Текст книги "Записки «лесника»"

Автор книги: Андрей Меркин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Барахолка

Первая в стране барахолка открылась в Туле в начале восьмидесятых годов. Официально там можно было продавать только старые вещи.

Те, кто на свой страх и риск продавал новые тряпки, могли запросто получить срок за спекуляцию.

Местные менты никого не щадили и несколько знакомых из Москвы схлопотали срок по статье.

Но мы пошли не таким путём, следуя ленинским заветам.

Набирали на комиссию старых шмоток, где только можно и нельзя.

Набиралось несколько сумок и чемодан в придачу. Затем брали водителя с машиной и таких же, как я спекулянтов поношенным тряпьём и неудобоваримым хламом.

Продать там можно было абсолютно всё.

Уже с четырёх утра начинали ходить люди с фонариками, которые пытливо заглядывали в твои сумки и спрашивали:

– Чем порадуешь, мил человек?

А радовать было чем…

На многочисленных столах и полатях рынка были выложены живописные кучки… ржавых гвоздей и заскорузлых шурупов.

Рядом, как на выставке, лежали кучки из ношенных бюстгальтеров и стираных женских трусов «с начёсом».

Весь этот эксклюзивный товар, как ни странно, находил своего покупателя.

Подозрительного вида старьёвщики и старьевщицы сгружали всё это добро в свои бездонные сумки и растворялись в утреннем морозце, как английские приведения из старинных замков.

Казалось, что мир перевернулся, и такое гавно не может быть никому нужно.

Но нет!

Всё это уходило на благо дальнейшей переработки и всплывало частями в совершенно неожиданных вариантах ширпотреба и подпольной тогда ещё кооперации.

Но не трусами едиными и ржавыми гвоздями, дорогие друзья!

Ношеные джинсы и свитера, особенно с заграничными этикетками, сапоги женские, ботинки «прощай, молодость», шапки из бедных животных, потёртые на лбу и возле ушей – всё это было бомбовым товаром и долго не залёживалось на грязных деревянных столах.

Была лютая и холодная зима. Выехали на «Жигулях» первой модели, водитель Лёня был очень весел и блестел глазами.

Меня это насторожило. Вместе с нами ехали три девицы, которые забили машину под самую завязку, даже багажник на крыше еле вместил огромные чемоданы и коробки с вещами и товарами ширпотреба.

Всю дорогу Лёня прикладывался к бутылочке, а километрах в тридцати от

Тулы задремал за рулём. Машина встала и заглохла.

Бабы в истерике, я водить не умел и не умею до сих пор, женщины тем более.

Лёня пьян в жопу и храпит – редкостный еблан оказался.

Машина явно сломана.

Ночь, мороз, темень.

Выхожу на дорогу и начинаю тормозить проезжающие фуры.

Останавливается дальнобойщик, поднимает крышку капота и ставит диагноз:

– Слетел ремень вентилятора, но не порвался – его можно поставить на место.

– Срезало болт, который крепит вентилятор – болт называется «храповик», если завинтить его на место, то можно медленно доехать до Тулы.

– А там уже загонишь машину на сервис.

– Впрочем, подойдёт любой, похожий на «храповик» болт или большая гайка.

– Надо ловить другие машины, у меня ничего похожего нет, – и уезжает.

И вот, друзья, выхожу на дорогу и начинаю тормозить всё подряд.

Хорошо еще, что в валенках и тулупе – иначе пиздец здоровью.

Но ни у кого нет ни винтов, ни гаек.

Наконец повезло, один дальнобойщик открыл железный чемоданчик – там было много разных болтов, очень похожих на «храповик».

И вот я, у которого руки под хуй заточены по жизни, беру в руки инструмент и на лютом холоде и почти в темноте ставлю ремень на место и путём героических усилий наживляю этот ёбаный «храповик».

Осталось проверить, поедёт ли машина и проспался ли Лёня.

