Текст книги "Доктор Вишневская. Клинический случай"

Автор книги: Андрей Шляхов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Год назад Подосенков написал в заявке на участие в конкурсе на получение какого-то гранта, который он так и не получил, «имею около восьми научных статей» и на некоторое время стал кафедральной достопримечательностью. Можно иметь около ста, или, хотя бы, около пятидесяти статей, большие количества располагают к округлению, но «около восьми» звучит смешно. Подосенкова буквально затравили просьбами уточнить сколько именно у него статей. Семь с половиной? Семь целых семь десятых? Шесть? Пять? Сначала Подосенков отшучивался, со временем начал огрызаться, а потом об этом забыли.

Кто-то забыл, а кто-то и помнил. Подосенков, и без того взвинченный, пылающий ушами, отреагировал на слова Хрулевой резко.

– Я попрошу не издеваться надо мной, Инга Кирилловна! Звание доцента еще не дает вам права безнаказанно оскорблять других!

Все, включая и Хрулеву с Подосенковым, посмотрели на Анну. Большинство – мельком, как бы случайно, а Хрулева глядела дольше всех, словно укоряя: «Видишь, из-за тебя и мне достается».

У Анны от злости перехватило дыхание. Дожила – стала притчей во языцех. И не в хорошем смысле, а в плохом. Ладно бы шеф с глазу на глаз позволил себе подобный намек, а то – Подосенков. Лаборант, блин, старший, амбиций до небес, а знаний как после медучилища. Иммунолог недоделанный, в прямом смысле этого слова. Сколько раз прибегал за помощью – не сосчитать и не вспомнить, а тут клюнуть осмелился. Или у широких масс уже сложилось впечатление, что доцента Вишневскую можно безнаказанно пнуть? Походя так, для настроения… Это мы еще посмотрим.

– Кончайте пререкания! – Аркадий Вениаминович, до сих пор демократично не участвовавший в прениях подчиненных, почувствовал, что пора вмешаться. – Интеллигентные люди, а устроили балаган! Простой вопрос не можете решить самостоятельно, полюбовно.

Только когда я распишу часы, не вздумайте прибегать с претензиями!

Под неприязненным, едва ли не испепеляющим, взглядом Анны Подосенков покраснел пуще прежнего и заерзал на стуле. Возмездие должно было обрушиться на его не по возрасту плешивую голову очень скоро. Не исключено, что он уже догадался об этом и начал переживать и раскаиваться. «Покаяние без страдания ничего не стоит», – мстительно подумала Анна, предвкушая расправу. А вот владеть собой взрослая женщина должна уметь лучше. Что это такое? Услышала пакость и сразу же возбудилась. Щеки загорелись, сердце забилось быстрее. Никуда не годится.

Аркадий Вениаминович собирался привлечь к испытаниям нового препарата «Фартинг-Хау» Вишневскую, Маркузина и Подосенкова. Анна об этом знала, возможно, остальным шеф тоже успел намекнуть до заседания, во всяком случае ни Маркузин, ни Подосенков не выказали удивления или каких-то других чувств (наиболее уместным была бы радость), услышав свои фамилии.

– Я считаю, что Сергея Львовича лучше не привлекать! – стараясь, чтобы голос звучал как можно нейтральнее, бесстрастнее, сказала Анна. – Во-первых, он, как недавно было сказано, чрезвычайно загружен. Во-вторых, будем уж говорить начистоту, все мы здесь свои люди, уровень подготовки Сергея Львовича в некотором смысле оставляет желать лучшего. Прошу понять меня правильно, я далека от того, чтобы навешивать ярлыки. Сергей Львович совсем недавно пришел на кафедру, он еще так молод, все у него впереди, он еще покажет нам, на что способен, но сейчас бы я хотела работать с Марией Максимовной. Если, конечно, Мария Максимовна не возражает.

– Я согласна! – тотчас же отозвалась Долгуновская, переводя взгляд с Анны на заведующего кафедрой.

