Текст книги "Доктор Данилов на кафедре"

Автор книги: Андрей Шляхов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава восьмая
Эксперт Данилов

– Владимир Александрович, мне тут из департамента прислали, – заведующий кафедрой протянул через стол толстенный коричневый конверт большого формата. – Обработайте, пожалуйста…

Предстояло дать заключение по трем случаям летальных исходов, в которых обвинялись врачи анестезиологи-реаниматологи. В каждом случае в прокуратуру поступили заявления от родственников умерших и были заведены уголовные дела.

«Богато!» – почему-то на почти украинском подумал Данилов, не иначе как сказалось вчерашнее блуждание по украинским сайтам в поисках более-менее приемлемого варианта летнего морского отдыха. Нужно было так, чтобы не очень далеко, не слишком многолюдно и можно было бы доехать на поезде.

Первый случай произошел в восьмой клинической больнице ОАО «Российские железные дороги», в обиходе называвшейся «восьмой дорожной». Анестезиолог Карасеевский обвинялся в причинении смерти по неосторожности вследствие ненадлежащего исполнения своих профессиональных обязанностей. Вторая по распространенности в медицинском мире статья – после получения взятки.

И случай-то был не очень сложный – удаляли липому [30]30
  Липома(от греч.lipos – жир + oma – опухоль) – доброкачественная опухоль из жировой ткани.


[Закрыть]на шее, которая была крупной (десять с половиной сантиметров в диаметре). Операция шла под наркозом, а не под местным обезболиванием. Располагалась липома в месте прохождения крупных сосудов, что грозит хирургу кое-какими неприятными осложнениями. Лучше уж сразу иметь пациента подключенным к аппарату искусственной вентиляции легких и с катетером, обеспечивающим моментальный и удобный доступ в кровеносное русло, чем экстренно подключать и катетеризировать его в середине операции, когда из случайно раненого сосуда фонтаном брызжет кровь. Сосуды чаще травмируются не от того, что у хирурга с перепоя дрожат руки (хотя случается и такое), а от нестандартного расположения сосудов. У всех так, а у этого – по-другому, что не всегда возможно увидеть в операционной ране.

Карасеевский, анестезиолог с пятнадцатилетним стажем, допустил чисто студенческую ошибку: установил эндотрахеальную трубку, через которую проводится искусственная вентиляция легких, не в трахею, а в пищевод. Причем – со второй попытки, стало быть, имелись какие-то технические сложности. У некоторых людей анатомическое строение такое, что трубку приходится вставлять практически вслепую. Есть, конечно, и те, у которых видно все. Шикарный обзор некоторые врачи называют «как на вскрытом трупе».

Кстати, иногда случается и обратное: желудочный зонд при промывании желудка попадает не в желудок, а в трахею. Когда надо в трахею, при помощи ларингоскопа [31]31
  Ларингоскоп– медицинский прибор, применяемый для обследования гортани и проведения различных клинических манипуляций. Состоит из рукоятки и присоединяющихся к ней сменных клинков с лампами, которые имеют разные размеры.


[Закрыть]не зайдешь, а когда не требуется – попадешь вслепую.

Если, не разобравшись, где стоит зонд, присоединить к нему воронку и начать бодро лить в нее воду, то можно преспокойно утопить пациента. Во избежание фатальной ошибки рекомендуется после установки зонда подвести его свободный конец к уху и прислушаться. Если слышно дыхание пациента, значит, зонд надо переустановить правильно. Также контролируется и правильность установки эндотрахеальной трубки.

Странно, что опытный врач не заметил, что атинтубировал пищевод.

Впрочем, любой из читателей, скорее всего, может с ходу, не задумываясь, вспомнить нескольких горе-специалистов, ничего толком не умеющих, но кичащихся своим великим стажем. Это дело хорошее, но все зависит от того, как накапливать опыт и его осмысливать. Кому-то стаж дает опыт и знания, другим – только амбиции. Можно проездить пятнадцать лет на «Скорой» или, например, простоять столько же у операционного стола, но остаться дураком. Бывает. Как говорится, можно всю жизнь есть картошку, но так и не стать ботаником.

Карасеевский не встревожился даже тогда, когда в ходе операции у пациента резко упало артериальное давление и появились несомненные признаки гипоксии: [32]32
  Гипоксия– недостаток кислорода, кислородное голодание.


