Текст книги "Черный крест. 13 страшных медицинских историй"
Автор книги: Андрей Шляхов
Жанр:
Современная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
– Полное говно твой индиадикамин, дорогой Пракаш. Уже имеем на руках шесть смертей...
Пракаш долго разорялся насчет того, что своему индиадикамину он верит больше, чем своей жене, клялся всеми индийскими богами вместе и каждым в отдельности, что препарат разработан маститым европейским ученым, а не каким-нибудь «трахальщиком коз из Манипура», и под конец пообещал срочно организовать доставку новой партии. Заикнулся было о том, что внеочередные транспортные и таможенные расходы следует отнести за счет российской стороны, но сразу же получил щелчок по носу.
– Это твои проблемы, тебе их и решать! – твердо сказал Владимир Михайлович.
Пракаш повыл немного на родном языке – то ли клялся, то ли молился – и пообещал, что через пять дней новая партия индиадикамина поступит в распоряжение исследователей.
– Что делать с той партией, что у нас? – для порядка поинтересовался Владимир Михайлович и услышал то, что ожидал:
– Можете ее выбросить. О, Шива, какие расходы!
И снова длинная тирада на хинди...
Новая партия оказалась не лучше и не хуже старой – пациенты продолжали выдавать угрожающие жизни аритмии. Не помогало ни увеличение дозировок, ни их снижение. Увеличивали, думая о том, что в малых дозах препарат не столь эффективен, а уменьшали, чтобы понять – а не излишек ли индиадикамина вызывает аритмии.
Спустя полтора месяца Владимир Михайлович уже имел достаточно данных для того, чтобы делать веские выводы. Реальный процент смертности среди принимавших индиадикамин был поистине огромным – двадцать три с половиной.
Пора было прекращать исследования (сколько, в конце концов, можно гробить ни в чем ни повинных людей?) и далее вести их исключительно на бумаге. Угроз Пракаша уже можно было не бояться. Двадцать три с половиной процента – это приговор препарату. Окончательный, не подлежащий обжалованию. Ну, пусть более длинное исследование уточнит цифру, но кому какая разница – двадцать две целых девять десятых процента или двадцать четыре ровно? Суть-то уже ясна. Да и отсроченные-отдаленные последствия приема никому уже не нужны. Можно, конечно, что-то там придумать или же умозрительно вывести какие-то цифры, все равно при столь высокой смертности никто не будет брать их в расчет.
Разумеется, дело касалось «неофициальной» части итогов. Согласно официальной части все было типтоп – покойники своевременно «изымались» и картина вырисовывалась самая что ни на есть заманчивая. Иначе нельзя – никто в здравом уме не кусает руку, которая его кормит.
Аркадий Рудольфович конечно же согласился с предложением Владимира Михайловича, только предупредил:
– Побольше показного рвения, Володя, и поменьше досужей болтовни. Никто не должен знать больше того, что ему полагается знать. В Европу Пракаш, ясное дело, не сунется, но вот к нам свою «панацею» запросто может пристроить.
– Навряд ли... – усомнился Владимир Михайлович.
– Вспомни таргадол и ответь мне, чем он лучше индиадикамина.
– Все равно не могу поверить!
– Давай пари! – предложил охочий до споров заведующий кафедрой. – Если в течение двух лет, начиная с сегодняшнего дня, Пракашевский индиадикамин появится у нас в аптеках, то это означает, что я выиграл. Если нет – то выиграл ты.
– Принимаю, – немного подумав, кивнул Владимир Михайлович.
– Если я выиграю, то получаю твой федоровский [12]12
Федоров Герман Васильевич (1886–1976) – русский художник.
[Закрыть]пейзаж. А в случае проигрыша отдам тебе ну... хотя бы...
– Твой хевсурский кинжал.
– Ишь чего захотел! Этот кинжал сейчас минимум на пятнадцать тонн зелени тянет. Восемнадцатый век, чуть ли не килограмм серебра!
– Пейзаж стоит больше, – возразил Владимир Михайлович. – Так что можешь приложить к кинжалу какую-нибудь из твоих подделок под Шагала.
