355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Никитин » Королевская сага » Текст книги (страница 1)
Королевская сага
  • Текст добавлен: 21 октября 2016, 21:44

Текст книги "Королевская сага"


Автор книги: Андрей Никитин


Жанр:

   

История


сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 13 страниц)

Андрей Никитин
Королевская сага

1


Песок был сухим и текучим. Предрассветный дождь смочил лишь его поверхность, покрыл тонкой влажной корочкой, но глубже не проник. Ноги вязли, скользили, пытаясь найти точку опоры. С каждым шагом я чувствовал, как наливаются свинцом и ноют натруженные накануне мышцы.

Достигнув спасительного вереска, связавшего песок своими корнями, я мог передохнуть и оглядеться.

Вчерашний день лежал по ту сторону спокойной просторной реки, широко разлившейся перед своим впадением в море. Прилив, как я мог видеть, был в полной силе. Он подпирал коричневый от настоя болот и тундр поток, поднявшийся в низких песчаных берегах, скрывший косы и отмели. Здесь, в трех-четырех километрах от устья, Варзуга ничем не походила на стремительную в своем среднем течении горную реку, плясавшую в брызгах кипящей пены среди камней ревущих порогов, зажатых в узкие коридоры красно-зеленых скал.

Между мною и берегом реки лежал песок, на котором отпечаталась неровная ниточка моих следов, тянувшаяся к примкнутой у берега лодке. Настоящая красная пустыня начиналась на противоположном, правом берегу реки, за серыми домиками Кузомени. Село стояло на песке и среди песка. Песок засыпал дома по окна, по крыши, языками заползал в сени, погребал деревянные тротуары, протянувшиеся вдоль улицы, обрушивался с высокого берега в реку. Тонкой полоской синел на горизонте лес; на севере поднимались высокие дюны, кое-где прихваченные молоденькими сосновыми посадками, а все пространство, которое мог охватить взгляд, было занято красным мелким песком, приходившим в движение от каждого порыва ветра.

Странную картину являли глазу человека такие пространства красных, белых, желтых и ржавых песков! Они начинались у ленной кромки синего моря, наступая от него на зеленую сочную тундру, испещренную синими зрачками маленьких блюдец-озер. На этих озерцах гнездятся утки с выводками, кружатся над ними чайки, а вокруг насколько хватает взгляд расстилаются одуряюще пахнущие заросли багульника. И только вдали, на горизонте, можно заметить ступенями поднимающиеся террасы сухих тундр с их ягодниками, мелким кустарником, карликовыми зарослями полярной березы и ивы… Вот так, между морем и тундрой, лежат эти песчаные пустыни. В их глубоких, тянущихся вдоль берега карьерах обнажается естественная летопись здешних мест. У самого подножия обрывов видны галечники; выше, в слоистых песках, залегают черные прослойки древних почв, скрытые поздними наносами. В этих черных слоях я находил угли древних очагов, обложенных камнями, – все или почти все, что осталось от поселений людей, живших здесь два, три, а то и больше тысячелетий назад.

Но не они занимали меня сейчас! Не черепки древних сосудов влекли меня накануне по песчаной пустыне и заставили сегодня чуть свет собраться на левый берег Варзуги.

Мне не давали покоя слова, пришедшие из какой-то скандинавской саги, прочитанные невесть когда и назойливо долбившие память последние дни: "…Все это время берег был у них с правой стороны, а море – с левой. Большая река впадала здесь в море. С одной стороны к реке подходил лес, а с другой – зеленые луга, на которых пасся скот. Здесь жил человек из Наумудаля, который поселился здесь с семьей и своими рабами. Он принял их дружески, и они пробыли у него два дня. После этого они поплыли дальше…"

Все описанное я мог видеть перед собой. Там, где сквозь клочковатый туман, несущийся с моря, видна была черно-красная пустыня, прижавшая к реке серые домики Кузомени, еще не так давно расстилались зеленые луга. На крутых песчаных дюнах поднимался могучий сосновый бор, памятью о котором остались обглоданные ветрами пни, стоявшие, как осьминоги, на кривых корнях высоко над песком. Невидимое сейчас море дышало зябким и влажным холодом, его присутствие я ощущал все время, пока поднимался от реки, и, когда я останавливался и оборачивался, сквозь редкие клочья тумана я видел, в общем-то, все то, о чем повествовала древняя сага.