[Закрыть]кожные покровы стали бледно-синюшными и влажными, а дыхание – неровным. Хирург, производивший операцию, написал, что когда он выразил беспокойство по поводу состояния пациента (хороший хирург не только режет и зашивает, но и за состоянием пациента следит по мере возможностей), анестезиолог Карасеевский заверил его, что все в порядке, и разрешил продолжать операцию. Оставалось в общем-то не так уж и много: опухоль освободили от связей с окружающими ее тканями, оставалось вырезать, осмотреть рану и послойно ее ушить.

«Еще немного, еще чуть-чуть…» – поется в известной песне. Пациент не стал ждать окончания операции – выдал остановку сердечной деятельности. Начались реанимационные мероприятия. На помощь прибежал заведующий отделением анестезиологии, который и обнаружил, что эндотрахеальная трубка находится в пищеводе. Пациента удалось завести, сердце начало биться, но самостоятельное дыхание не возобновилось. Из комы, вызванной развившимся на фоне гипоксии отеком мозга, он так и не вышел, умер на седьмой день в реанимации.

Прямая причинно-следственная связь между неправильной интубацией и смертью пациента сомнений не вызывала. Данилов отложил в сторонку бумаги и постарался представить себя на месте Карасеевского, но так и не смог. Ладно, установил трубку в пищевод, ясно, что не нарочно. Но не проконтролировать местонахождение трубки, не обращать внимания на состояние пациента… Впрочем, удивляться особо не стоило, ведь далеко не каждый врач-анестезиолог выстаивает возле пациента всю операцию с начала и до конца, как положено. Некоторые сразу же после отмашки: «Можно начинать!» – спихивают наблюдение на медсестер-анестезистов, а сами покидают операционную, уповая на то, что все пройдет нормально, а если что не так, то их позовут. Иные дают наркоз в состоянии подпития. Кое-где царят ошеломляюще либеральные правила, позволяющие добавлять или поддерживать градус прямо во время операции. Все свои, нечего стесняться.

Объяснения самого Карасеевского были не совсем убедительны. Детский лепет. Он считал, что все шло, как надо, и вдруг – остановка сердца. Затем Карасеевский перечислял различные причины, могущие вызвать остановку сердца, усердно напирая на то, что все происходящее есть не что иное, как случайное совпадение и злосчастное стечение обстоятельств.

«Или пьян был, или просто клинический идиот», – подумал Данилов. Первое представлялось более вероятным. Идиотизм идиотизмом, но чтобы так… Данилов оборвал попытки реконструировать произошедшее в деталях, потому что при желании надумать можно все, что угодно, и перешел к следующему случаю.

Случай оказался редким. При выполнении интубации трахеи анестезиолог-реаниматолог шестьдесят пятой городской больницы по неосторожности разорвал эндотрахеальной трубкой заднюю стенку трахеи в средней и нижней третях у семидесятилетней онкобольной, которой предстояла операция по поводу кишечной непроходимости. Данилов всего однажды слышал о подобном, когда работал в роддоме. Кто-то из коллег рассказывал, причем дело было не в Москве, а где-то в Саратове или в Самаре. Сейчас уже и не вспомнить, да и незачем.

Риск разрыва трахеи возрастает при использовании жестких проводников для трубки без страховочного ограничителя, но в данном случае проводник не использовался.

Главные предрасполагающие к разрыву факторы – чрезмерные усилия при проведении трубки и возраст. Трахея с возрастом истончается, теряя эластичность. Не рассчитал, приложил большее усилие, чем следовало, и получил разрыв. Шок, резкое снижение артериального давления, летальный исход. С одной стороны, врач виноват на все сто процентов. Должен был предусмотреть возможность разрыва, исходя из возраста пациентки, и действовать соответствующим образом. Но с другой стороны, это может случиться с каждым, особенно если начала сказываться усталость. Данилов перелистал ксерокопию истории болезни. Нет, усталость здесь ни при чем: время интубации – девять часов двадцать минут. Хотя, может, доктор с одной работы сразу на другую ездил, как это сейчас принято.

Далеко не каждый разрыв трахеи заканчивается шоком и смертью. Тут уж точно не повезло. В силу возраста и болезни организм пациентки ослаб, и дело закончилось так, хотя могло и лучше. Даже в таком возрасте, даже при тяжелом общем заболевании. Что наша жизнь? Игра случая. Этого врача Данилов обвинить бы не смог. Да, конечно, разрыв имел место, но тем не менее это скорее роковая случайность, нежели что-то иное, хотя и классифицируется так же, как предыдущий случай – причинение тяжкого вреда здоровью по неосторожности, совершенное вследствие ненадлежащего исполнения лицом своих профессиональных обязанностей.