Кто бы не согласился? Подобрать пациентов, выдать им препарат и наблюдать за их состоянием, посещая в палатах или приглашая к себе на осмотр после выписки, не так уж и хлопотно. Три или четыре часа в неделю займет эта деятельность, ну самое многое – шесть. А платят около двенадцати тысяч в месяц, да сверх того можно рассчитывать на итоговый бонус тысяч в шестьдесят, да две-три публикации, да халявная поездка куда-нибудь в Мюнхен или в Брюссель… Вон, как сердито косится на Анну Подосенков, переживает скотина! Раньше надо было переживать, дружочек, думать что несешь. Язык, он, как известно, без мозгов и без костей, а голова тебе зачем? Шапку носить?

– Хорошо, пусть будет Мария Максимовна, – согласился шеф, которому по большому счету было все равно, кто именно займется исследованием. – А вы, Сергей Львович, примите критику к сведению. Анна Андреевна зря говорить не будет. Подтянитесь, вы же не просто старший лаборант, вы научный работник, молодой ученый. И обязаны соответствовать. Вы согласны со мной?

Разумеется, соглашаться с Аркадием Вениаминовичем было совсем не обязательно. Спокойно можно было бы не согласиться, возразить что-нибудь, но сказав такое «А», надо было бы сразу же сказать соответствующее «Б», то есть – валить с кафедры на все четыре стороны и, желательно поскорее, пока жернова судьбы не стерли тебя в мелкую пыль.

– Согласен, – выдавил из себя Подосенков, разглядывая свое отражение в полированной столешнице. – Надо соответствовать, Аркадий Вениаминович. Буду стараться.

– Старайтесь, а то как бы не пришлось нам с вами расстаться, – добил шеф и обвел взглядом подчиненных. – У кого еще есть замечания или вопросы?

– У меня, если позволите! – откликнулась Хрулева.

– К чему эти церемонии, Инга Кирилловна? – недовольно поморщился шеф. – Я же сам спрашиваю, зачем это «если позволите»?

– Извините, Аркадий Вениаминович, машинально выскочило. Я хочу сказать, что если вдруг потребуется мое содействие, то я готова включиться в это исследование на любой стадии. «Фартинг-Хау» – наш самый главный партнер…

«Куда ты лезешь, Инга? – подумала Анна. – И, главное, зачем? Сознательность свою показываешь? Так ни для кого не секрет, что ты сознательная и ответственная. Или в мой огород камень кинуть решила? С чего бы?».

– Спасибо, я учту, – перебил шеф. – Давайте тогда на этом и закончим. Анна Андреевна, задержитесь пожалуйста.

Когда все вышли, заведующий кафедрой попросил Елизавету принести два стакана чая, а Анне жестом предложил пересесть поближе.

– Мне уже звонили, – глядя в сторону, сказал он, не уточняя, кто именно и откуда звонил, – интересовались, почему я так распускаю своих сотрудников, что они… Ну, понимаешь.

– Детский сад, – кратко высказалась Анна, почувствовав, что ее оставили совсем не для того, чтобы распекать и поучать.

– Взрослые игры, – буркнул в ответ шеф и замолчал, по-прежнему не глядя на Анну.

– Что-то серьезное, Аркадий Вениаминович?

– Серьезное, – подтвердил шеф. – Только учти – это огромный секрет, никому, ясное дело, ничего не говорил – только тебе. Мы с тобой рискуем оказаться товарищами по несчастью, поэтому нам лучше объединить свои усилия.

Теперь шеф смотрел Анне в глаза.

– Ничего не понимаю! – призналась Анна. – Вы что, тоже кого-то унизили?

– Ты думаешь, аудит в декабре – это просто так? – Аркадий Вениаминович частенько отвечал вопросом на вопрос.

– А, что – нет?

Шеф отрицательно покачал головой.

– Под вас копают?

– Под меня.

Анна не поверила своим ушам.

– Но зачем?

Шестьдесят два года – не возраст для заведующего кафедрой. Формально, конечно, можно отправить на пенсию, но у нас сплошь и рядом семидесятилетние кафедрами руководят – и ничего. Некоторые и в восемьдесят справляются, особенно если их заменить некем. Неужели… неужели Хрулева настолько оборзела, что еще не став доктором наук, начала «расчищать» себе место? Так ведь можно и того… не защититься вовсе.

Профессора Завернадскую Анна в происках не заподозрила. Нина Ефимовна на три года старше шефа и по натуре не карьеристка. Профессорская должность для нее предел желаний.

