Текст книги "«Повесть временных лет» как исторический источник"

Автор книги: Андрей Никитин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 27 страниц)

Я не собираюсь сейчас настаивать на этой версии, поскольку речь идет пока только о двух различных комплексах текстов, однако если чекан «златников» Владимира, ориентированных по своему выполнению, весу и качеству металла на византийский образец (т. е. соответствие византийским солидам конца X – начала XI вв.[645]645
  Сотникова М. П., Спасский И. Г. Тысячелетие…, с. 62.


[Закрыть]), хорошо согласуются с Владимиром «корсунской легенды», женатом на византийской принцессе, то «сребреники Владимира» всех четырех типов показывают очень широкий диапазон монетного сплава от высококачественного серебра (редкие экземпляры) до практически чисто медных монет (большинство)[646]646
  Там же, см. каталог.


[Закрыть]. Картина будет иной, если сравнить «сребреники» Владимира I типа, аналогичные по своему изобразительному ряду «златникам», и «сребреники» II–IV типов, на которых перенесенный с аверса, тщательно моделированный и заменивший изображение Пантократора «трезубец» впервые приобретает форму лично-родового герба/тамги. Сам по себе этот знак остается загадкой для непосвященного, и только помещение его в изобразительный ряд, открывающийся «осмысленным» изображением «трезубца Ярослава» на его «малых сребрениках», предстающим уже в качестве падающего вниз сокола-ререга с глазами и клювом[647]647
  Сотникова М. П., Спасский И. Г. Тысячелетие…, рис. на с. 199–201.


[Закрыть], позволяет представить наиболее вероятное объяснение происхождению «знака рюриковичей» в качестве модифицированного и стилизованного «знака ререговичей», т. е. священного символа вендов/ободритов.

Косвенным подтверждением возможности такой интерпретации оказывается и география находок «малых сребреников» Ярослава, неизвестных в Новгороде на Волхове и целиком лежащих на берегах Балтийского моря (под Ивангородом, близ Дерпта, на о-ве Сааремаа), на Готланде (Висбю, Гретлингбо), в Польше (по-вят Новогард в Поморье, Равич под Познанью), в Норвегии (Ром-сдале) и в Швеции (Гротреск, Унна Сайве), где обнаружены литые копии «больших сребреников», как, впрочем, и в Саксонии (Галь-берштадт)[648]648
  Сотникова М. П., Спасский И. Г. Тысячелетие…, с. 99, рис. 27 и пр.


[Закрыть].

Другими словами, если расположить известные нам по монетам и некоторым другим находкам «знаки Рюриковичей», поставив в начале знак «малого сребреника» Ярослава, затем – большого, за которым будет следовать «трезубец» Владимира на его «сребрениках» II–IV типов, чтобы завершить указанный ряд знаками Святополка-Петроса (не обращая внимания на имеющиеся там дополнительные значки), то с формальной стороны такой ряд можно истолковать в качестве эволюционной схемы последовательно трансформируемого изображения «вендского сокола» в некую геральдическую эмблему, способную украсить воинский щит, оружие, монеты и прочие личные и государственные регалии.

Однако насколько правомочно такое допущение, когда нам остается неизвестна хронология чекана указанных типов монет, их распространение подчеркивает обособленность чекана Ярослава от чекана остальных выпусков[649]649
  Сотникова М. П., Спасский И. Г. Тысячелетие…: карты распространения находок монетных типов на с. 61, 73, 88, 99 и общий перечень на с. 55–58.


[Закрыть], а модификация изображения (ограниченного хронологическими рамками конца X и начала XI в.) уже на монете Святополка снимает всякую возможность его первоначального осмысления, даже если догадка и справедлива? И всё же такая попытка формального подхода мне представляется небесполезной, поскольку она, во-первых, убеждает в необходимости выделения объемных (т. е. действительных) «знаков Рюриковичей» из всей массы схожих изображений, в первую очередь, тамгообразных, существующих параллельно и получающих свое распространение в княжеской среде уже в безмонетный период[650]650
  Молчанов А. Л. Об атрибуции…, с. 66–83 и др. (дрогичинские пломбы).


[Закрыть], и, во-вторых, заставляет внимательнее приглядеться к Ярославу с его «варягами» и монетным чеканом, вызвавшим (?) немедленную реплику с «опознанием» в «трезубце» – «вендского сокола». Однако копирование в качестве украшений не малого, а именно «большого сребреника» Ярослава, равно как и недавняя находка при раскопках в Новгороде свинцовой буллы Ярослава, оборотная сторона которой в известной степени отвечает реверсу «большого сребреника», как и весовые соотношения того и другого типа, свидетельствует, в первую очередь, о внешнеполитическом значении данной денежной эмиссии, как, впрочем, и всего выпуска древнейшего русского чекана.