Вся эта эпопея заняла часа два, начало светать. Бабы и я выволакиваем Лёню из машины и макаем мордой в грязный придорожный снег.

Очухался, сукин сын!

Машина дрожит, пердит, дрыгается, и – о чудо – заводится, и мы медленно, но всё-таки доезжаем до барахолки, где уже полным ходом идёт торговля говном вселенского масштаба.

Лёня уезжает на сервис и к вечеру возвращается совершенно трезвым и с рабочим транспортом. Машина готова к обратному пробегу.

Мои попутчицы заявляют:

– Никаких денег ты, Лёня, не получишь – даже за бензин!

И грозятся разодрать ему в кровь всё его наглое лицо коренной национальности.

Торговля прошла успешно, продали почти всё.

На радостях покупаем пойло, и уже обратная картина – трезвый водитель везёт нас пьяных.

Чувствую себя героем автосервиса и спасителем несчастных женщин.

В качестве благодарности все три девицы предлагают «дать» мне чисто из благодарности, за их спасённые от лютого мороза женские прелести.

Благородно отказываюсь:

– Я не такой!

Хотя после водки в башке были разброд и шатания. Решил до конца играть роль спасителя.

Эх, зря я это сделал!

Больше такого случая не представилось, а девицы сказали:

– Ну и дурак!

Дед Мороз

На Новый год подрабатывал Дедом Морозом. Наши смежники, тоже из бытового обслуживания населения, набирали работников на праздники.

Как своего рода коллегу, меня приняли с почётом.

Выделили Снегурочку и постоянное такси от автопарка с водителем.

Основной контингент составляли студенты, которые к вечеру нажирались практически в жопу.

И, как следствие, очень большое количество жалоб от населения.

Жалоба в службе быта – самое страшное.

Вместо того, что поздравлять детишек, эти Дедушки Морозы пили водку и вино на всех заказах, где наливали.

А наливали везде.

Снегурочка попалась боевая, решили целеустремлённо не пить ни грамма, а косить бабло.

Таксисту чуть-чуть доплачивали из «левых» денег, и он, как угорелый, возил нас по Москве, успевая за день сделать с нами до тридцати-сорока поздравлений – от нищих Текстильщиков до зажиточного Ленинского проспекта.

Основные деньги шли за поздравления без квитанций.

Приезжаем в квартиру.

Выходит мамаша, которая кудахчет, как курица-наседка.

Я строго беру в руки квитанцию и говорю голосом кота Матроскина:

– «По квитанции корова рыжая, одна».

– А Вы, мамаша, привели четырёх детишек!

– Так это же соседские детишки, а вам жалко, что ли поздравить?

– Оформляйте квитанцию в установленном порядке, тогда и поздравим!

От возмущения накладная борода начинает шевелиться.

Видя, что бесполезно, мамаша отдает мятые деньги, приготовленные заранее.

Говорю Снегурочке:

– Можно начинать поздравления.

Водим хоровод и читаем стишки, детишки довольны – мамаши и иже с ними смахивают скупую слезу.

В коридоре предлагает махнуть стакан водки:

– За счастливый Новый год!

А вот уж нет, дорогие друзья – давайте-ка лучше с собой сухим пайком.

Бутылочка «Столичной» плавно перекочевывает в бездонную сумку Снегурочки.

К позднему вечеру набирается приличное количество спиртного.

Наш таксист подвозит нас прямо к таксопарку, где его дружки-таксисты принимают водку за наличные с большой радостью и пролетарским воодушевлением.

Когда возвращаемся на базу, то узнаем от начальницы неприятную весть:

– Целых четыре жалобы.

– Деды Морозы напились, как свиньи, детишки не поздравлены…

Мы совершенно бесплатно выезжаем на эти жалобы.

Конфликты погашены, все довольны.

Работники службы быта не остались в долгу, и на другое утро мы получили наряд на сорок поздравлений, причём все в районе Ленинского проспекта.