– Нашелся, значит, претендент, – сказал шеф. – Со стороны.

– Кто такой или секрет?

– Не секрет. Снопков, заместитель директора института микробиологии. Им там тесно стало, двум медведям в одной берлоге, вот Снопков и приискал себе кафедру… думает, что приискал, – поправился шеф. – Он молодой, пятидесяти лет нет, кажется, активный, хваткий. И еще – двоюродный брат начальницы аналитического департамента нашего министерства. Серьезный конкурент.

– Но и вы тоже не мальчик-одуванчик, Аркадий Вениаминович.

Иногда Анна позволяла себе немного фамильярности в общении с шефом. Самую чуточку, в качестве приправы.

– Конечно – не мальчик! – удовлетворенно хмыкнул шеф. – Мальчика они давно бы сожрали и не подавились бы. А на меня копят материал, чтобы потом ка-а-ак дать залпом из всех орудий. Аудит почему? Потому что какая-то дура, проходившая у нас в прошлом году, осталась недовольна качеством учебного процесса и пожаловалась в министерство. Ты помнишь, чтобы хоть раз курсанты писали такие жалобы?

– Не помню.

– И я не помню. На преподавателей, например на тебя, жаловались, – не преминул кольнуть шеф, – а на качество учебного процесса – нет. Кому это надо, да и может ли курсант в должной мере оценить это качество. А там такая жалоба… не жалоба, а песня. Сам бы захотел, лучше не написал бы.

– А кто автор?

– Федотова или Федосова. Из шестьдесят пятой больницы.

Елизавета принесла чай и вазочки с сахаром и печеньем, но Аркадию Вениаминовичу и Анне было не до чая.

– Федосеева, январский цикл! – вспомнила Анна.

– Точно – Федосеева, – подтвердил Аркадий Вениаминович.

– Федосеева осталась недовольна качеством обучения?! Не смешите меня, Аркадий Вениаминович. Да она же в специальности едва-едва, несмотря на десять лет стажа. Это просто установка такая – пришел, отсидел положенные часы, значит, прошел цикл, получай сертификат, а если конкретную проверку знаний устроить, то ее, по-хорошему, не только сертификата, но и диплома лишить надо. Я еще понимаю, кто-нибудь из умных людей остался бы неудовлетворен учебным процессом, но Федосеева!

– Но тем не менее – жалоба такая есть. И на тебя жалоба есть. То мне звонили сообщить, что будут жаловаться, а сегодня звонили из министерства. И статья в газете про кого? Это тетя Маша, которая на рынке картошкой торгует, не поймет, о ком идет речь, а в нашем болоте все уже все знают. Я не собирался с тобой откровенничать на эту тему, но меня вынуждают обстоятельства. Мы же с тобой вроде неплохо сработались, хотелось бы и дальше так продолжить. А тебе хотелось бы?

– Да, конечно, – искренне ответила Анна.

При всех своих недостатках, Аркадий Вениаминович был неплохим начальником. К тому же она к нему давно привыкла, давно изучила его характер и с точностью до девяноста процентов могла предсказывать его реакцию на свои действия. Опять же, Аркадий Вениаминович мужик себе на уме, но не подлый. Тоже плюс.

– Тогда постарайся не подкидывать больше никому поводов для жалоб, а, когда от тебя потребуют объяснений, согласись, что погорячилась, покайся и не ерепенься. А то знаю я тебя, ты, оправдываясь, можешь такого наговорить, что ой-ой-ой! – шеф покачал головой. – Сильно не быкуй, там все-таки два человека против тебя свидетельствуют.

– Как это хорошо звучит в адрес женщины: «Сильно не быкуй»! – восхитилась Анна.

– Вот и я об этом, – кивнул шеф. – Оправдывайся, пожалуйста, так, чтобы новых вопросов к тебе не появилось.

– Не появится! – запальчиво пообещала Анна. – Я, может, еще одного свидетеля представлю. Там же трое их было в ординаторской, а жалобу подписали всего двое!

– Бог в помощь, – с оттенком скептицизма пожелал шеф.