Случаи разные, а обоим врачам, и Карасеевскому, и Обугову, который трахею трубкой проткнул, суд может назначить одинаковое наказание, не слишком вникая в нюансы. Олег Тарасович, скорее всего, расставит факты по полочкам для наглядности. Иначе зачем вообще заключения писать? Какой смысл? Формальность соблюсти?

Еще один случай причинения смерти по неосторожности вследствие ненадлежащего исполнения своих профессиональных обязанностей. В частной клинике «Гиппократ и компания» (кто их только придумывает – такие названия?) врач анестезиолог-реаниматолог Грунец угробил (слово из жалобы, копия которой прилагалась) тридцатилетнюю москвичку, которая проходила обследование по поводу бесплодия.

В ходе обследования была назначена диагностическая лапароскопия – очень удобный хирургический метод. Операции на внутренних органах и их осмотр проводят не через большие разрезы, а через маленькие отверстия, диаметром не больше полутора сантиметров. В отверстие вводится лапароскоп – телескопическая трубка с системой линз, оснащенная источником света и соединенная с видеокамерой. Для создания свободного оперативного пространства (органы внутри нас находятся довольно плотно) брюшная полость наполняется газом, чаще всего углекислым, недорогим и безвредным, или сжатым воздухом. Живот при этом раздувается подобно воздушному шару. Разумеется, газ, подающийся в брюшную полость, должен быть стерильным.

Лапароскопию проводили два врача-гинеколога. Анестезиолог-реаниматолог Грунец «обеспечивал» операцию. Присутствовали две медсестры – операционная и анестезист, как и полагается.

Проблемы начались с избыточной подачи газа в брюшную полость пациентки и созданием там опасно высокого давления. Как становилось ясным из объяснительных, написанных врачами-гинекологами, датчик на аппарате, регистрирующий внутрибрюшное давление, вышел из строя четыре месяца назад. Его по неясным причинам не чинили: то ли денег не было у клиники, то ли самого датчика в сервис-центре, но аппаратом пользоваться продолжали. Все, во что вложены деньги, простаивать не имеет права – одна из аксиом капитализма.

Странно, что врачи шли на риск, работая на заведомо неисправном аппарате. Им же отвечать в первую очередь, если что случится, как сейчас. Данилов считал, что страх потерять работу или какие-то другие соображения не могут служить оправданием подобного конформизма. Во-первых, врач не должен забывать, что уступки подобного рода могут сказаться на чьем-то здоровье, а то и на самой жизни. Во-вторых, любой профессионал немыслим без самоуважения, а тот, кто себя уважает, делать такие серьезные вещи не станет. В-третьих, разве сошелся свет клином на этой клинике с дурацким названием? Если заставляют работать на неисправной аппаратуре, плюнь и уйди в другое место. Разве мало в Москве частных клиник? Или во всех какие-то проблемы с оборудованием? Неужели? Вряд ли…

Высокое давление в брюшной полости поджало диафрагму, отделяющую брюшную полость от грудной клетки. Сердце отреагировало остановкой. Реанимация оказалась неэффективной.

В объяснительных, написанных гинекологами, факт создания чрезмерного давления в брюшной полости выглядел невинной ошибкой, но анестезиолога оба они «топили» знатно, явно сообща. Оставалось впечатление, что писал бумаги один человек, но двумя совершенно разными почерками.

Во-первых, в вину анестезиологу-реаниматологу Грунцу ставился неадекватный наркоз с занижением дозировок и с неправильным выбором средств. Недостаточно обезболенная пациентка испытала сильнейшую боль, наступил шок, остановилось сердце. И при недостаточном обезболивании шок наступил бы даже в том случае, если лапароскопия проводилась бы без нарушений, так что создание избыточного давления в брюшной полости можно вообще не принимать во внимание.

– Ловко! – сказал вслух Данилов. – Взяли и вывернули все наизнанку. Не виноватые мы, это все он, злобный буратино… Вот сволочи!

Увы, Данилов насмотрелся на то, как врачи наговаривают друг на друга, желая уйти от ответственности. Но не привык. Да и возможно ли привыкнуть к подобному? Еще, чего доброго, сам таким станешь.