Там проживала очень солидная публика, много иностранцев.

Да и «левых» детишек там было с лихвой, за них платили – «чёрным налом» и не торгуясь.

В первых числах января работа заканчивалась. Наш заработок со Снегурочкой сопоставим с полугодовой зарплатой, таксист тоже доволен.

Официальная зарплата от закрытых «нарядов» тоже весьма внушительна.

На прощание начальница лезет целоваться прямо в засос и зовёт работать на следующий Новый год, причём в обязательном порядке.

Возвращаюсь на комбинат по ремонту квартир.

Шура и Мура встречают меня стихами:

– Здравствуй, Дедушка Мороз, борода из ваты, ты подарки нам принёс?..

Окончание стишка знают все и дружно предлагают мне проставиться за то, что почти десять дней работали вместо меня.

С радостью бегу в магазин – гуляет весь производственный отдел!

Организации

Получаю на работе массу писем от организаций, которые просят ремонт по безналичному расчёту.

На бланке «Кардиологического центра» подпись личного врача Брежнева.

Чазов Евгений Иванович.

Работы по ремонту выполняли различные подразделения, в каждом районе Москвы был свой цех по ремонту квартир.

И любой начальник цеха очень неохотно брал работы, которые проводились по безналичному расчёту.

Как нетрудно догадаться, спиздить там было намного сложнее.

Но «голь на выдумки хитра».

Приносит начальник цеха акт приёма работ по объекту «Кардиологический центр».

Ремонт полов на пять тысяч квадратных метров – сумма очень и очень большая.

Еду туда с проверкой, встречает заместитель Чазова по хозяйственной части.

От силы там на тысячу метров, остальное бабло украдено и тупо поделено.

Хотел погрозить дяде пальцем и призвать к порядку, но тот начинает хамит, орать и грозить.

Приезжаю на комбинат и иду в кабинет к Василию Васильевичу, Ольга Ивановна тоже там.

Директор, недолго думая, набирает телефон Чазова.

Меня при этом выгоняют в коридор – охладиться.

– Ну, ты, Андрюшенька, прямо Шерлок Холмс, – улыбается Ольга Ивановна.

Директор посылает меня снова в «Кардиоцентр» – прямо на встречу с Чазовым.

Евгений Иванович принимает у себя в кабинете, очень доброжелательно.

Угощает чаем с вареньем. Долго беседуем.

Меня, мелкого говнюка, принимает такой большой человек, приятно, чего уж там!

Вопрос решается очень быстро – акт приёма работ переделывается, заместитель Чазова получает пизды.

А наглого его соратника – начальника цеха, приструнивает директор.

Евгений Иванович даёт мне свою визитку:

– Звони, не стесняйся!

И ведь пришлось! Но тогда об этом и думать не мог.

Однажды директор дал задание поместить рекламу нашего комбината на бортах хоккейной коробки Дворца спорта в «Лужниках».

Приезжаю туда, меня быстренько посылают на хуй. Билеты на хоккей нужны всем, и всякие ремонты у них проходят без проблем.

Благо наш комбинат не один на всю Москву.

Но мы не ищем лёгких путей.

На счастье, приходит письмо от начальника хозяйственного отдела Управления делами ЦК КПСС.

Нужен ремонт полов и дверей в его личном кабинете.

Брошены лучшие силы и в кратчайшие сроки, под моим личным контролем, проведён блестящий ремонт.

Напрашиваюсь на приём к этому начальнику, глажу брюки, чищу ботинки, приезжаю на Старую площадь.

Прапорщик сурово проверяет мой паспорт:

– Может, я шпион и враг народа?

Наконец попадаю в кабинет начальника. Размер кабинета огромен и бездонен, как море.

На самой дальней стене карта СССР, на столе штук пять кремлёвских «вертушек».