– А газетку выбросьте в урну, – посоветовала Анна. – Ну привиделся урологам с бодуна какой-то призрак, кто в этом виноват? Намекать и недоговаривать они могут сколько угодно, ну и что с того? Там же прямо не написано, что это я, Анна Андреевна Вишневская, семьдесят второго года рождения… Так что пусть каждый воображает все, что ему заблагорассудится!

– А как ты Солдатика-то нашего сегодня!

За молодость, приверженность к короткой стрижке а-ля полубокс, исполнительность и некоторую туповатость в лице Подосенкова прозвали Стойким Оловянным Солдатиком. Очень быстро неудобное прозвище сократилось до Солдатика.

– Я действовала исключительно в интересах кафедры, Аркадий Вениаминович! – Анна улыбнулась самой обворожительной из своих улыбок. – Ничего личного – только рабочие соображения. Скажите, а может, я подобью свою нынешнюю группу написать в министерство позитивное письмо? Превозносящее наш учебный процесс до небес?

– И кто его там будет читать, скажи, пожалуйста? – горько улыбнулся шеф, дергая щекой. – Там же читают только то, что хотят прочесть. Старайся, чтобы никто не написал ничего плохого. Чем меньше камней летит в меня, тем легче мне удержать свои позиции. Я, в конце концов, намеревался оставить кафедру когда мне стукнет шестьдесят пять, с окончанием нынешнего трудового договора, и я не хочу давать ученому совету повод переизбрать меня досрочно. Вот им!

Пальцы правой руки шефа сложились в кукиш, который, кроме как Анне, показывать было некому.

– Я вас поняла, – Анна встала.

– Поняла, так иди, – не стал дольше задерживать ее шеф. – Только не распространяйся…

– Аркадий Вениаминович, вы меня с кем-то путаете! – укорила Анна.

– Это я так, для порядка, – махнул рукой шеф и пододвинул ближе к себе вазочку с печеньем.

«Завтра же попробую вытащить на разговор третьего уролога, – решила Анна по дороге к себе в кабинет. – Маша мне поможет…»

Умеющий говорить не допускает ошибок [14]14
  Лao Цзы, «Дао дэ Цзин», Перевод Ян Хин-Шуна.


[Закрыть]

Долгуновская даже не стала задавать вопросов. Надо – значит надо.

Позвонила в ординаторскую урологического отделения сто пятьдесят четвертой больницы и немного дребезжащим заполошным голосом начала:

– Здравствуйте! Скажите, пожалуйста, мне нужен доктор… Он имя с отчеством называл, а я забыла. Старость не радость…

Анна выпятила нижнюю губу и показала Долгуновской оттопыренный большой палец – высший класс!

Тут самое главное что? Не дать собеседнику или собеседнице опомниться. А то начнут спрашивать – кто да что, да в какой палате лежит ваш родственник…

– Знаю, что много, как не знать, но он такой один. Представительный брюнет, кучерявый, нос у него еще… Пантелеймонов? А, Пантелиди. А зовут, зовут-то как? Константин Христофорович? Точно – вот сейчас вспомнила! А позовите мне его к трубочке… А что значит дежурант – практикант, что ли? Не практикант? А когда он на работе бывает? После четырех по графику… Сегодня? Ну спасибо, спасибо, дай Бог здоровья вам…

Долгуновская положила трубку и вопросительно посмотрела на Анну.

– Маша! Ты талант! – искренне восхитилась Анна. – Так сыграть! Голос, интонация… Тебе на сцену надо!

– На сцене таких, как я, – пруд пруди, – усмехнулась Долгуновская. – Да и потом поздно мне уже. Записать успели?

На людях, в присутствии курсантов или больничных врачей, они были между собой на «вы», как и положено по кафедральному этикету. Между собой переходили на «ты», но иногда Долгуновская машинально «выкала» Анне.

– И записала, и запомнила. Редкая фамилия, запомнить нетрудно.

– Имя с отчеством тоже нечастые. Константин Христофорович – это профессорское имя.

– Почему?

– Представительное и звучит…

Константину Христофоровичу Анна позвонила сама. Что тут темнить – если он не захочет с ней разговаривать, то пусть лучше скажет об этом сразу, по телефону. Другое дело – позвонить в ординаторскую, чтобы узнать, как зовут кучерявого брюнета и нарваться на Дмитрия Григорьевича. Тут уж действительно без посторонней помощи не обойтись.