Всё это я говорю к тому, что, поскольку до сих пор неизвестно, когда именно Владимир I начал чеканку своей монеты, можно полагать, что она была предпринята одновременно с другими реформами (церковной, судебной и пр.) еще при жизни «царицы Анны», держащей Русь в орбите внешней политики византийского Двора и Церкви. Этим объясняется как приурочение «златников» к солидам, так и подражание в оформлении им «сребреников» I типа. Поэтому резкое прекращение золотого чекана и столь же резкое изменение в оформлении «сребреников», выступающих в качестве независимой от Византии монеты, естественно связать со смертью Анны, охлаждением отношений с Константинополем и резкой переориентацией Владимира I на контакты с Европой, результатом чего явилась, с одной стороны, женитьба Святополка, ставшего, похоже, соправителем Владимира, на дочери Болеслава I в 1012 г.[651]651
  Лециевич Л. Летописные поморяне. // Древности славян и Руси. М., 1988, с. 135; Королюк В. Д. Западные славяне и Киевская Русь в X–XI вв. М., 1964, с. 217.


[Закрыть], а вскоре и собственная женитьба Владимира на внучке Отгона I, дочери графа Куно фон Эннинген, как об этом пишут вслед за Н. А. Баумгартеном В. Т. Пашуто и В. Д. Королюк[652]652
  Пашуто В. Т. Внешняя политика Древней Руси. М., 1968, с. 122; Королюк В. Д. Западные славяне…, с. 227.


[Закрыть].

Естественно, это не более чем предположение, однако оно находит косвенное подтверждение в сообщении Титмара из Мерзебурга о наличии у Владимира только трех сыновей, из которых de facto ему наследовали лишь двое, поскольку третий, Святополк, содержался в заточении, а после смерти Владимира сразу же бежал к Болеславу[653]653
  Thietmari chronicon, VII, 72 и 73 (Назаренко А. В. Немецкие латиноязычные источники IX–XI веков. М., 1993, с. 140–141).


[Закрыть]. Однако наличие эмиссии трех типов «сребреников Святополка» (при перечеканке монет Владимира) позволяет думать, что усобицы начались не сразу, какое-то время братья поддерживали мир, и именно в это время могли быть чеканены монеты с именем «Петрос» и «Петор», принадлежащие Мстиславу[654]654
  О том, что христианское имя Мстислава Владимировича было «Константин» сообщает только так называемый Любецкий синодик (Зотов Р. В. О Черниговских князьях по Любецкому синодику и о Черниговском княжестве в татарское время. СПб., 1892, с. 32).


[Закрыть], тем более, что все без исключения находки монет Святополка и этих двух типов сосредоточены на левобережье Днепра в трех пунктах (клад у с. Денисы, Переяславского уезда, вместе с 7 сребрениками Владимира II–IV типов; Нежинский клад 1852 г., состоящий в основном из сребреников Владимира II–IV типов; курганы у с. Митьковка Климовского р-на, в которых было найдено также 8 сребреников Владимира I и II типов и 4 сребреника Святополка, в том числе и с именем «Пет-рос»[655]655
  Равдина Т. В. Погребения Х-XI вв. с монетами на территории Древней Руси. Каталог. М., 1988, с. 85.


[Закрыть]). Другими словами, нумизматические и сфрагистические материалы убеждают, что мы ровным счетом ничего не знаем не только о том, что происходило в первой четверти XI в. в Киеве и на территории Среднего Поднепровья, но и кто был участником этих событий, имея дело исключительно с текстами, а не с реальными лицами.

Таким образом, загадок, связанных со смертью Владимира и судьбой Святополка, оказывается много больше, чем мы думаем. В любом случае, наличие русских монет древнейшего чекана с именем Святополка, являющихся продолжением монетного дела Владимира I, ставит вопрос о его наследниках, о точности сообщений Титмара относительно судьбы Святополка и о том, что же происходило на Руси в 1015–1018 гг. Поэтому, даже если допустить, что В. Л. Янин прав в своей догадке о крестильном имени Святополка – «Петр», это ничего не меняет в данной ситуации, объясняющей смену чекана, но по-прежнему требующей объяснения содержания и происхождения «знаков рюриковичей» в геральдике первых русских князей, вызвавших немедленную «реплику» в виде «малых сребреников» Ярослава с превращением «трезубца» – в «ререга». И это при том, что, как известно, «первый Рюрик» среди потомков Владимира I появляется только в середине XI в., т. е. много позднее, чем монеты с «его» знаком.

Остается еще отметить, что в то же самое время (первая треть XI в.), когда в Киеве и Новгороде на Волхове (?) делаются первые опыты чеканки монет, на берегах Керченского пролива, т. е. на территории «внутренней Росии» Константина Порфирогенита, наблюдается чеканка медных миллиарисиев, подражающих монетам Василия II (976–1025) и Константина VIII (1025–1028)[656]656
  Кропоткин В. В. Византийские монеты из Таматархи-Тмутаракани. // Керамика и стекло древней Тмутаракани. М., 1963, с. 175–185.


[Закрыть], – факт, до сих пор не поставленный в связь с древнейшим чеканом Владимира I и находкой его монет на берегах Азовского моря.