– У меня подлинники! – надулся Аркадий Рудольфович.
– Аркадий, не говори красиво. – Владимир Михайлович умоляюще сложил руки на груди и, почувствовав, как на спине натягивается халат, пообещал себе есть поменьше. – Твой так называемый Шагал стоит дешевле рам, в которые он вставлен.
– Можно подумать, что ты не видел сертификатов!
– Можно подумать, что я не знаю, как они добываются. Ладно, чего спорить по пустякам – давай пейзаж против кинжала.
Ударили по рукам по всем правилам, пригласив на разбивку рук секретаря Викторию.
– Жаль, ждать придется долго, – вздохнул заведующий кафедрой, – но ничего, зато подберу самое подходящее место для твоего Федорова.
– Лучше подумай о том, что ты повесишь на ковре вместо кинжала, – посоветовал Владимир Михайлович. – Впрочем, я подарю тебе какую-нибудь бутафорию, под стать твоему Шагалу...
Через пять месяцев Пракаш получил результаты клинического исследования своего индиадикамина, как официальные, так и неофициальные. Поблагодарил, сообщил, что на днях переведет остаток денег, а где-то через месяц приедет в Москву и лично произведет окончательный расчет «легкими деньгами» (так он называл черный нал). В это раз Пракаш собирался приехать надолго, не меньше чем на месяц. Узнав об этом, Владимир Михайлович впервые подумал о том, что он может лишиться картины, но быстро убедил себя в том, что надежды Пракаша несбыточны. Посуетится, побегает, потратится, выпустит пар да и уедет ни с чем в свой Бомбей-Мумбай...
При осторожных расспросах относительно планов Пракаш расплывался в улыбке и заявлял:
– Надоела эта влажная жара, хочу немного пожить в другом климате.
Ага, так Владимир Михайлович ему и поверил!
В этот приезд индийский друг вел себя на удивление тихо, звонками не надоедал, под ногами не мешался и вообще после того как расплатился, напомнил о себе всего один раз, пригласив Аркадия Рудольфовича и Владимира Михайловича на прощальный ужин. Ужин из сентиментальности был устроен в жуткой, по мнению Владимира Михайловича, дыре – в этнической индийской кафешке на территории общежития Университета дружбы народов.
– Только здесь можно получить настоящее впечатление о индийской кухне! – распинался Пракаш. – Это – настоящий кусочек Индии!
«Да ну тебя с твоими настоящими кусочками и настоящими впечатлениями», – кипел, не показывая вида, Владимир Михайлович, провожая взглядом дружную компанию тараканов, пересекающих зал из угла в угол. Есть, разумеется, почти ничего не ел, сослался на обострение панкреатита. Чтобы не выпадать из рамок легенды, пришлось воздерживаться и от выпивки, так что три часа тянулись словно годы. Заведующий кафедрой подобной брезгливости не проявлял – уплетал все, что подавали, запивал вискарем и выглядел очень довольным. Плебей, что с него взять! Такой же плебей, как и Пракаш, что бы он там ни заливал о своем происхождении из рода почтенных браминов.
* * *
Место, на котором висел пейзаж, написанный художником Федоровым, Владимир Михайлович намеренно оставил пустым, чтобы оно постоянно напоминало ему о собственной глупости. Картины, доставшейся по наследству от отца, большого знатока и любителя живописи, было искренне жаль. Как будто близкого родственника потерял. Жена, видя, как сильно Владимир Михайлович переживает потерю, от упреков воздерживалась, но и утешать не утешала – держала нейтралитет.
История пятая
Жизнь взаймы
Призрак:
Заместитель главного врача бубнила свое, а заведующий кардиологией Медянский – свое. У Медянского была единственная тема для разговоров – деньги. Сегодня эта тема звучала в минорном ключе. Очередная история черной людской неблагодарности.
– ...жмет мне руку и проникновенно так интересуется: «Вы, Михаил Ефимович, до скольки сегодня на работе? До пяти? Ну, я точно успею...» – и исчезает.
– Миша, если бы он с оперативниками приехал – тебе было бы лучше?