– Дежурный уролог слушает.

Говорил Константин Христофорович с небольшим акцентом, произнося слова немного жестче положенного. «Наверное, он из Абхазии, там много греков», – подумала Анна.

– Здравствуйте, Константин Христофорович! Меня зовут Анна Андреевна, а фамилия моя…

– Вишневская. День добрый, Анна Андреевна. Слушаю вас.

– А как вы меня узнали? – удивилась Анна.

Голос у нее был обычный, без каких-либо «особых примет».

– У меня хороший слух и неплохая память, да еще и столько про вас говорят…

– Я представляю, что обо мне говорят, – о, как хорошо Анна это представляла! – Ничего хорошего не говорят.

Константин Христофорович деликатно промолчал. Анна набралась решительности (надо же, четвертый десяток разменяла, а свидания малознакомым мужчинам назначать никогда не приходилось) и выпалила:

– Константин Христофорович, а мы с вами могли бы встретиться?

– Встретится? – Константин Христофорович снова выдержал паузу, будто обдумывал предложение. – Можно вообще-то, но зачем? Хочется знать, на какую тему мы станем разговаривать? Я догадываюсь, конечно…

– Я хочу разобраться в ситуации. Есть кое-какие вопросы.

– Хм… – обилие пауз в разговоре начало раздражать Анну, тормоз какой-то этот доктор Пантелиди. – А почему именно со мной? Почему бы не задать вопросы Тихонову или Носовицкому?

– Ответьте, пожалуйста, сами на этот вопрос! – тугодум или издевается? – Если не хотите со мной встречаться – так и скажите, я как-нибудь переживу.

– Не сказать, чтобы хочу, но и не хотеть причин нет. Давайте встретимся. Где и когда?

– Ну, скажем, завтра, сразу после вашего дежурства?

– Можно, но встречаться нам придется в метро и разговаривать в вагоне. Только так, потому что я должен быстро ехать с одной работы на другую…

– А куда, если не секрет вы едете?

– Почему секрет? В двадцать восьмую больницу на Ижорскую улицу. Завтра же суббота, дежурство с девяти. Я и так опаздываю…

Довольно распространенная в наше время практика – не отдыхать после дежурства, а выходить на другое. Многие врачи, желая заработать побольше, и по трое суток подряд дежурят. Сама Анна не представляла, как можно дежурить трое суток подряд.

– Давайте сделаем так, Константин Христофорович, – предложила Анна. – Я заберу вас на машине из одной больницы и отвезу в другую. В субботу пробок почти нет, доедете быстрее, чем на метро с двумя пересадками. Заодно и поговорим по пути. Устроит вас такой вариант? Разговор у меня недолгий, времени хватит.

– Устроит, конечно. Это называется – нечаянная радость. Вместо метро – прогулка на автомобиле в компании с очаровательной женщиной.

Возможно, Константин Христофорович просто привык говорить дамам комплименты, а легкий флирт давно стал стилем его общения. Возможно, что ему что-то там надумалось. Возможно, что в душе он был Казановой. Вариантов могло быть бесконечное множество, но вне зависимости от мотивов Анна никому не позволяла флиртовать с собой. Даже намеков на флирт не выносила.

– У нас сугубо деловая встреча, – резковато и суховато напомнила Анна. – Не воспаряйте на крыльях дешевой романтики, больно будет падать.

– Я женат. – Константин Христофорович вроде бы не обиделся, разговаривал, во всяком случае, прежним нейтрально-спокойным тоном. – У меня трое детей и несколько работ. При таком раскладе…

– Я поняла, – перебила Анна. – Вы – самый примерный семьянин современности. Тогда прошу меня простить, не знала. Когда вы заканчиваете и где именно вас ждать?

– В восемь пятнадцать – восемь двадцать будьте у главных ворот. У вас машина какая?

– Шестерка, – по обыкновению ответила Анна. – «Мазда», черный цвет. Но я не люблю ждать в машине, я стану прогуливаться у ворот.