13. Топология Руси и проблема Тмутороканя

Аксиоматичное представление о «руси», как обитателях Среднего Поднепровья с центром в Киеве, развернутое в ПВЛ, за последнее столетие было поколеблено обнаружением этой же лексемы в разных точках Центральной и Восточной Европы, зафиксированной документами и нарративными текстами X–XI вв. Нельзя сказать, что это оказалось совершенной новостью. О «руси» в Северной Германии, Фризии, в Подунавье, Трансильвании и Закарпатье, на берегах Черного и Азовского морей, на Днепре и на Каспии в IX–XI вв. было известно еще в прошлом столетии, когда обсуждался пресловутый «варяжский вопрос». И хотя все необходимые компоненты решения загадки «руси», полученные в результате сбора и анализа самого разнообразного исторического, лингвистического и археологического материала уже были в руках исследователей, признать «русь» интерэтническим суперстратом, схожим с социумом викингов Северной Европы, они еще не могли. Между тем, именно таким социумом[657]657
  В смысле социума лексема «русь» используется в договорах с греками: «да имуть и въ Русь», «да възвратит именье в Русь» [Ип., 27]; «пойду в Русь… а Руская земля далече есть» [Ип., 59].


[Закрыть], имеющим в основе своей совокупность пестрых по этническому составу дружин, во главе которых стоят «архонты», над которыми возвышается «великий князь» или «каган», предстает «русь» в знаменитом фрагменте Бертинских анналов 839 г. и в 9-й главе De administrando imperio Константина Порфирогенита, судя по упоминанию в ней Святослава Игоревича, написанной не ранее конца 40-х гг. X в. Отсюда, и только отсюда берет начало определение «русский», как объект, принадлежащий «руси» и от нее получающий свое бытие – раб, союзник, флот, земля и т. д., которое с течением времени приобретает самостоятельное значение в качестве обобщающего суперэтнонима, одновременно вытесняющего из сферы обращения лексему «русин», первоначально определявшую только представителя «руси». Последнее обстоятельство необходимо всегда учитывать в исторических исследованиях, не позволяя произвольной замены лексемы «рос/русь» лексемой «русский». К чему это приводит, я покажу ниже на примере анализа новеллы 6551/1043 г.

Сам факт существования подобного интерэтнического и, в то же время, суперстратного по отношению к местным племенам социума росов, живущего за счет поборов (дань, полюдье, набеги, грабежи) и торговли, в первую очередь, рабами, как это согласно показывают восточные источники[658]658
  Сводку восточных текстов о «русах», их нравах и образе жизни см: Новосельцев АЛ. Восточные источники о восточных славянах и Руси VI–IX вв. // Древнерусское государство и его международное значение. М., 1965, с. 355–419; Заходер Б. Н. Каспийский свод сведений о Восточной Европе, т. П. М., 1967, с. 77–107.


[Закрыть] и Константин Порфирогенит[659]659
  Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1989. с 48/49.


[Закрыть], объясняет недоумение по поводу многочисленности Росий/Русий и, в свою очередь, ставит перед исследователем проблему дифференцированного подхода к сведениям о разных группах росов/русов, которые содержатся в письменных источниках. При этом главным препятствием оказывается не разнообразие источников, а многовековой стереотип идентификации руси/Руси исключительно с районом Среднего Поднепровья, наиболее последовательно проведенный авторами и редакторами ПВЛ, адаптировавших в ее состав тексты самого разного происхождения, в первую очередь, договоры с греками. Не потому ли единственными попытками поставить на обсуждение загадку топологии многоликой руси/Руси остаются работы А. Г. Кузьмина, наметившего контуры этой актуальной научной проблемы[660]660
  Кузьмин А. Г. «Варяги» и «Русь» на Балтийском море. // ВИ, 1970, № 10, с 28–55; он же. Об этнической природе варягов. (К постановке проблемы.) // ВИ, 1974, с. 54–83; он же. Западные традиции в русском христианстве. // Введение христианства на Руси. М., 1987, с. 21–54; и др.


[Закрыть].

Как известно, древнейшим памятником, отмечающим появление на исторической сцене Юго-восточной Европы росов/русов, остаются упомянутые Бертинские анналы, где под 839 г. зафиксировано прибытие в Ингельгейм на Рейне к Людовику I Благочестивому в составе посольства византийского императора Феофила людей, называвших себя представителями «народа Rhos». Их путь в Константинополь проходил «среди варваров, весьма бесчеловечных племен»[661]661
  Цит. по: Памятники истории Киевского государства IX–XII вв. Л., 1936, с. 23


[Закрыть], поэтому Феофил просил Людовика дать им возможность вернуться назад более безопасным путем. Последний установил, что эти люди «принадлежат народу шведскому», т. е. являются норманнами, а потому заподозрил в них лазутчиков и задержал их до выяснения обстоятельств. Из такого лапидарного сообщения, что «росами» назвали себя норманны, которым надо было вернуться в Северное Причерноморье через Центральную Европу, делался вывод, что норманнами были собственно росы/русы, и пр. Между тем, содержащаяся в этой записи информация совсем иная и гораздо более интересная.