– Какие оперативники, Оль? – искренне удивился Медянский, – мне же его рекомендовали.
Ольга повернула голову и посмотрела на Медянского так, словно видела его впервые в жизни.
– Недавно был случай в Подольске. Там взяли с поличным заведующего отделением в поликлинике. Так он, чтобы облегчить свою участь, подставил два десятка знакомых врачей. Звонил, просил помочь хорошему человеку, хороший человек являлся с «заряженными» деньгами и при двух сотрудниках. А ты говоришь.
– Но мне рекомендовал его Кочергин.
– Алкаш он, твой Кочергин. С такими дело иметь – себя не уважать.
– Ольга Владиславовна, Михаил Ефимович, я вам не мешаю? – повысила голос замглавврача.
– Извините, Наталья Николаевна, – хором повинились нарушители спокойствия.
– Вы же заведующие, должны подавать пример...
Остаток часовой пятиминутки Ольга просидела молча, время от времени пощипывая одной рукой другую, чтобы не заснуть: легла спать в четвертом часу, проворочалась с боку на бок чуть ли не до шести, а в половине седьмого уже зазвенел будильник. И дернул же ее черт смотреть на ночь «Унесенные ветром»! Нет, надо же сегодня перебрать фильмотеку и выбросить оттуда к чертовой матери все эти сраные мелодрамы. Оставить комедии, не лирические, а самые что ни на есть безбашенные, исторические вроде «Королевы Марго», боевики, что со смыслом, ну, небольшую подборочку эротики. Мужики нынче нуждаются в дополнительной стимуляции, да и самой под настроение можно позырить. Все одно лучше, чем слезливая хрень о нелегкой женской судьбе...
Вот наконец прозвучало долгожданное «Всем спасибо», и народ потянулся, нет, не потянулся, а прямо-таки рванул к дверям. Взрослые люди, а ведут себя как школьники, вон, даже давку в дверях устроили.
Ольге вдруг захотелось засунуть в рот четыре пальца и оглушительным свистом подбодрить выходящих из конференц-зала. Руки уже было начали подниматься, но Ольга вернула их в карманы халата – ну вот еще, скажут: «Совсем у Морозовой крыша съехала. – И непременно добавят: – От одиночества».
Сама, если разобраться, виновата. Нечего было с первых дней гусей дразнить, строя из себя успешную, сильную, всю такую самодостаточную женщину. Можно было и поскромнее держаться, так проще, но вот же – захотелось выпендриться. А теперь и рада бы стать как все, но уже нельзя – надо держать марку, а то все решат, что она «сдулась» и начнутся злорадные пересуды. Нет, лучше пусть пересуды будут завистливыми. Так приятнее.
По дороге в свою реанимацию Ольга завернула к травматологам – надо было провести маленькую разъяснительную работу, пока те не разбежались по палатам и операционным.
– Доктора! – гаркнула она, переступая через порог ординаторской.
В ординаторской воцарилась тишина.
– Давайте научимся уважать друг друга и не лезть в чужие монастыри со своим уставом!
Тишина стала напряженной. Ольга заметила, как заведующий Арсен Каренович подмигнул кому-то из врачей.
– Еще одна делегация непрошеных советчиков, еще одно замечание типа «мы спасли, а реаниматологи угробили», еще одно науськивание родственников – и вы увидите, как я умею создавать проблемы!
– Оля, кофе со мной выпьешь? – предложил Кареныч, словно она пришла к нему детей крестить, а не выяснять отношения.
Остальные врачи молчали, словно воды в рот набрали, а проглотить забыли.
Ну что сделаешь с такими непрошибаемыми? Пришлось развернуться и уйти. Дверью хлопать не стала, невежливо хлопать дверью в ответ на предложение выпить кофе.
Но если душа требует праздника – праздник непременно будет. Пусть не в травматологии, а этажом ниже, в хирургии. Хирургам Ольге тоже было что сказать – они в последнее время взяли моду тихой сапой подзуживать родственников: «Попросите реанимацию не переводить вашего папу (маму, брата, тетю, племянницу, любовницу...) на выходные. Пусть до понедельника там полежит». Науськанные родственники скандалили и в реанимации, и в администрации. Главным их доводом было: «Нам доктор так сказал!» А в реанимации, что, не доктора работают? Или как ее саму обозвал хам Седых – «узколобый врач широкого профиля».