Излагаю суть вопроса:

– Прошу вас помочь с рекламой на хоккее.

Управделами ЦК, видно, доволен ремонтом и набирает «вертушку».

На другом конце провода первый секретарь райкома партии, того района, где расположен Дворец спорта.

– Как там твоя фамилия?

– А как твой комбинат называется?

– Давай иди – вопрос твой решён положительно!

– Ишь ты, молодой, а такой шустрый, – одобрительно говорит морда из ЦК.

Вдыхаю воздух поглубже…

– А можно вашу визитку?

Морда удивлённо смотрит, но визитку даёт.

– Где у вас буфет? – мой пропуск заканчивается через полтора часа…

– Пойдёшь по коридору, там налево – на лифте на третий этаж.

В буфете народу очень мало, чинные чинуши из ЦК важно пьют компот и клюквенный морс.

Некоторые даже откушивают парную телятину и белужью икру.

Все расценки в буфете на уровне 1937 года. Максимальная цена любой порции не превышает двадцать пять копеек.

Плачу за всё меньше рубля и осторожно сажусь за дальний столик. Налегаю на уху из стерляди, пирожки – расстегаи, чёрную икорку, свежую клубнику в марте.

Порция осетрины на вертеле уже плохо идёт.

По Москве ходили слухи о чудесах буфета на Старой площади, но чтобы так!

Слуги народа уже давно построили для себя коммунизм.

На другой день я поехал во Дворец спорта, приём был совсем другим.

Буквально на следующий хоккейный матч реклама комбината гордо реяла, как стяг, на бортах хоккейной коробки.

Довольный директор выписал премию и доложил «наверх» не без гордости.

Так про наш комбинат узнала вся страна.

– Ура, товарищи!

Кооператив

Наступила пора кооперации, ускорения, перестройки, перестрелки. Новый директор «дядя» меня не жаловал, часто думал о смене работы.

Сдружился с начальником цеха Ленинского района Москвы.

Он один из первых открыл в городе кооператив по ремонту квартир и позвал меня к себе в заместители.

Недолго раздумывая, я согласился. Так начался новый этап бытового обслуживания населения.

Владимир Иванович Войченко был совершенно бесподобный человек.

Почти как Ленин. В жилах его текла немецкая, русская, украинская, еврейская, шведская, чувашская кровь.

Умный и решительный человек, он умел решать любые вопросы и делать деньги практически из воздуха.

Имел большие связи среди руководителей района, во всех сферах деятельности.

Поначалу нам дали небольшой полуподвал, но просидели мы там недолго.

Через полгода перебрались на одну из центральных улиц района, где получили большое и просторное помещение.

Как заместитель, я делал всю работу, которую на комбинате выполняли примерно десять человек.

Всех своих знакомых из различных «организаций» потихонечку перетянул к нам.

Заказы пошли рекой. У нас без волокиты и бюрократии ремонтировались любые полы и двери.

Владимир Иванович дружил с начальником районного отделения банка.

И тот без проблем обналичивал любые суммы от организаций, которые поступали на наш расчётный счёт.

Помимо этого, я исполнял функции начальника отдела кадров и завхоза.

Самое тяжёлое было получить телефонные номера.

На телефонной станции всё решал главный инженер. Оказался человек понятливый и любящий наличные деньги.

После короткого, но интенсивного торга было получено добро на целых семь телефонных номеров.

Событие, прямо скажем, незаурядное.

– А кабель телефонный ищи сам, – уже в дверях добавил главный инженер.

И закрыл дверь изнутри.

За кабелем поехал прямо на завод в Рязанскую область. Войченко дал машину с водителем, денег на расходы и наказал без кабеля не приезжать.

На заводе кабеля нет.

– Директор в отпуске, главный инженер болеет, заместитель уехал в райком.

Но кладовщик-то жив, курилка!

На складе восседает опухшая от водяры тётка с животом, который плавно переходит в сиськи пятого размера.