Из отношения Феофила к «росам» можно заключить, что до их появления в Константинополе, т. е. до 839 г., византийцы ничего об этим народе не знали, во всяком случае, не знали ничего настораживающего или порочащего. Это было первое с ними знакомство, обернувшееся через несколько лет сокрушительным набегом росов с моря на Пропонтиду, Амастриду и Пафлагонию[662]662
  Васильевский В. Г. Труды, т. 3. Пг., 1915, с. 64–65 и др.


[Закрыть], положившим начало серии таких опустошительных вторжений. Другими словами, сообщение Бертинских анналов фиксирует первое появление росов/русов на границах Византийской империи, однако не водным путем, а по суше, в противном случае их представителям не было нужды присоединяться к посольству Феофила в Ингельгейм. Поскольку возможность появления росов в Константинополе со стороны Кавказа исключается, остается полагать, что они двигались из Поднепровья вдоль юго-восточных склонов Карпат через земли кочевников, занимавших южнорусские, молдавские и придунайские степи, которых они хотели миновать на обратном пути. Таким образом, анализ записи Бертинских анналов указывает нам примерную дату возникновения нового социума под именем рос/русь, вероятнее всего, в Северном Причерноморье, откуда его послы могли достигнуть по суше Константинополя.

Что представлял собой этот социум? Бертинские анналы дают лишь две его приметы: наличие в нем «свеонов» и «царя по имени Chacanus». «Житие Георгия Амастридского» рисует росов толпой «варваров», «язычников», возглавляемых «князем»[663]663
  Васильевский В. Г. Труды, т. 3., с. 67.


[Закрыть], тогда как упоминание присущего им «древнего таврического избиения иностранцев, до сих пор у них процветающего»[664]664
  Здесь возникает прямая параллель с «Артой/Арсой/Артанией» восточных источников, как «третьей областью русов», куда не допускают ни одного чужеземца.


[Закрыть], указывает на их укоренение уже в Крыму. И хотя Б. А. Дорн, ссылаясь на А. А. Куника, полагал, что «росы, упоминаемые в житии Георгия Амастридского, относятся не к первой половине 9-го столетия <…>а ко времени после Владимира»[665]665
  Дорн Б. Каспий. О походах древних русских в Табаристан. // Приложение к XXVI тому ЗИАН. СПб., 1875, с. 632.


[Закрыть], данные «Жития Георгия Амастридского» хорошо согласуются со Второй беседой патриарха константинопольского Фотия, описывающего морской набег на Константинополь в 860 г. «народа рос»[666]666
  Идентифицируемый в ПВЛ с походом Аскольда и Дира под 866 г.


[Закрыть], по словам автора, впервые «получившего известность со времени похода против нас» (т. е. описанного в «Житии Георгия Амастридского»), причем Фотий напомнил о варварских кораблях, которые «проходили перед городом, неся и выставляя пловцов, поднявших мечи, и как бы угрожая городу смертию от меча»[667]667
  Памятники истории…, с. 28.


[Закрыть].

Такое сопоставление текстов позволяет считать, что к 960 г. «русь», первоначально ограниченная Средним Поднепровьем, освоила северные берега Черного моря и успела закрепиться в ряде пунктов Таврического полуострова.

Следующим по времени и первоочередным по важности документом оказывается договор «руси» с греками 6420/912 г., где лексема «русь» использована 1) в качестве этнонима (противопоставление «християн» и «руси», «от руси или от грекъ»), 2) как обозначение социума («обрящються тамо иже от нас, руси», «мы, русь»), 3) в качестве топонима, когда «земля грецькы» противопоставляется «руской земле» («оть коея убо страны пришедшимъв Русь», «аще злодейвъзвратится в Русь»), хотя указанные примеры позволяют истолковывать их одновременно как указание на территорию и социум, поскольку в преамбуле отмечено, что названные в качестве послов лица выступают не от земли/государства, а «от рода рускаго… от великаго князя рускаго…, оть всехъ… светълых бояръ…, похотеньемъ наших князь… и оть всехъ… сущих руси» [Ип., 23–24]. Тем самым социум «руси», вступающий в договорные обязательства на паритетных правах с «царями грецькими», представлен уже более сложной иерархической «пирамидой», чью вершину занимает «великий князь рускый», «под рукой» которого находятся как «светлые бояре», так и другие «князья» и «вся русь».

Сомнение в адекватности имеющегося текста оригиналу может вызвать титул «великий князь», поскольку князей росов константинопольская канцелярия именует просто «архонтами», однако так мог быть переведен в XII в.[668]668
  Относительно времени, места и лица, переводившего текст договора Олега существуют разные точки зрения (Обнорский С. П. Язык договоров русских с греками. // Обнорский С. П. Избранные работы по русскому языку. М., 1960,с.99–120), однаковлюбом случае их тексты были подвергнуты редакторской правке не ранее первой половины XII в., когда из них были изъяты статьи, составившие «договор 907 г.», исправлена терминология и внесен (в «договор 907 г.») перечень важнейших городов Руской земли того времени. Возможно, тогда же в тексте появились «бояре», а Олег получил титул «великого князя».