Во-вторых, аппарат искусственной вентиляции легких тоже оказался не без дефекта: на всех режимах давал один и тот же поток газа. Гинекологи не забыли написать и об этом.

В-третьих, оба врача отметили, что во время операции врачом анестезиологом-реаниматологом Грунцом не производился контроль состояния сердечно-сосудистой системы пациентки. Пульса тот якобы не щупал, давления не измерял, к монитору пациентку не подключал. Только не написали, чем он тогда занимался. Анекдоты травил или медсестру-анестезиста по коленке гладил?

А еще Грунец недостаточно оперативно реагировал на изменение состояния пациентки, оказывал реанимационное пособие в неполном объеме и с дефектами… Операционная медсестра вызвала в клинику «Скорую медицинскую помощь». Это правильно, ведь в небольшой частной клинике не было своего реанимационного отделения. Так и надо было сделать. Однако гинекологи писали, что «Скорая» была вызвана исключительно «ввиду некомпетентности врача анестезиолога-реаниматолога Грунца Ю. Я.».

Частная клиника явно намеревалась отделаться малой кровью: выбрать крайнего, навесить на него всех собак и уволить. А дальше пусть сам отдувается по судам: «Гиппократ с компанией» тут ни при чем. Иначе начнутся вопросы к клинике, пойдут проверки, нароют компромат…

Да что там искать, когда большинство клиник не имеют всех полагающихся по закону лицензий? Первая же проверка обнаружит, что «Гиппократ с компанией» не имеют или лицензии на осуществление стационарной медицинской помощи, или лицензии на осуществление специализированной медицинской помощи по акушерству и гинекологии, или эндоскопической лицензии… Много их, лицензий, хороших и нужных, и пока последней по списку обзаведешься, пора первую обновлять. Обычно небольшие частные клиники ограничиваются получением лицензии на осуществление амбулаторно-поликлинической медицинской помощи населению. А если у клиники вдруг не окажется лицензии на хранение и использование наркотических и сильнодействующих средств, то тут уж полные кранты. Как клинике, так и руководству. Госнарконкотроль [33]33
  Госнаркоконтроль– сокращенное название Федеральной службы Российской Федерации по контролю за оборотом наркотиков.


[Закрыть]гарантирует серьезные проблемы, которые далеко не всегда удается решить полюбовно.

История болезни в клинике «Гиппократ и компания» называлась медицинской картой пациента и велась далеко не столь обстоятельно, как это принято в государственных учреждениях. Ни одного обоснования назначения. Данилов пролистал копию карты заново, перечитал кое-какие места, но так и не понял, с какой целью пациентке делалась диагностическая лапароскопия.

Объяснительную, написанную анестезиологом, можно было свести к фразе: «Все делалось по правилам, как положено, но спасти пациентку не удалось».

Патовая ситуация. Можно, конечно, уцепиться за то, что против одного свидетельствуют двое, но интерес-то у них один и тот же. Почему-то не было объяснительных от операционной медсестры и медсестры-анестезиста, хотя по логике вещей они должны были быть.

Пришла Колосова и сразу же принялась внимательно рассматривать свое лицо в зеркале, висевшим над умывальником.

– Материал подбираете? – не прекращая процесса, поинтересовалась она.

– Какой? – не врубился Данилов.

– Для диссера, ясное дело! Какой у нас еще можно подбирать материал?

– Шеф поручил обработать истории, по которым он должен дать заключение, – объяснил Данилов. – Вот и сижу, изучаю. Сейчас буду резюме по каждому случаю писать.

– Что? – Колосова вздохнула, видимо, результат осмотра ее не удовлетворил, села за свой стол и включила компьютер. – Какое такое резюме?

– Ну, нечто вроде краткого изложения обстоятельств с выводами.

– Зачем?

– Мне дали документы, сказали: «Обработайте». Я так понимаю, что…

– А образец он вам не дал? Что-нибудь из старого?

– Нет.

– Забыл, значит. Сейчас комп загрузится, скину пару файлов с заключениями. Напишете по образу и подобию и дадите Тарасычу на подпись.

– Я должен писать заключения? – удивился Данилов. – Вы уверены?

– Уверена, уверена! – Колосова начала щелкать мышкой. – Кому поручили, тот и должен. Да вы не волнуйтесь, это не больно и не страшно.