– А, кооператор, кровосос, – встречает тётка и дышит перегаром прямо в лицо.

– Кабеля нет, и не будет – нужно письмо из министерства связи СССР.

Но и я не лыком шит.

Раз! Из кармана появляется банка красной икры.

Два! Из пакета бутылка водки из «Берёзки».

Три! Покраснев, как первоклашка, застенчиво предлагаю тётке денежные билеты Госбанка СССР.

Водку и икру тётка взяла, не моргнув глазом, от денег подозрительно отказалась и посоветовала заехать через недельку.

– Меня с работы уволят, если кабеля не достану!

Тётка уходит в другой отсек склада и говорит:

– Жди тут.

Возвращается навеселе, с большим мотком кабеля наперевес.

– Держи, кооператор – мы в Рязани тоже люди, – тётка уже еле ворочает языком.

– Неужели весь пузырь выжрала?

– Ну дела…

Кабель оказывается тяжёлым, зову водителя и мы радостно загружаем его в багажник.

Скоро у председателя кооператива появляется телефон, у меня тоже.

Теперь нужно достать большой стол для заседаний – такой, как у министров в кино.

На мебельной фабрике заказы на такие столы расписаны на три года вперёд.

Надо ехать в министерство и получать специальное разрешение для внепланового заказа.

Этим ведает начальник одного из управлений.

«Лицо кавказской национальности». Вопрос с деньгами лицо решило давно.

– Для кооперативов разнарядки нет и не будет.

Секретарша оказалась милой девушкой и за шоколадку рассказала:

– У начальника больная сестра – ей нужно лечение в «Кардиоцентре».

– А мест там нет, даже для начальника управления из министерства…

Записываюсь на приём через неделю, а сам еду в кооператив и звоню Чазову.

Евгений Иванович узнал, как ни странно, и долго смеялся над моей комбинацией.

– Ладно, пусть будет «министерский» стол у твоего председателя.

– Организуем лечение для родственников этого начальника.

Начальник «по столам», как «лицо кавказской национальности», был человек горячий и после того, как я ему изложил разговор с Чазовым, подписал мне письмо с пометкой:

– Срочно, на личном контроле у министра!

На фабрике заказ выполнили очень быстро, и уже через месяц Владимир Иванович восседал во главе стола, как царь.

До кучи было изготовлено много стульев и одно большое центральное кресло для председателя.

Когда к нам в гости пришёл первый секретарь райкома партии, то он был поражён размером стола:

– Такого большого и длинного даже у меня нет!

Умный Войченко быстро парировал:

– А у вас всё равно стол лучше!

– Дубовый и прочный.

– А мой так себе, клееная древесина.

Владимир Иванович соврал. Стол был из бука.

И предложил выпить армянского коньячка, первый секретарь не заставил себя уговаривать.

По совместительству исполнял обязанности начальника отдела кадров.

Для этого нужны были чистые бланки трудовых книжек.

В министерстве трудовые книжки были, но мне их давать категорически отказались, ссылаясь на какое-то мудрёное постановление.

Но, в отличие от кабельного завода, денежные билеты Госбанка СССР тут очень любили и после недолгих уговоров мне удалось получить новенькую упаковку трудовых книжек и вкладышей к ним.

Работа в кооперативе закипела со страшной силой.

Мы набирали обороты, полы и двери ремонтировались, организации были довольны нашими услугами, зарплата и благосостояние моё и Владимира Ивановича росли, как на дрожжах.

Женский „Спартак“ (Москва)

Вызывает Войченко к себе в кабинет и, выглядывая из-за немеряного стола, говорит:

– В приёмной сидит кекс в мятом костюме.

– Это тренер московского «Спартака» – футбольной женской команды.

– Займись и реши вопрос!

Заходим с кексом в мой кабинет, фамилию его за давностью лет забыл, и он мне с подхода кладёт на стол факс.