[Закрыть] титул «каган/хакан», известный по Бертинским анналам, надписи на стене Софийского собора в Киеве[669]669
  Высоцкий СА. Древнерусские надписи Софии Киевской. XI–XIV вв. Киев, 1966, с. 49 (№ 13).


[Закрыть], тексту «Слова о законе и благодати» митрополита Илариона (в применении к Владимиру Святославичу и Ярославу Владимировичу[670]670
  Молдован A. M. «Слово о законе и благодати» Илариона. Киев, 1984, с. 78, 91, 92, 99.


[Закрыть]), а также по «Исповеданию веры» того же Илариона, подписанному им при поставлении на кафедру в 1051 г.[671]671
  «Азъ, милостию человеколюбивааго Бога, мнихъ и прозвитеръ Иларионъ, изволениемъ его, от богочестивыхъ епископ священъ быхъ и настолованъ въ велицемъ и богохранимемъ граде Кыеве, яко быти ми въ немъ митрополиту, пастуху же и учителю; быша же си въ лето 6559, владычествующу благоверному кагану Ярославу, сыну Владимирю; аминь» [Горский А.В.] Памятники духовной литературы времен великаго князя Ярослава I. М., 1844, с. 54.


[Закрыть], и по восточным источникам о русах, в которых упоминается их правитель «хакан-рус»[672]672
  Заходер Б. Н. Каспийский свод сведений…, т. II. М., 1967, с. 78–81.


[Закрыть], отражая тем самым реальность именно X–XI вв. Сложнее обстоит дело с «боярами», не находящими соответствия в качестве представителей земельной аристократии в той дружинной среде, какой предстает социум росов/русов на страницах ПВЛ и в сочинении Константина Порфирогенита, остающегося, при всей спорности его передачи топонимов и этнонимов[673]673
  [Селищев A.M.] Рецензия: «Известия Отделения русского языка и словесности при Академии Наук», т. XXIII, кн. 1, Пг., 1919. // Селищев A. M. Избранные труды. М., 1968, с. 169.


[Закрыть], для наших целей крайне важным историческим источником.

В уже упоминавшейся главе «О росах, отправляющихся с моноксилами из Росии в Константинополь» Константин Порфиро-генит приводит названия городов «внешней Росии», в которых современные историки видят названия Новгорода на Волхове (Немогардас), Смоленска (Милиниски), Любеча (Телиуцы), Чернигова (Чернигога), Вышгорода (Вусеград) и Киева на Днепре, представленного двумя вариантами – «Киоава, называемый Самватас», и просто «Киова», помещая «русь» на Днепре. «Когда наступает ноябрь месяц, тотчас их архонты (т. е. князья. – А. Н.) выходят со всеми росами из Киава и отправляются в полюдия, что именуется „кружением“, а именно – в Славиниивервианов, другувитов, кривечей, севернее и прочих славян, которые являются пактиотами (данниками) росов. Кормясь там в течение всей зимы, они снова, начиная с апреля, когда растает лед на реке Днепр, возвращаются в Киав»[674]674
  Константин Багрянородный. Об управлении…, с. 51.


[Закрыть].

О «полюдье» – объезде земель с целью сбора дани, выполнения судебных функций и пр., – типичном способе функционирования и жизнеобеспечения королевских дворов средневековой Европы, написано много, однако мало кто обратил внимание, что речь здесь идет не об «архонте», как обычно считают, а об «архонтах», заставляя полагать, как то показывает текст договора 6420/912 г., что социум росов, будучи интерэтническим образованием, не обладал еще династической моноструктурой. Поэтому социум росов можно представить в качестве некой совокупности дружин, каждую из которых возглавлял свой «светлый князь», ведавший сбором дани на определенной территории, но пока еще никакими кровными узами с этой территорией не связанный, тогда как верховная власть и представительство в решениях вопросов войны и мира, касавшихся всего социума (и, соответственно, зависимых от него «Славиний») принадлежали выборному «хакану», который в договоре 6420/912 г. именовал себя «наша светлость».

Последнее обстоятельство, на мой взгляд, заслуживает особого внимания исследователей, т. к., насколько мне известно, подобный титул не отмечен нигде на Руси до начала XVIII в. и, наоборот, оказывается характерным для средневековой Европы той эпохи. При этом лексема «светлый князь» договора 6420/912 г., находит полное соответствие в рассказе о славянах Ибн-Русте – Гардизи, восходящем к IX в., где сообщается, что «глава (славян) коронуется… и зовется у них свиет-малик» (т. е. «свет князь»)[675]675
  Новосельцев А. П. Восточные источники о восточных славянах…, с. 388.