Нет, хирургов, конечно, понять можно – кому охота в субботнее или воскресное дежурство возиться с тяжелым больным? А ее кто поймет? Кто войдет в ее положение? У нее есть сроки, в выходные дни тоже делаются операции, а еще и «скорая» везет как заведенная... Куда класть больных?
Хирурги не обманули надежд – вступили в перепалку и были размазаны по стеночкам. Насладившись триумфом, Ольга поспешила к себе, прикидывая – не стоит ли сегодня, пущего воспитательного эффекта ради, устроить массовый перевод больных в хирургию? Часа этак в три, под самый конец рабочего дня. Пусть прочувствуют...
У самой двери своего отделения все же решила воздержаться – хватит с хирургов и словесной прочистки мозгов.
Возле кабинета уже переминалась с ноги на ногу Люба, недавно ставшая старшей сестрой и оттого слишком, не по уму, активная.
– Ну и что ты тут стоишь? – накинулась на нее Ольга. – Больше заняться нечем? Вот уж не поверю! Или ты из своей конуры не услышишь, как я пришла?
Последний вопрос был чисто риторическим. Только мертвые в отделении реанимации не слышали, что явилась Ольга Владиславовна. Но мертвые, кажется, вообще ничего не слышат.
– Я подписать... – запунцовела щеками и ушами Люба.
– Заходи!
Ольга толкнула дверь кабинета, которую запирала только перед уходом. Проще убирать свою сумку в сейф, чем по сто раз на дню отпирать и запирать дверь. Да и кодовый замок сейфа куда надежнее дверного.
Современный сейф, прекрасно умещающийся под столом, подарил благодарный пациент, буквально за ногу вытянутый Ольгой с того света. Да не просто подарил, а обеспечил доставку и установку.
– Кошельки пустыми дарить не принято, а сейфы и подавно, – многозначительно сказал он, передавая Ольге ключи.
В сейфе Ольга нашла две тысячи долларов. Эх, каждый день бы так... Или хотя бы каждую неделю.
Выговорив Любе за совершенно не подобающее старшей сестре панибратство с медсестрами («Ты им уже не девочка, а начальство»), Ольга услала ее готовить обход – проконтролировать наведение чистоты, смену грязных простыней и наволочек и «готовность» историй болезни (чтобы были написаны все дневники и вклеены все данные обследований). Некоторые врачи поначалу выступали против «культа историй болезни», но после первого же «геморроя с разбором» приходили повиниться и сказать спасибо. Ничто так не страхует врачебную задницу от болезненных процедур, как история болезни, написанная в виде шедевра. Да-да – именно шедевра, так, чтобы все читалось и ни к чему нельзя было придраться. Ох, сколько сил приходится тратить на то, чтобы научить взрослых людей с высшим медицинским образованием правильно и внятно обосновывать диагноз!
В отличие от других отделений обходы заведующих в реанимации проводятся ежедневно. До обхода Ольга просматривала ежедневник, освежая в уме все запланированное на сегодняшний день и внося требуемые поправки.
Больного Гасанова около полуночи подняли из отделения – уронил давление до нуля. Надо разобраться с дедом...
Согласно неписаным правилам больничного жаргона в реанимацию не переводили, а поднимали. Соответственно – из реанимации не переводили, а спускали. Так и напрашивалось сравнение с Израилем.
От Караваева, Гармаш и Величко пора избавляться. Они компенсировались настолько, что даже придуркиординаторы способны довести их до выписки...