– Я не переживаю, но мне казалось, что заключения дает тот, кто…

– Знаете, что надо делать, когда кажется? – перебила Колосова. – Пора бы уже освоить наш кафедральный сленг. Обработайте на языке шефа и профессора Замятина означает: «Сделайте, что надо, и дайте мне на подпись».

– Разве? – Данилов подумал, что Колосова решила его разыграть.

– Зачем мне обманывать? – в свою очередь удивилась Колосова. – Мы же не в детском саду.

– Такое ответственное дело…

– Вы же ответственный человек, вам и поручили, – Колосова ободряюще улыбнулась. – Если будут технические вопросы, обращайтесь ко мне, если возникнут какие-то сомнения, обсудите с Раисой Ефимовной, она у нас главный консультант по заключениям.

– Но я раньше никогда не занимался ничем подобным, – стоял на своем Данилов. – Может, лучше я подготовлю развернутые справки по каждому случаю и попрошу Раису Ефимовну написать заключения?

– Ни в коем случае! – затрясла головой Колосова. – И не пробуйте, боком выйдет! Это будет расценено, как попытка спихнуть поручение шефа Ефимовне. Одно дело – совет, другое дело – самой готовить заключения. Улавливаете разницу?

– Да, но все же…

– Спихивать порученное можно только сверху вниз. Мы как старшие лаборанты можем грузить аспирантов и ординаторов, но никак не доцентов. Это вопиющее нарушение субординации. Ефимовна пошлет вас куда подальше и будет совершенно права. Если бы шеф счел нужным, то поручил бы ей.

– Ладно, я попробую, – совершенно без энтузиазма сказал Данилов. – Если смогу…

– Ну что там может не получиться? Прочли да написали свое мнение.

– Я не совсем уверен, Екатерина Михайловна, что мое мнение совпадет с представлениями заведующего кафедрой.

– Тогда он вернет вам заключения на доработку, и всего-то. Или вы думаете, что шеф будет подписывать, не глядя и не читая? В первый раз – не будет, да и во второй тоже. Он сначала должен убедиться, что вы мыслите в правильном направлении.

– Так это что – экзамен?

– В некотором роде – да. И небольшая проверка на вшивость. Шеф не любит очень рьяных… Золотая середина – его эталон.

Данилов кивнул.

– Бывают, конечно, случаи, когда к делу примешиваются какие-то личные мотивы, – Колосова сделала неопределенный жест рукой, словно давая понять, что они загадочны и непредсказуемы, – но нас с вами это не касается. Если Тарасычу нужно втоптать кого-то в грязь, это поручается Кулешову. Его профиль. Должна сказать, что он умеет. Так по стенке размажет, что соскребать нечего будет! И очень аргументированно, комар носа не подточит. Фокусник, одним словом. Помяните мое слово – он когда-нибудь и самого Тарасыча уделает. Вот докторскую защитит, поддержкой чьей-нибудь заручится, если еще не успел, и уделает. Долго ли умеючи!

– Да, – согласился Данилов. – А если картина не совсем ясна, то что – так и писать?

– Запомните волшебную фразу, – улыбнулась Колосова. – «На основании представленных сведений сделать выводы представляется невозможным». И лепите ее, куда сочтете нужным. А насчет ответственности сильно не заморачивайтесь, не то ночами спать плохо станете. Если вдуматься, то ничего заключения не меняют. Просто департамент подстраховывается, играя в объективность.

– А если дело дойдет до суда?

– Тогда он назначит экспертизу, и делать ее будут совсем другие люди. Вряд ли они хотя бы прочтут то, что вы написали. Шеф не сказал, когда вы должны подготовить заключения?

– Нет.

– Тогда не торопитесь, раньше чем через два-три дня он про них не вспомнит, а тут реально дела на полтора часа…

Данилов решил, что напишет заключения завтра. Утро вечера мудренее, и все такое. Придя домой, он первым делом поинтересовался, не звонил ли кто-нибудь из «настоящих любимых», затем рассказал Елене о столь неожиданном расширении своих полномочий.

– Это хорошо! – неожиданно одобрила Елена. – Будешь привыкать работать с документами и принимать административные решения. А там, глядишь, и главным врачом в вашей семьдесят седьмой станешь.