[Закрыть]. Переводчики и комментаторы этого места пытались прочитать в билингве «свет-малик» имя князя Святополка моравского или просто славянское имя «Свят»[676]676
  Заходер Б. Н. Каспийский свод…, т. II, с. 134–136.


[Закрыть], однако на самом деле здесь представлена титулатура. Последнее позволяет видеть в субъекте договора 6420/912 г. не автохтонного «князя росов», а выходца из среды западноевропейской аристократии, чье происхождение не подвергалось сомнению ни окружавшей его «русью», ни канцелярией константинопольского двора.

Что же до обращения «такоже и вы, грецы, да храните таку же любовь къ княземъже светлымъ нашимъ рускымъ и къ всемъ, иже сутьподъ рукою светлаго князя нашего» [Ип., 24], то здесь, на мой взгляд, речь идет не столько о князьях (о них договор более не вспоминает), сколько о пролонгированности «завета любви» во времени, так как единственным его субъектом является Олег, именующий себя «наша светлость» и представляющий всех, находящихся «под его рукою», т. е. «русь», в противном случае возникает иерархическая неопределенность множественности субъектов, не берущих на себя ответственность за соблюдение принимаемых условий. Такому пониманию не противоречит и текст договора 6453/945 г., не знающий, кроме Игоря, других князей, поскольку чтение Ипатьевского списка «и отъ всея княжья» [Ип., 36] корректируется списком Хлебниковским, сохранившим правильное чтение «от всего княжения».

В такой иерархии социальной структуры «внешней Русии» «светлые бояре» договора 6420/912 г., могут быть только представителями славянской земельной знати, интересы которых (как, впрочем, и жителей «Славиний»)никак не отражает текст договора, посвященный исключительно интересам «руси», которая предстает здесь совокупностью свободных людей, обладающих правом поступать на службу к «царю греческому», вести торговлю, владеть «челядью» и т. п. Война, торговля, наемничество, мореплавание – вот круг интересов русов, для которых их «светлый князь» является только предводителем, но не обладателем. Именно по этой причине посланцы «рода рускаго» – Карлы[677]677
  Любопытное примечание, оставшееся незамеченным последующими историками и публикаторами, делает к этой лексеме К. Я. Эрбен, напомнивший, что в шведском языке слово «карл» означает вообще ‘мужа’; поскольку же в обеих случаях эта лексема стоит в начале перечня имен, не имеющих определения как «послы» или «гости» («посла к нима в городъ Карла, Фар лофа» и пр.; «мы от рода рускаго Карлы, Инегельдъ» и пр. [Ип., 23]) естественно думать, что они рекомендуют себя в качестве «мужей», т. е. доверенных лиц, тем более, что перед текстом договора указано, что «посла Олегъ мужи свои» (Эрбен К. Я. Объяснение и исправление некоторых темных и испорченных мест древнейшей русской летописи. // Сб. статей ОРЯС, т. VII, № 5. СПб., 1870, с. 6).


[Закрыть], Инегельдъ, Фарлофъ, Веремудъ, Рулавъ, Гуды, Руальдъ, Карнъ, Фрелавъ, Рюаръ, Актеву, Труанъ, Лидульфостъ и Стемир, выступающие в большинстве своем под германоязычными именами, не отмечены никакими признаками социальной иерархичности, кроме того, что именно они оказались избраны князем в качестве доверенных лиц для ведения переговоров.

Подобная реконструкция социума русов, выступающих «находниками», паразитирующими на славянских племенах и еще не начавших сращиваться с туземной аристократией, позволяет по-новому взглянуть не только на договор 6420/912 г., но и на Правду Рускую, поскольку в основе того и другого документа лежат статьи Закона Рускаго, как это показал М. Б. Свердлов[678]678
  Свердлов М. Б. От Закона Русского к Русской Правде. М., 1988.


[Закрыть]. Действительно, при внимательном изучении текста возникает впечатление, что одной из первоочередных задач «руси» на переговорах в Константинополе было добиться признания легитимности положений «Закона Руского» при возникающих конфликтах и тем самым признания данного социума в качестве полноценного субъекта международного права. Судя по всему, положения этого закона, имеющего много общего с другими варварскими «правдами», изначально были предназначены для регламентации отношений между «русью» («русином») и «словенином», т. е. коренным населением той территории, которую «русь» контролировала изначально. Именно из-за этого, по-видимому, мы не всегда можем понять содержание того или иного термина, как, например, «огнищанин», уцелевшего при последующих изменениях текста, однако не отвечающего той исторической реальности, в которой он сохранился.

Выяснив, насколько это возможно, вероятную структуру общества «руси», обусловившего использование данной лексемы одновременно для определения социума и топоса, где этот социум находится, следует посмотреть, насколько отраженные в договоре 6420/912 г. факты позволяют идентифицировать «русь» Олега с Киевом и Среднем Поднепровьем.