В те времена это было очень круто и замысловато.

– Факс из клуба «Милан» за подписью президента Сильвио Берлускони!

Я слегка ошарашен и стал во фрунт.

А кекс, похабно улыбнувшись, продолжает сладко петь:

– Наш форвард Надежда Григорьева, одна из ведущих в Европе, её сам «Милан» хочет купить.

Я смотрю на портрет Михаила Сергеевича Горбачёва и отдаю честь, тихонько напевая про себя гимн Родины.

Далее стос достаёт сальный листок бумаги и показывает, сколько надо денег на содержание команды – цифры даже по тем бедовым временам были немалые, в деревянных.

Тут же сдвоенные фамилии баб с цифирью.

– Зачем они у тебя по парам разбиты?

– Если это не игроки основы – лишние расходы.

– А некоторые фамилии баб вообще поодиночке – чего вдруг?

Победоносно блеснув рыжей фиксой, дядя даёт полный расклад:

– Поодиночке – это соски, чтобы до игры отсосали у судей и прочих проверяющих и нужных людей.

– Зарплата – по степени профессионализма сосания и градации заглота.

– Без них никак нельзя.

– Дают результат…

– Парами – это лесбиянки, у тех, что зарплата повыше – основа, она в основном лижет, в остатке – низ.

Их разбивать ну никак нельзя!

Ну и так далее…

Короче просил много денег, чтобы команду спонсировал Войченко.

Владимир Иванович футбол и лесбиянство не любил и денег не дал, больше я с женским футболом не сталкивался.

Вызов

Наступила заключительная пора перестройки-перестрелки. Летом 1989 года поехали с Войченко и жёнами отдыхать в Юрмалу. Жили в гостинице «Юрмала». По какой-то там профсоюзной путёвке. Тогда туда входило и питание в ресторане три раза. А сажали кушать за один и тот же столик.

И вот так получилось, что нас усадили за один столик с Цоем и его супругой. Он тогда уже был «звезда» в полный рост, а ваш покорный слуга, как и 20 лет спустя, никто и звать меня никак. Мы сильно стеснялись, но напрасно. Виктор был высокого роста, почти под два метра. Его спутница тоже высокая, худая и интересная женщина. За столом общались дежурными фразами:

– Приятного аппетита.

– Спасибо.

Цой был абсолютно без звездняка, простой и дружелюбный парень.

Через день после моего дня рождения “Спартак” играл с «Днепром». Как раз пришли ужинать.

В холле стоял телефон-автомат, и я раза три-четыре бегал звонить по коду в Москву, узнавал счёт.

“Спартак” выиграл, а жена успела рассказать Цою:

– Ненормальный и повёрнут на московском “Спартаке”.

Когда я вернулся радостный, то Виктор сказал:

– Хорошо, что у вас муж ненормальный, пусть даже от футбола.

– В жизни надо быть на чём-то помешанным в хорошем смысле этого слова.

Сам он футболом абсолютно не интересовался.

Воздух в Юрмале был замечательный, и мы часто гуляли с Владимиром Иванычем на свежем воздухе.

– Не пора ли тебе уехать? – вдруг спросил Войченко.

Мысль об эмиграции посещала меня давно, но как-то не мог придать ей окончательной формулировки.

– Где же взять вызов?

– Да и в Америку уже не пускают…

Войченко прищурился по-ленински, с хитринкой и сказал:

– Для начала поедешь в Израиль, а с вызовом я тебе помогу.

Когда вернулись в Москву, то он познакомил меня с одним очень интересным челом.

Он как раз собирался в Нью-Йорк по приглашению к родственникам.

Чела звали Ёся Загзун.

– Почти Иосиф Кобзон, – подумал я.

Ёся просто и непринуждённо поведал мне про изготовление вызовов русскими эмигрантами на Бруклине.