– Договорились, только не опаздывайте, а то тогда вам придется…

– Не опоздаю, Константин Христофорович. Вы мне только скажите, во что вы будете одеты.

– Черная куртка, черные джинсы. Меня некоторые так и зовут – Черный Доктор! – хохотнул Константин Христофорович. – Такое вино еще есть…

Вино Анна помнила. Запивали им как-то с Сеньором Офицером телячью вырезку. Сеньором Офицер чмокал губами, изображая великого дегустатора и сетовал на то, что раньше вино было лучше. У него вообще прошлое доминировало над настоящим, как у какого-то столетнего деда. И вино раньше было вкуснее, и мороженое, и лимонада такого, как в детстве, уже не купишь… Помнила Анна и лимонад из детства. Ничего особенного, такая же приторная дрянь, как и все современные газировки. «Черный Доктор» больше запомнился стилем подачи. Сидели они в обычной московской ресторации на Пролетарской, далеко не самой понтовой, по интерьеру и прочим признакам больше смахивающей на кафе, а вино приносил особый официант, изображающий из себя сомелье. Священнодействуя (иначе и не скажешь), открывал бутылку, давал попробовать и рассказывал про «бесподобный, богатый оттенками вкус». Все как в лучших местах Лондона. Сущность – ничто, ритуал все.

Анна подъехала к больничным воротам ровно в восемь – выключила двигатель под слова: «В Москве восемь часов. С вами…». Имени Анна уже не услышала. Ходить прямо перед воротами не хотелось – а ну как встретишь Дмитрия Григорьевича, спешащего на субботнее дежурство. Есть риск сорваться и устроить безобразную сцену на улице. Не исключено, что Дмитрий Григорьевич решит, что она пришла мириться или умолять… Умолять? Его? Ну, впрочем, такие самодовольные мерзкие типы ничего другого и не подумают. Сидение в стоявшей машине Анну напрягало, было до невозможности скучно сидеть за рулем и ничего не делать.

От дерева до дерева – пять шагов, от дерева до входа в магазин – восемь шагов, от угла магазина до аптеки – двенадцать шагов. Анна изображала идиотку, прогуливающуюся ранним субботним утром по странному замкнутому маршруту, и не сводила глаз с ворот. В восемь шестнадцать она увидела доктора Пантелиди. Весь в черном, как и было обещано, с черной сумкой на плече. Он прошел через ворота, остановился, начал озираться по сторонам и почти сразу же встретился взглядом с Анной.

Разговор начал Константин Христофорович. Дождался, пока Анна вырулит на «большую дорогу» и сказал:

– Я, чтоб вы знали, во всей этой свистопляске не участвую принципиально. Дима меня обрабатывал, чтобы я тоже написал на вас докладную и подписался под его жалобой, но я его послал. Сначала сказал «нет», а потом послал. Он иногда очень настойчивым становится, до невозможности. Покатилов, наш заведующий, вызывал меня, интересовался, почему я иду против своих коллег. Я не стал говорить того, что думаю, а просто сказал, что как человек, работающий на птичьих правах, не хочу привлекать к себе внимания. Он подумал и согласился со мной. Почему вы улыбаетесь, Анна Андреевна? Разве я сказал что-то смешное?

– Нет, ничего смешного вы не сказали, Константин Христофорович. Просто вы очень хороший дипломат. Сразу же расставили точки над «и» и определили границы нашего взаимодействия. Респект вам!

– Поневоле станешь тут дипломатом, когда надо кормить столько ртов и попутно выплачивать ипотеку. Вы не подумайте, что я жалуюсь, я просто объясняю, почему я заведующему не сказал: «Сан Саныч, а валика ты со своими уговорами следом за Димой!». Я тогда не одну работу потеряю, а сразу три. Потому что врачи это вообще одна мафия, а урология – это мафия в мафии. Пойдут разговоры, что я невменяемый, меня отовсюду выгонят. Ну одна работенка-то всегда останется…

– Сколько же их у вас? – ахнула Анна.

– Четыре. Дежурю в трех стационарах и по скользящему графику двенадцать дней в месяц веду в одной клинике амбулаторный прием. По будням днем, когда на дежурство надо выходить к четырем часам.

– Как вы успеваете?