Началось это несколько дней назад в избушке геологов, стоявших лагерем между Кашкаранцами и Кузоменью. К вечеру подошли рыбаки, привернули на огонек варзужане, и, когда разговор коснулся древности этих мест, я услышал, что здесь, возле Кузомени, па "сухих буграх", местным жителям случалось находить железные топоры, непохожие на современные, наконечники стрел, подковы и – насколько я мог доверять описаниям – даже меч.

Вот тут что-то и сдвинулось в памяти. Сместились какие-то пласты сознания, и память, словно автомат, выбрасывающий билетик, выщелкнула вдруг этот странный текст, который высветлил окружавший меня мир так же, как проявитель фотографическую пластинку. Вот почему, невзирая на промозглый день, холодный ветер с моря, туман и зябкую изморось, я сейчас шел через пески и вереск все выше, к желтевшей наверху площадке, поросшей редкими сосенками и можжевельником.

То, что я не мог припомнить, откуда именно я взял эти строки, в какой саге, меня не смущало. Очень может быть, что я прочел их в одной из научных статей или в популярной работе о Севере.

Предшествующие годы были заполнены не только путешествиями по русскому Северу, но и книгами. Север я открывал в прямом и в переносном смысле. Передо мной было как бы два Севера. Один – живой, с его людьми, зверями, травами, рыбой, птицами, песчаными лукоморьями, далеко друг от друга отстоящими поморскими селами, связанными тонкими нитями старых троп, линией телефона да поредевшим теперь ожерельем тоневых избушек на морском берегу… Этот Север я открывал пешком, как то было сейчас, на самолете, на парусной шхуне, совершавшей каждое лето рейсы вдоль беломорских берегов, на карбасе, на попутной машине. Я знал его звуки, пространство, плотность и запах. Мне был знаком и тревожный болотный зыбун под ногами, и острый хруст гальки, комариный звон молчаливого северного леса, резкий запах сохнущих на отливе водорослей и ослепительно синее или молочно-опаловое мерцание холодного моря. Я знал, как ломит спину от весел, как заколевают руки в холодной воде, как тупо раскалывается голова и плывут цветные круги перед глазами в жаркий полдень на мокрой бескрайней тундре.

Но было и другое открытие этих же мест, описание которых я находил на желтых, ломких от времени страницах старых изданий, в документах, сохранивших память о происходивших некогда событиях, о людях, которые жили за несколько столетий до моего появления на свет. Этот Север я находил в записках моих предшественников, которые стали первыми исследователями края. Запомнить все было нельзя, да, наверное, и не нужно. Отбор происходил подспудно: неважное, второстепенное откладывалось в дальние уголки памяти, ожидая своего часа. Прочитанное сплавлялось с увиденным и пережитым, направляло мысли и стремления к еще невиданному и неведомому. Мысленный окоем ширился. Он вбирал в себя берега, острова, реки, пространство тундры, леса, озера, столетия, дома, людей… И настоящее оказывалось сплетенным из множества нитей прошлого, которые позволяли при терпении и настойчивости наметить возможные контуры будущего.