Настоящий израильский вызов от «Сохнута» получить было малореально, поэтому большинство уезжающих из страны сдавало в ОВИР точную его копию, сделанную мастерами русско-еврейской эмиграции США.

Цену он сложил немалую, но слово своё сдержал.

Не прошло и двух недель, как Загзун приехал в Штаты, а почтальон уже вручил мне заказное письмо.

В нём лежал новенький и пахнущий типографией вызов, со всеми печатями, подписями, заверениями нотариуса и написанный на иврите и английском одновременно.

Отдавать деньги, как было договорено, я поехал его старенькой маме.

Она долго охала и причитала, пересчитывала много раз, а на прощание пожелала:

– Зай гезунд унд махт парнос.

– Верх цинизма, – подумалось мне.

Ведь о Германии я тогда даже не мечтал.

Документы в ОВИР сдал без проблем и стал ждать разрешения на выезд.

Уезжали тогда все, ну, как все. Очень многие из моих знакомых, как сумасшедшие, валили из СССР.

Не было недели, чтобы кто-нибудь не уехал в Израиль на ПМЖ.

Планы у всех были грандиозные, а конечной точкой прибытия называлась вожделенная Америка.

Все хотели попасть именно туда, а Землю обетованную рассматривали исключительно как трамплин.

Шёл месяц за месяцем, я продолжал работать в кооперативе, но долгожданная открытка из ОВИРа так и не приходила.

Обычно процедура оформления занимала месяц, от силы два, но у меня прошло уже полгода.

Женщина-капитан, которая вела моё дело, только сокрушённо качала головой и говорила:

– Надо ждать.

Удалось уговорить её пойти в ресторан. Там за рюмкой чая и узнал кое-какие подробности.

Родители давно были на пенсии, но прежняя работа оставляла за ними какую-то непонятную завесу секретности.

И вот пока всё это не было проверено, не могло быть никакой речи о моём отъезде.

На мой вопрос:

– А нельзя ли это как-нибудь ускорить? – симпатичная капитанша отрицательно покачала головой.

Когда провожал её до дома, то было видно, что мы симпатизируем друг другу, если не сказать больше.

– Лучшее – враг хорошего, – подумал я и решил не искушать судьбу.

И оказался прав.

Открытка пришла ровно через неделю.

Настало время отказываться от гражданства СССР.

Удовольствие оказалось не из дешёвых. Отстояв огромную очередь, сдал в доход государства почти «косарь» и получил квитанцию.

С этой квитанцией отправился в ОВИР, где мне вручили зелёную бумажку под названием «полувиза».

В обмен на общегражданский паспорт, который пришлось сдать.

Теперь в эту зелёную бумажку требовалось получить транзитную венгерскую и въездную израильскую визы.

В Голландском посольстве – там находился израильский консулат, стояли огромные очереди.

Надо было отмечаться в каких-то списках и ходить на переклички, чтобы получить заветный номерок, который давал право на приём к консулу.

Но мир не без добрых людей. Возле очереди крутились сомнительного вида личности.

За некоторую сумму в рублях они готовы были решить все ваши проблемы.

Недолго думая, отдал личностям деньги, а взамен получил номерок «на завтра».

Приближался день отлёта из Шереметьева.

Сборы в дорогу были недолгими, и вот обменяв по курсу разрешённые сто пятьдесят долларов, я выдвигаюсь в сторону государственной границы.

Пограничник с добрым лицом Цербера буравит меня глазами – печать в «полувизу», и самолёт берёт курс на Будапешт.

Так я покинул Родину и начался путь эмиграции. Впереди было недолгое пребывание в Израиле, стремительный марш-бросок в Берлин.

Я смотрел в окно иллюминатора, Москва наклонилась на бок и сделала мне ручкой.

Наступали новые и, возможно, лучшие времена, которые нам обещал ещё Остап Бендер.

Где-то далеко остались Сокольники, Войченко, московский “Спартак” и вся жизнь в Советском Союзе.