– Да никогда в жизни! – Данилов притворился испуганным. – Ты только представь меня в данной роли. С моим-то скверным характером! Я же за два дня всех разгоню-поувольняю. Придется потом больницу закрывать…

– Данилов, – Елена взяла мужа за руку и пытливо посмотрела ему в глаза. – А если начистоту? Самую правдивую правду? Я никому не скажу, даже под пытками. Мне просто любопытно: ну неужели тебе никогда не хотелось руководить? Хотя бы отделением? Принимать решения, ставить задачи подчиненным, добиваться их выполнения? Это же так здорово – принимать решения самому!

– Я и так всю жизнь только и делаю, что принимаю их, – улыбнулся Данилов. – Как и чем лечить, надо ли это делать? Как жить, что съесть или выпить? Иногда я просто устаю принимать решения.

– Ты шутишь, – упрекнула Елена, – а я, между прочим, серьезно спросила. Все мы ежедневно по сто раз принимаем решения, но я имела в виду административную работу, руководство людьми. Да что тебе объяснять – ты же все прекрасно понял, только придуриваешься!

Разговаривали они на кухне, в помещении, наиболее удаленном от спальни, превратившейся в детскую. В сердцах Елена немного повысила голос, и Мария Владимировна не замедлила откликнуться пронзительным плачем!

– Разбудили! – всполошилась Елена и побежала на зов, оставив Данилова в покое.

Он мысленно поблагодарил дочь за избавление от неприятностей, к которым могло бы привести дальнейшее развитие темы. В какой-то момент не сдержишься и начнешь обобщать, а Елене как заместителю главного врача станции «Скорой помощи» и директору объединения из нескольких подстанций, это, разумеется, придется не по душе. Начнутся упреки, включится ненужная ирония, он ей слово, она ему два… плавали, знаем. Елене почему-то, несмотря на все объяснения и заверения Данилова, продолжало казаться, что в глубине души (в самой-самой потаенной) он тайно лелеет мечту о карьере. Якобы всем мужчинам, как прирожденным победителям и завоевателям, свойственна такая мечта, и если кто-то отрицает ее наличие, делает так из скромности или просто не верит в себя, в свою способность добиться заветного и желаемого.

Елена не упрекала, она просто хотела помочь Данилову реализоваться как можно полнее, только представления о ней были у нее своеобразными, списанными с себя. Данилова это немного коробило и сильно удивляло: как можно прожить с человеком несколько лет и до такой степени не понимать его? Причем когда-то Елена соглашалась с ним – да, мол, не всем дано руководить, надо иметь к этому процессу склонность, но в последнее время уже не раз выражала удивление по поводу отсутствия у Данилова карьерных амбиций.

«Может, она решила, что с больной ногой, кроме как руководить, больше делать нечего? – подумал Данилов, пытаясь докопаться до корней. – И таким образом подталкивает меня к этой мысли? Что-то очень грубо, на нее это не похоже. Или это такая специфическая реакция на оставление работы? Типа компенсаторной? Сама пока не могу руководить, так хоть других замотивирую?»

Размышлять можно было долго, но не очень-то хотелось. А то как-то глупо получается: реагировать на прекращение нежелательного разговора мыслями на ту же тему. Свернулась тема, и ладно, нечего продолжать.

Мысли переключились на заключения. С первым случаем все было ясно, со вторым тоже, а вот третий определенно ставил в тупик. Медицинская карта мало о чем говорила, объяснительные противоречили друг другу. Поразмышляв несколько минут, Данилов согласился с тем, что лучшим ответом в этом случае будет неопределенный. Как там сказала Колосова? «На основании представленных сведений сделать выводы представляется невозможным»? Подходит…

– Вот так и становятся бюрократами, Вольдемар! – сказал себе Данилов. – Преисполняются важности, заводят визитные карточки, на которых золотыми буквами пишут должности и фамилии… Например, «эксперт высшей категории Данилов».

Он не знал, есть ли у экспертов категории, но так звучало лучше.

Вдруг отчаянно, до ломоты в руках, захотелось поиграть на скрипке. Увы, желание пришлось перебороть, чтобы не заводить начавшую успокаиваться Марию Владимировну. Первый же опыт приобщения юной дочери к классической музыке закончился печально: услышав Брамса в отцовском исполнении, Мария Владимировна раскричалась так грозно, что музицирование пришлось срочно прекратить. А еще говорят, что классическая музыка успокаивает. Пока опытным путем удалось установить, что это лишь саксофон. Заунывное соло, без каких-либо выкрутасов.