Здесь, на Терском берегу, на древней поморской земле, я жил как бы в трех измерениях времени, каждое из которых было одинаково важно для меня и для моей работы. Прошлое и настоящее менялись местами. Профессиональный интерес к древним обитателям этих побережий незаметно для меня самого был вытеснен интересом к обитателям современным, к их жизни, их проблемам, которых оказалось гораздо больше, чем я мог предположить. Ветшали и разваливались поморские села, редели избы домов, все меньше оставалось рабочих рук. С каждым летом сокращалось количество оживавших в паутину тоневых избушек. И вместе с поморами я все чаще задавал тревоживший острой болью вопрос: неужели дни Терского берега сочтены? Почему так происходит? Почему люди, чьи предки в течение веков осваивали этот прекрасный край, вынуждены его покидать? В чем разлад между человеком и временем? Или между человеком и природой? Кто виноват во всем этом и как исправить положение?

Поиски решения в настоящем часто ни к чему не приводили. Приходилось обращаться к прошлому – и к близкому, и к очень далекому. Случалось, что ответ на самый жгучий, самый что ни есть современный вопрос я находил в прошедших тысячелетиях. На наш мир с его компьютерами, космическими ракетами, транзисторами, сверхскоростями падал отсвет костра первобытного охотника, у которого был вживе тот самый опыт тысячелетий, который мы успели растратить и позабыть меньше чем за полвека. Нужны были знания иные, чем погребенные в книгах. Нужно было повернуть к себе Прошлое во всем его объеме, рассмотреть его, звено за звеном, чтобы обнаружить, какое из них и когда дало трещину…

Из прошлого выплывали и саги.

В течение трех последних веков каждый исследователь русского Севера начинал его историю с плаваний норвежцев вокруг Нордкапа и Святого Носа в Белое море. Это стало традицией. Бородатые, пропахшие тюленьей кожей и рыбой, алчные бандиты моря, привыкшие ни в грош не ставить человеческую жизнь, все равно, свою или чужую, гордились только количеством трупов, которые они оставили после себя. На протяжении трех с лишним веков викинги были грозой Европы. По мнению большинства прежних, а также и современных ученых, история русского Севера начиналась тоже с грабежей и погромов, которые учиняли норвежские викинги в промежутках между торговыми сделками с местным населением. Их плавания в Белом море по тому самому пути, который был открыт англичанами через шесть столетий, уже при Иване IV, казались аксиомой даже самым рьяным противникам призвания варягов.

Против варягов, кем бы они ни были, я ничего не имел. В те годы, о которых идет речь, я о многом еще не догадывался, поэтому вопрос о плаваниях норвежцев на русский Север представлялся мне раз и навсегда решенным. А все решенное уже не вызывало интереса. Грабежи? Побоища? А где их не было в ту эпоху! Не только средневековье, даже паше цивилизованное время наполнено до отказа войнами и грабежами, масштабы которых и в кошмарных снах не могли присниться тогдашним викингам…

Но так было только вначале. Чем шире и глубже открывался мне Север, тем я отчетливее видал, что аксиома не столь очевидна, как может показаться издалека, из читальных залов столичных библиотек и тиши рабочего кабинета. Везде, где когда-либо побывали викинги, можно было обнаружить их явные следы – украшения, оружие, надписи, остатки поселений… Здесь же ничего подобного не было. Вот почему я был совсем не прочь при случае найти какие-либо остатки их факторий, а если повезет – раскопать и курган одного из древних "рыцарей удачи".

Пока надеждам моим не удавалось сбыться. Да это и неудивительно. Вспоминая беседы о викингах с моим университетским учителем А. Я. Брюсовым, я убеждался, что и до меня ни один археолог на русском Севере не мог похвастаться такими находками. Больше того, ни в одной из коллекций местного или центрального музея не было черепка, монеты, наконечника стрелы или украшений, характерных для скандинавов той эпохи, которые были бы найдены на берегах Белого моря. Не потому, что их не искали. Тот же Брюсов, который разбирал каменные кучи и лабиринты, обследовал сотни километров побережья Белого моря, на Соловецких островах попытался раскопать внушительный холм, который всеми считался достоверным погребением викинга. Но холм оказался естественным холмом, а не курганом. Следы пребывания скандинавов на беломорских берегах искал каждый археолог, который работал в этих районах. Тщетно! Никаких обнадеживающих находок им не удавалось обнаружить, а тем более погребений скандинавских купцов или воинов, вроде тех, что открыты под Ярославлем, возле Старой Ладоги и под Смоленском.