Дойдя до букв ПГВ, взятых в два красных кружка и снабженных жирным восклицательным знаком, Ольга похолодела. Ой, дура она дура, совсем забыла про день рождения главного врача. Даже его непривычное отсутствие на утренней конференции (в день рождения так приятно позволить себе расслабиться прямо с утра!) не послужило ей напоминанием... Ну ладно, за цветами можно будет отправить Любу – до станции метро, окруженной аж тремя торговыми центрами, рукой подать. А что делать с подарком? Его возле больницы и у метро не купишь – надо куда-то ехать. А когда ехать? Блин, блин, блин!.. Вот уж блин так блин... Не совать же главному конвертик с деньгами.
Помянув недобрым словом проклятый склероз (детства толком не было, молодости тоже – училась и на двух работах пахала, а старость вот она, здрасьте. Как же все это несправедливо!), Ольга сняла трубку внутреннего телефона, антикварного, с диском вместо кнопок, и позвонила заведующему урологией Марку Самуиловичу.
– Маркуша, – заворковала она, услышав традиционное «Гольдман» (во всей больнице не было сотрудника, которому бы Марк Самуилович не «сообщил по секрету», что «Гольдман» переводится как «золотой человек»), – только ты можешь меня спасти...
– Договорились, сегодня я ночую у тебя! – ответил Гольдман.
К его шуточкам на темы эрекции и секса Ольга давно привыкла. Как говорится – с чем работаешь, о том и шутишь.
– Маркуша, у меня не вибратор сломался, – поддержала игру Ольга, – у меня беда. Настоящая...
– Тебе сделал предложение Кочергин?
Доктор Кочергин благодаря стойкой и нерушимой любви к зеленому змию скатился из кафедрального ассистента в дежуранта приемного отделения. Кочергина в больнице не любили – он не держал слова, скандалил по каждому пустяку и, как подозревали, не гнушался обчищать карманы доставленных в приемное больных.
– Я забыла про подарок главному.
– О как! И хочешь разжиться чем-то у меня?
– Да.
– Ладно... «Отард золотой» тебя устроит?
– Спрашиваешь... а пакетик красивенький к нему у тебя, наверное, тоже есть?
– Будет тебе и пакетик, – пообещал добрый волшебник и дал отбой, не сказав, что он хочет взамен – деньги или какую-нибудь услугу.
Тут же, словно дожидаясь своей очереди, зазвонил городской телефон.
– Здравствуйте, могу я попросить Ольгу Владиславовну?
– Я слушаю, Валерий Кириллович, здравствуйте, – ответила Ольга.
– У нас как всегда аврал, – сообщил собеседник. – Ищу хрень первого разряда. Сегодня-завтра – так хоть за двойную цену.
– Желаю успеха. – Ольга вернула трубку на ее место.
Валерий Кириллович, заведовавший одним из отделений Европейского центра трансплантации органов и тканей, расположенного в подмосковной Некрасовке, был ее давним деловым партнером. Да что там «партнером»! Настоящим благодетелем был Валерий Кириллович, дававший возможность совершенно спокойно, без шума и пыли, зарабатывать крупные суммы, причем – регулярно.
Сегодня (и завтра тоже) благодетелю, как следовало из «зашифрованного» разговора, позарез была нужна здоровая, годная для пересадки почка от донора с первой группой крови. Валерий Кириллович даже был готов заплатить за подходящий орган двойную цену – так его прижало.
«Если повезет, то вместо Гоа можно будет отправиться на Канары», – загадала Елена.
Отдых неизменно влетал Ольге в копеечку, потому что жила она именно на отдыхе, а все остальное время существовала. Зарабатывала на существование и все норовила отложить побольше на следующий праздник. Отдыхала неизменно по высшему классу, останавливаясь в пятизвездочных отелях и не отказывая себе (в рамках разумного) ни в чем. Короче говоря – оттягивалась на полную катушку, жалея лишь о том, что ни перед кем по возвращении нельзя похвалиться, как и где она отдыхала. Ольге хватало ума выдавать на работе стандартную версию «отдыхала в Хургаде» или «отдыхала в Крыму», чтобы не возбуждать ненужной зависти и не привлекать к себе лишнего внимания. Брат отца, работавший следователем, хорошенько поддав за столом, начинал рассказывать истории из своей практики. Добрая половина этих историй начиналась с того, что кто-то где-то однажды обратил на себя внимание чем-то этаким, необычным, и очень скоро оказался на скамье подсудимых.