Примечательной чертой договора Олега является тот факт, что, начиная изложение обязательств обеих сторон с необходимости скорейшего примирения в случае конфликта («по первому слову да умиримся с вами, грекы»), он ничего не говорит о возможности каких-либо пограничных конфликтов. Точно также договор ничего не говорит о наличии у «руси» морского берега хотя предусматривает, что греческое и русское судно одинаково может быть «вывержено… ветромъ великомъ на землю чюжу» [Ип., 26]. Из этого можно заключить, что греки не ограничивали права «руси» пользоваться всей акваторией Черного моря, в том числе и его берегами. И хотя позднее в ряде случаев лексемы «русь» и «грецы» оказались заменены синтагмами «земля руская» и «земля грецькая» (вариант: «земля крестьяньска»), изначальное положение договаривающихся сторон как этнокультурных социумов, а не территориальных субъектов права, препятствует определению топоса «руси», хотя и заставляет искать эту «русь» скорее на дунайских, чем на днепровских берегах. Другими словами, здесь «русь» предстает обществом, еще не связанным с определенной территорией, подобно тому, как в современных договору государствах Западной Европы «столица» оказывается там, где в данный момент находится двор правителя.

В этом плане известным коррективом к договору 6420/912 г. служит договор Игоря, заключенный «русью» в 6453/945 г. после ее сокрушительного поражения в набеге на византийскую столицу и окрестности, когда, по словам Иоанна Цимисхия, Игорь вернулся «к Киммерийскому Боспору <…> едва лишь с десятком лодок, сам став вестником своей беды»[679]679
  Лев Диакон. История, VI, 10. М., 1988, с. 57.


[Закрыть].

Между заключением первого и второго договоров прошло всего тридцать лет, однако социум русов здесь представлен совершенно иным. Вместо князя, опирающегося исключительно на свою дружину, избранные лица которой и выступают в переговорах, в преамбуле договора 6453/945 г. перечислено обширное посольство, состоящее из купцов и собственно послов, представляющих интересы обширного семейного клана «великого князя рускаго», состоящего из сына, жены, двух племянников, а также братьев (князя и/или его жены) и их жен, о которых нам ничего неизвестно. Замечательно, что наряду с германо-язычными именами (или считаемыми за таковыми) в этом перечне большое место занимают имена славянские, свидетельствуя о быстрой ассимиляции интерэтнического суперстрата социума его славянским субстратом.

На какой территории протекали эти процессы? Договор 6453/945 г., дошедший до нас в менее поврежденном виде, чем договор 6420/912 г., сохранил статью об условиях обитания приходящей «руси» «у святого Мамы» с упоминанием Киева, Чернигова и Переяславля («и тогда възмуть месячьное свое и посли слебное свое, а гостье месячное свое, первое отъ града Киева, и пакы ис Чернигова и ис Переяславля и прочий городи» [Ип., 37]), что, безусловно, следует считать поздней интерполяцией, выдающей себя повтором («а гостье месячное свое») и безусловным анахронизмом, указывающим на XII в., когда эти города стали действительно административными, культурными и церковными центрами Поднепровья. Однако в отличие от договора Олега, договор Игоря изначально содержал статьи, впервые позволяющие представить контуры возглавляемой им Руси.

Таковы условия «о Корсуньстей стране», об устье Днепровском и о «черных болгарах». Все они свидетельствуют не о расширении прав «князя рускаго», как иногда пытаются представить наши историки, а, наоборот, о его ограничении и большей, чем прежде, зависимости от Константинополя. Последнее отчетливо проступает в запрете вести военные действия против какого-либо города, принадлежащего «Корсунской стране», и подчеркивается обязанность «князя руского» защищать от «черных болгар» «страну Корсуньскую», т. е. владения византийского Херсона в Крыму, причем в случае необходимости Константинополь обещает поставить ему «воев», сколько будет нужно. Иллюстрацией к данному пункту договора может служить сообщение Георгия Кедрина, которое приводит в работе о Тмуторо-кане В. В. Мавродин, согласно чему в 1016 г. император Василий II «послал в Хазарию флот под началом воеводы Монга, сына Андроника, который при помощи Сфенга, брата Владимира, того самого, супругой которого была сестра сего императора, покорил эту страну, пленив в первом сражении хазарского царя Георгия Цуло»[680]680
  Мавродин В. В. Тмутаракань. // ВИ, 1980, № 11, с. 178.


[Закрыть]. Поскольку из надписи на сохранившейся печати Георгия Цуло явствует, что последний был «царским протоспафарием и стратигом Херсона», речь идет о совместных действиях византийцев и росов в подавлении восстания этого стратига, а также о том, что в X–XI вв. в Константинополе «Хазарией» называли уже только собственно Таврию, населенную иудействующими хазарами (караимами), печенегами и отчасти христианизированными болгарами, к числу которых, судя по имени, принадлежал и Георгий Цуло[681]681
  Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962, с. 436–437.


[Закрыть].