– Так и успеваю – бегаю с работы на работу. Пару раз в неделю заезжаю на несколько часов домой, повидаться и переодеться. Все собираюсь машину купить, но только накоплю близко к тому, так непременно что-то случается, какие-то непредвиденные траты возникают. Но вы, наверное, не жалобы старого больного грека собрались слушать, а информацию хотите получить.

На старого больного грека жилистый и энергичный Константин Христофорович похож не был. На вид ему было лет сорок пять, не больше, волосы густые, черные, без примеси седины. Только лицо осунувшееся, да мешки перед глазами, но по такой жизни это неудивительно. Дежурство в трех стационарах, да еще дюжина дней приема… Мама дорогая, это же всего полтора суток свободных в месяц, что ли?

Анна уважительно покосилась на коллегу, но уточнять насчет количества свободных часов не стала. Константин Христофорович истолковал ее взгляд по-своему.

– Спрашивайте, что вам надо, – подбодрил он. – Врать не буду, расскажу все как есть. Только не под какой-нибудь протокол, а в рамках частной беседы. Неофициально.

– Я поняла, – кивнула Анна. – да мне под протокол не надо. Я хочу понять, почему вдруг Дмитрий Григорьевич так на меня въелся и ополчился? Он такой обидчивый?..

– Он боится, – перебил Пантелиди. – Боится комиссий, проверок. Боится привлекать к себе внимание.

Он последние две недели из архива не вылезал – «дорабатывал», так сказать, старые истории болезни. Не все, конечно, а самые стремные. У него после вашего выступления в ординаторской была натуральная истерика, а как только он успокоился, то сразу замандражил – как бы вы на него кого-то не натравили.

– И решил, что атака – лучший способ защиты.

– Да, совершенно верно. Он решил как следует потрепать вам нервы, Анна Андреевна. С одной стороны, чтобы отбить охоту с ним связываться, а с другой, сами понимаете, ваша «контржалоба» уже не будет иметь такого веса. Все решат, что вы просто хотите свести счеты.

– Логично. А вы не намекнете, чего там такого стремного? Раз уж сказали «А»…

– То, конечно, скажу и «Б». Ничего экстраординарного у нас не происходит – работает стандартный конвейер по вышибанию денег из пациентов. Я дежурю в трех стационарах – везде одно и то же, разве что в сто пятьдесят четвертой работают более небрежно и более нагло.

– Почему? – заинтересовалась Анна.

– У Сан Саныча, заведующего отделением, есть какой-то кореш в департаменте здравоохранения. Они с ним очень близки, – для наглядности Константин Христофорович потер друг о друга указательные пальцы. – Настолько близки, что Сан Саныч чувствует себя независимым от главного врача и его заместителей. Никто из администрации не суется в урологические дела. Соответственно народ распустился, обоснования диагнозов и назначений пишутся кое-как, через пень-колоду. Могут вклеить липовый хороший анализ или написать заключение УЗИ от фонаря и выписать больного на амбулаторное лечение, если он даром койку занимает, в карман ничего не сует. У того, кто платит, могут найти то, чего нет и тянуть с него деньги. Дима сам говорит, что умный врач должен уметь подгонять диагноз под платежеспособность. Так вот и работают.

– Ясно. А по поводу разглашения врачебной тайны…

– О, там такая история была! – оживился Константин Христофорович. – У больного, которого вы консультировали, две жены. То есть – сейчас он женился вторично, на какой-то молоденькой и смазливой, но бывшая жена все равно о нем беспокоилась и даже носила передачи. Через пару дней после вашего визита обе жены столкнулись у дверей отделения и новая устроила скандал Сан Санычу и Диме, что это они вообще у посторонних берут передачи, вдруг, говорит, она его отравить вздумает, чтобы мое счастье порушить…

– Ух ты! – вырвалось у Анны.

– Я сам не видел, но медсестры рассказывали, что скандал был знатный, стекла дрожали. Еле-еле ее погасили, у бывшей жены передачи принимать запретили, а старшая сестра Мальцева по ходу вспомнила, что видела вас беседующей со старой женой больного. Дима подогрелся и решил из этой мухи раздуть ба-а-льшого слона. Даже больного обрабатывал насчет того, чтобы тот на вас жалобу написал, но, кажется, ничего у него не вышло, тот нормальным мужиком оказался, не стал в эти грязные игры играть и новой жене запретил. Так что про это разглашение врачебной тайны можете забыть.