Если врешь на работе, то приходится врать и подругам. Москва ведь, в сущности, не что иное, как большая деревня – сегодня в Ясенево что-то подруге скажешь, а завтра это уже и в Выхино и в Медведково знают.
Из каждой поездки Ольга, помимо прочих, привозила несколько «стандартных» фотографий – в море, в экскурсионном автобусе, возле какой-нибудь пальмы. Эти фотографии демонстрировались коллегам и подругам, а те, на которых были видны интерьеры отелей, ресторанов и вообще все, что давало возможность «делать выводы», она рассматривала в одиночестве.
То, что не проживалось и не тратилось на отдыхе, Ольга откладывала. На черный день, на покупку загородного дома (а вдруг когда-нибудь и наберется достаточная сумма?), и вообще... Она с детства была бережлива.
– Ольга Владиславовна, все готово, – доложила заглянувшая в кабинет Люба.
– Уже иду!
Так, главное сейчас создать повод для того, чтобы остаться на работе до завтрашнего дня, не вызывая ничьего удивления. Повод всегда был один и тот же – какойнибудь тяжелый больной, якобы беспокоясь о котором заведующая реанимацией все никак не могла уйти домой.
Стандартная в общем-то практика. Реалии таковы, что заведующий отделением отвечает, за все, что в его отделении происходит, и, соответственно, получает за все, что там происходит. Поэтому нет ничего удивительного в том, что сознательные заведующие, дорожащие не только своей должностью, но и своей профессиональной репутацией, склонны задерживаться на работе сверх положенного времени.
«Сегодня-завтра» означало «до завтрашнего вечера». Эх, только бы повезло, послало бы провидение подходящего донора или хотя бы кандидата в доноры...
Не каждый потенциальный покойник может стать донором. Существует довольно много отводов, касающихся не только наличия инфекционных заболеваний, но и множества других факторов. Ольге был нужен поступивший живым, но в целом совершенно бесперспективный пациент или пациентка, с целыми почками и без ВИЧинфекции, сифилиса и вирусного гепатита. Не так уж и много, но не так уж и мало... Последний подходящий «кадр» был около трех недель назад. Ольга поставляла Валерию Кирилловичу органы не только в срочном, но и в плановом порядке. Какие-то месяца выходили «хлебными», какие-то «сухими», но все упиралось в проблемы с предложением, потому что спрос был всегда.
Сразу на выходе из кабинета Ольгу перехватили сыновья Гасанова, один из которых был замечательно носат, а другой неимоверно толст.
«На ловца и зверь бежит», – подумала Ольга.
– Понимаю, что вы хотите от меня услышать, но пока ничего вам сказать не могу.
– Ми падаждем, кагда абход кончиться, – сказал носатый.
– Я вам и тогда ничего не скажу. – Ольга покачала головой и развела руками. – Должны прийти результаты обследований, назначены консультации. Только к концу дня я смогу что-то вам сообщить. Но не забывайте, что вашему папе сделали операцию и что ему восемьдесят шесть лет.
– Мы понимаем, Ольга Вячеславовна. – В отличие от брата толстый говорил по-русски чисто, без малейшей примеси акцента, должно быть давно уже жил в Москве. – Но мы вас просим...
Его волосатая короткопалая рука проворно скользнула во внутренний карман пиджака.
– Потом, все потом, – тихо сказала Ольга, и рука тотчас же покинула карман. – Давайте подождем. Не исключено, что я останусь сегодня дежурить, чтобы приглядеть за вашим папой...
– Ах! – Братья дружно возвели глаза к потолку.
– Но обещать и обнадеживать не стану, – закончила Ольга. – Готовьтесь к худшему, но надейтесь на лучшее. Извините, мне пора...
Фразу «Готовьтесь к худшему, но надейтесь на лучшее» любил повторять один из институтских преподавателей, Ольга уже и не помнила – кто именно.
– Наша благодарность будет безграничной, – не очень громко, но так, чтобы было слышно, сказал ей в спину старший сын Гасанова.