Одновременно «руси» запрещается оставаться на зиму в устье Днепра, на Белобережье и на острове св. Эферия (остров Змеиный?), «но егда придеть осень, да идуть в домы своя, в Русь».

Этими словами договор очерчивает территорию на северо-западном побережье Черного моря, судя по всему, до поражения Игоря бесконтрольно использовавшуюся росами, находившимися здесь не только в летний сезон набегов, но остававшихся тут и на зимовку. Именно этот пункт объясняет, почему, будучи разбит под Доростолом и вынужденный дать подписку о лойяльности Константинополю, Святослав летом 971 г. не спешил уходить из прилегающего к Дунаю региона и обосновался как раз в Белобережье, где его и настигли печенеги.

Таким образом, в договоре Игоря речь идет о «таврической руси», «внутренней» по отношению к акватории Черного моря, поскольку для выполнения обязательств по охране Херсона от «черных болгар» «князь руский» должен был находиться не в Киеве, а здесь же, в Крыму, прикрывая византийские владения с севера, от Перекопа, Сивашей и Арабатской стрелки. Такое истолкование статей договора 6453/945 г. подтверждается вышеприведенными словами Иоанна Цимисхия об Игоре и тем фактом, что там же, на Боспоре Киммерийском, Святослава, прямо именуемого «катархонтом тавров», находит патрикий Калокир, отправленный императором Никифором «к тавроскифам, которых в просторечии обычно называют росами»[682]682
  Лев Диакон. История, V, 1; с. 44; IV, 6; с. 36.


[Закрыть].

Вопрос о Таврической Руси, отличной от Днепровской (Киевской) и Таманской, в свое время был всесторонне рассмотрен Д. Л. Талисом на основе исторических материалов и его собственных многолетних исследований в Крыму[683]683
  Талис Д. Л. Росы в Крыму. // СА, 1974, № 3, с. 87–99.


[Закрыть]. Он привел сведения каталонских и итальянских портоланов XIII–XVI вв., указывающих на южном берегу северо-западного Крыма (Тарханкут) топонимы Rossofar (Rosofar, Roxofar), Rossoca, а севернее, на Тендерской косе («Ахилов дром» античных авторов) – Rossa. К этому перечню следует прибавить расположенный на Тарханкуте же Varangolimen (Narangolimen)[684]684
  Вяземский П. П. Замечания на «Слово о полку Игореве». СПб., 1875, с. XLVI; Каталанская карта – вклейка на с. 224.


[Закрыть] (нынешний пос. Черноморское, Kalos limen античных авторов), а на Азовском море – Rosso и Casale dei Rossi[685]685
  Талис Д. Л. Росы в Крыму…, с. 88.


[Закрыть]. Однако попытка увязать эти данные с археологическим материалом средневековых городов и поселений Крыма привела автора к неутешительным выводам, которые он сформулировал следующим образом:

«Итак, в соответствии с греческими и арабскими письменными источниками и данными топонимики можно утверждать, что не позднее во всяком случае первой половины Х в. в Западной и Восточной Таврике, а также в Северном и Восточном Приазовье обитал многочисленный и известный своим соседям народ, который византийские авторы называли росы, тавроскифы, скифы или тавры, а арабские писатели – русы. Этому утверждению, опирающемуся на показания письменных источников, противоречит археологический материал. Вещественные памятники, прежде всего керамика ран-неславянского или русского происхождения на Нижнем Дону или Тамани ранее XI в. отсутствует, но и позднее она не становится там господствующей. На северном побережье Азовского моря и по берегам впадающих в него рек славянских памятников не обнаружено вовсе, как их нет и в Крыму, исключая единичные находки, датирующиеся временем не ранее XII–XIII вв., и вещи, относящиеся к русской колонии вХерсонесе, также не ранее ХП-ХШ вв. Таким образом, сопоставление письменных и археологических данных приводит к внутреннему противоречивому, во всяком случае на существующей стадии изучения, тезису: в I тысячелетии н. э. росы жили в Крыму, но в это время славянской Руси в Крыму не было»[686]686
  Талис Д. Л. Росы в Крыму…, с. 91–92.


[Закрыть].

Вывод Д. Л. Талиса был абсолютно точен, однако настойчивое в те годы стремление советских историков во что бы то ни стало доказать «славянство» и «автохтонность» росов/русов помешало ему сделать заключительный шаг: не разделять крымских и днепровских «росов» и признать их не этносом, а профессиональным интерэтническим социумом, аналогичным йомсвикингам Южной Прибалтики или пиратам Карибского моря, т. е. обществом не производителей, как любой этнос, а исключительно обществом потребителей, пользующихся присвоенными орудиями труда и предметами быта, которые не могут составить сколько-нибудь характерный комплекс материальной культуры. Более того, насколько мне известно, ни в одном из указанных мест на территории северо-западного Крыма или на побережье Азовского моря не производились исследования наличествующих, хотя и крайне слабо выраженных слоев IX–XI вв., представляющих интерес с точки зрения именно разнородности заключенных в них вещей, способных охарактеризовать оставившее их население.