– А про то, что я оскорбляла моих коллег…

– Это Тихонов и Носовицкий якобы видели своими глазами и слышали своими ушами.

– А вы?

– Анна Андреевна, ну я же вам объяснил мою ситуацию… – Тон у Константина Христофоровича был немного виноватым.

– Да, да, я помню.

«Не мужик, а тряпка какая-то! – раздраженно подумала Анна. – И хорошим хочет казаться, и правду рассказать боится!». Но буквально сразу же Анне стало стыдно за свою резкость. Да, будучи материально независимой, имея квартиру в Москве и не имея на шее кучу иждивенцев, можно не сильно считаться с начальством. Нормальный мужик Константин Христофорович, ответственный, в первую очередь о семье думает, зря она его так… И не поддержал этих двух мерзавцев Тихонова и Носовицкого… Но, может, у него просто манера такая – чуть что семьей прикрываться, универсальная палочка-выручалочка на все случаи жизни… А какая разница? Спасибо и на том, что слегка прояснил ситуацию.

– Они хорошо подготовились, составили что-то вроде конспекта вашей речи и выучили его наизусть, чтобы не было разночтений. И старшая сестра тоже якобы заходила по делам в ординаторскую и слышала-как вы выражались.

– Ваша старшая сестра – прямо универсальный свидетель на все случаи жизни!

– «Рука руку моет». Слышали такое выражение?

– Слышала. И вторую половину тоже слышала: «Вор вора кроет».

– Да все они – одна шайка, – согласился Константин Христофорович. – Вы не замечали, Анна Андреевна, что настоящая коллективная взаимовыручка имеет место быть только там, где есть какой-то криминал или, скажем, левые дела?

– Замечала, но думать на эту тему не думала. Других забот хватает.

Разговор прервался, исчерпав себя. Вроде бы все сказано, тем больше нет.

– А вам не проще бы было работать в одном месте? – спросила Анна.

– Больше полутора ставок в одном месте не возьмешь, но я с удовольствием променял бы четыре работы на две при той же загруженности. Деньги те же, а беготни меньше.

– Я могу узнать в нашей, двадцать пятой, – без всякой задней мысли предложила Анна.

– Подкупаете? – сверкнул крупными белыми зубами собеседник.

– Просто спросила, – Анна тоже улыбнулась. – Подкупать надо чем-то более весомым.

– У меня сложная ситуация, Анна Андреевна…

– Вы уже говорили.

– Не только то, что говорил. Есть и другие моменты, о которых мне бы не хотелось распространяться. Спасибо, не надо ничего узнавать, пока так поработаю, а там или места получше найду или ипотеку закончу платить – все легче будет.

По мнению Анны, моментов «о которых не хотелось бы распространяться» могло быть три – неснятая судимость, «липовое» российское гражданство, какие-то проблемы с дипломом или, скорее всего, с сертификатом. Хотя, если Константин Христофорович дежурит в урологии, то, значит, назначает по дежурству наркотические и сильнодействующие препараты, а, стало быть, проверен наркоконтролем [15]15
  Наркоконтроль – жаргонное название Федеральной службы Российской Федерации по контролю за оборотом наркотиков, сокр. ФСКН России.


[Закрыть]на предмет допуска. Но проверка может быть чисто формальной… Впрочем, сколько бы не было вариантов, лезть к Константину Христофоровичу с уточняющими вопросами было неудобно – совсем не та степень знакомства.

– Анна Андреевна, а как вы относитесь к непрошенным советам? – вдруг спросил Константин Христофорович.

– Как и все – резко отрицательно. Но ваше мнение по предмету нашего разговора мне очень интересно. Короче – давайте ваш совет.

– Не пытайтесь наладить отношения с Димой, он от этого только больше раззадорится. Характер у него поганый, это он и сам признает. Да, говорит, такая я поганка и только горжусь этим. Вы тихо переждите, он успокоится, а все плохое быстро забудется. Не обращайте внимания, будьте выше всего этого.