же приглушенного чихания. Не говори ничего Голос, Петя не обратил бы на этот звук никакого внимания: мало ли кто тут чихает? Но теперь-то он быстро насторожился: вроде чихали прямо позади… но позади от него была стена.

Опять звук чиха… Совсем близко, прямо вот тут…

– Вальтер… Вальтер! На минутку сюда…

– Что случилось?!

– Ты когда-нибудь слышал, чтобы диваны чихали? – вопросом ответил ему Петя.

– Диваны?!

– Да, диваны, диваны… У вас в замке завелись чихающие диваны!

– Тебе явился призрак Пьяного Готлиба! – Вальтер буквально зашелся от восторга. – Петер, на тебя уже действует жизнь в нашем замке!