Ольга прекрасно понимала, что насчет безграничности джигит сильно преувеличивает, но интуиция подсказывала ей, что если Гасанов пойдет на поправку, то она станет как минимум на пятьсот баксов богаче. Тоже неплохое подспорье для одинокой женщины, которой не на кого надеяться, кроме самой себя. К тому же всегда интересно решать диагностические задачи.
Обход прошел спокойно. Ни одного крайне тяжелого, четверо подлежащих переводу, ни единой жалобы персонала на больных и, небывалое дело, ни единой жалобы от больных. Удивительно!
Дед Гасанов тоже порадовал – лежал, сверкал глазами, внятно отвечал на вопросы, держал давление и (ох уж эта неистребимая южная мужественность!) косил глазами на круглые и не очень попы шнырявших мимо него медсестер – как самый тяжелый и непонятный Гасанов лежал возле входа в зал, прямо напротив поста. Вставать, правда, не вставал – при попытке сесть в постели сразу же заваливался набок.
– Коля, позвони в отделение и поинтересуйся, не лежали ли в одной палате с ним гипертоники? – шепнула Ольга доктору Башилову, толковому, правда, слегка тормознутому, но зато никогда не паникующему.
– Думаешь? – понял ход ее мыслей Башилов.
– Подозреваю.
Если больной ни с того ни с сего «роняет» давление, то не следует упускать из внимания и такую возможность, как ошибка медсестры при раздаче лекарств. В хирургическом отделении, где деду Гасанову вырезали желчный пузырь, медсестры прежде всего отличались внешними, а не умственным данными. Заведующий отделением любил «снять усталость», запершись в кабинете с кем-нибудь из персонала, оттого и персонал набирал соответствующий – смазливый и уступчивый.
Ольга уже отдавала распоряжения сестрам возле поста, когда из ординаторской вернулся Башилов. В ответ на ее вопрошающий взгляд он молча кивнул, лежали, мол, гипертоники в одной палате с нашим дедушкой.
– Будем иметь это в виду, а пока что исключаем все возможные причины коллапса, – сказала Ольга. – И до завтра как минимум держим у себя. Не исключено, что я сегодня задержусь и займусь им сама. Когда придет невропатолог, разыщи меня, пожалуйста.
– Хорошо.
– Бери «переводные» истории, и пойдем ко мне...
Не дожидаясь ответа, Ольга вышла в коридор. Братьев Гасановых не было видно, наверное, пошли курить.
В кабинете Ольга отмахнулась от историй, принесенных Башиловым, мол, это всего лишь предлог, и сказала:
– Обзвони тихонечко кого можно на «скорой», можешь прямо из моего кабинета, и попроси везти к нам все перспективное в плане почки...
Башилов был своим, тем, кто при делах. Он много лет совмещал работу в стационаре с разъездами на «скорой помощи», и знакомых у него там было изрядно.
– Я из машины лучше обзвоню, отпустишь?
– Какой разговор? Иди.
Башилов ушел переобуваться. Ольга заглянула в зал, убедилась в том, что второй дежурный врач на месте, и отправилась в урологию за коньяком. Там, в кабинете Гольдмана, ее разыскали из приемного отделения и попросили срочно спуститься.
– Так уж и быть, я сам отнесу коньяк в администрацию и передам тебе прямо там, – сжалился Марк Самуилович. – Мне же тоже идти поздравлять. Короче – позвоню, как пойду.
– Сколько я тебе должна? – спросила Ольга.
– Я еще не решил, чем с тебя взять, – ответил заведующий урологией. – Хотя, признаюсь, больше всего хочется натурой.
– Ловлю на слове... – рассмеялась Ольга и ушла в приемное.
Пока шла, думала – а вдруг привезли что-то путное? – хотя по идее все путное, пригодное в доноры, должны были везти прямиком в реанимацию, минуя приемное. Напрасно раскатала губы – в приемном ее ждала семидесятилетняя гипертоничка с кризом.
– Вы что, белены объелись, дергать меня попусту?! Или, по-вашему, гиперкриз является показанием для госпитализации в реанимацию?! – наорала Ольга на молоденькую докторшу, имя которой ее совершенно не интересовало. Да потом врачи в приемном менялись так часто, что запоминать как их зовут, было бессмысленно. Один только Кочергин никуда не уходил, возможно потому, что ему просто некуда было идти.
– Она отключалась... – лепетала дура.
– Мозги ваши отключались! – осадила ее Ольга.
Надо же – оправдываться вздумала! Да твое цыплячье дело – слушать и помалкивать, когда старшие говорят.
Старуха, из-за которой разгорелся скандал, тихо сидела на кушетке и с огромным интересом наблюдала происходящее. Будет о чем рассказать и в отделении, и дома.
На шум прибежал заведующий приемным отделением Константин Александрович. Послушал с минуту и ушел, хорошо зная по собственному опыту, что лишние зрители и участники только раззадоривают Морозову.
Закончив разъяснительную работу, Ольга вернулась к себе в отделение, где в обычной рутинной суете просидела до часу. Затем созвонилась с Гольдманом и побежала в административный корпус. Цветами заморачиваться не стала – решила, что хватит с главного и хорошей бутылки. Отстояла небольшую очередь из поздравляющих, произнесла заранее заготовленный спич, чмокнула главного в щеку и вернулась к себе.
Только успела пообедать, если два яблока и баночку йогурта можно назвать обедом, как за дверью прогрохотала каталка и почти сразу же в кабинет ворвалась медсестра Кузнецова.
– Вас срочно просят в зал! – выдохнула она и тут же умчалась обратно.
Причину та не сообщила, но и так было ясно – кого-то привезли.
Действительно – привезли. И не кого-то, а, кажется, кого надо.
– Неизвестный без документов, наезд, закрытая чээмтэ [14]14
Черепномозговая травма.
[Закрыть], – доложил Башилов. – Взят на углу Печкальского и Бабасова.
– Состояние крайне тяжелое, – добавил врач «скорой».
– Перекладываем! – в четыре руки, осторожно, так, чтобы не выскочила трубка «системы» (в просторечии – капельницы), соединенная с подключичным катетером, раздетого до трусов мужчину переложили на кровать.
– Вещи будете сверять? – спросил молодой фельдшер, протягивая Башилову пластиковый пакет с вещами.
– Вы что-то брали? – спросил Башилов, подключая пациента к монитору. – Таня, бегом невропатолога мне сюда!
– Нет, конечно. – Фельдшер слегка оскорбился.
– Ну и ладно, – ответил Башилов, подсоединяя к эндотрахеальной трубке, торчавшей изо рта пациента, гофрированную трубку аппарата для искусственной вентиляции легких. – Сейчас автограф дам, минуточку...
– Николай Захарович, я распишусь, – сказала Ольга, проверила, правильно ли заполнен сопроводительный лист, и расписалась в карте вызова. – Милиции не было, я так понимаю?
– На месте – нет, – ответил врач. – Мы его по пути на подстанцию подобрали, сначала думали – пьяный, а когда осмотрели...
– Там еще осколки были на асфальте, явно от битой фары, – добавил фельдшер.
– Люда, звони в милицию, – распорядилась Ольга и сказала бригаде: – Спасибо, можете ехать.
– За что спасибо? – улыбнулся врач, берясь за каталку.
– За работу. Раздели, осмотрели, катетер поставили, трубку. Другие бы зашвырнули в машину – что возиться, больница в двух шагах, и привезли бы, ничего не сделав.
– Не скромничай, Юр! – вставил Башилов. – Хвалят – гордись.
«Дыхательный» аппарат он настроил на «добровольнопринудительный режим» – пока пациент дышит сам – аппарат бездействует, как только пациент перестает регулярно вдыхать и выдыхать – аппарат начинает дышать за него.
Час ушел на обычную и привычную возню с тяжелыми больными: поддержание жизненно важных функций, попытки стабилизировать состояние и параллельно – обследование. Еще не зная группы крови пациента, Ольга попросила лабораторию бросить все и провести срочные анализы на ВИЧ-инфекцию, сифилис и гепатиты.