И вот теперь для меня забрезжила надежда. Сходились рассказы местных жителей, текст саги, всплывший в памяти, и весь этот пейзаж, так отвечающий тексту…

Взобравшись на вершину гряды, я огляделся. С противоположной стороны дюны оказались подмыты левым притоком Варзуги. Собственно говоря, никакой площадки здесь не было. Среди сосенок и кустов можжевельника, выросших на перемычках, взгляду открывались песчаные выдувы, такие же, как и внизу. От первоначальной поверхности мало что сохранилось. Лишь в одной стороне под корнями северной кривой березы мне бросился в глаза толстый слой древесного угля, оставшийся, по-видимому, от пожарища. Внизу, в котловине, лежали куски железных шлаков и обожженные камни развалившегося очага. Но здесь были не только шлаки. Карабкаясь по склонам, я нашел крицу – характерную выпукло-вогнутую железистую лепешку, в которой видны были угли и кусочки извести. Это был готовый, спекшийся в первобытной металлургической печи агломерат, из которого потом в примитивных домницах кузнецы и металлурги раннего средневековья получали достаточно чистое железо и варили сталь.

Ни черепков, ни копий я не нашел. Но крица была. И она не просто оттягивала – она жгла мою руку. Древние металлурги? Ну конечно же, скандинавы! По всем моим расчетам, первые новгородцы должны были попасть на эти берега, когда подобная технология получения железа была давно уже забыта…

Похоже было, что передо мной лежали остатки первого – и достоверного! – скандинавского поселения на берегах Белого моря. И в своих руках я держал то самое недостающее звено цепи истории этих мест, которое не удавалось раньше отыскать ни мне, ни моим предшественникам!

Что из того, что сама усадьба не сохранилась! Есть крица, есть уголь, позволяющий подвергнуть его радиоуглеродному анализу, чтобы определить возраст. Па-конец, есть сага, в которой сохранилось описание того, что проглядывалось за современным пейзажем, – широкая река, несущая воды в Белое море, приречные луга, лес и – вот она! – усадьба предприимчивого викинга, покинувшего родную Норвегию, чтобы здесь обрести новую родину… Кем бы ни был этот норвежец – искателем приключений, торговцем, просто зажиточным бондом, бежавшим из-под власти очередного норвежского короля, прибиравшего под свою тяжелую руку всю страну, – здесь он стал одним из первых поморов. Все необходимое для жизни он должен был добыть из окружающей его природы. И первым в этом перечне было, конечно, железо, способное доставить все остальное: орудия труда, оружие, возделанную пашню, дом, безопасность, богатство и власть…

Тяжелая крица оттягивала руку. Она влекла меня в неизведанный еще мир, который всегда манил своей загадочной близостью. Мир королевских саг, мир жестоких и буйных викингов лежал в основании средневековой культуры Европы, окутывал дымкой загадок истоки древней Руси. И я чувствовал, как из холодного ржавого слитка начинает течь к моему сердцу горячий ток, рождающий желание войти в этот мир, сделать его своим, распутать таящиеся в нем загадки, прочесть неизвестные мне тексты, пройти по путям разбойничьих набегов викингов, чтобы извлечь из небытия имена некогда живших людей, в том числе и того человека, который выковывал на этом месте не только железо, поднятое им со дна озер, но и свою судьбу…

То лето полнилось удачами и открытиями. С весны, забросившей меня на восток Терского берега, в Сосновку и в Пялицу, где я начал распутывать загадки, современные и древние, я чувствовал, как меня несет по всему Беломорью ветер удачи. Может быть, впервые я ощутил, как связан с этим краем, как чувствую его целиком – его потоки, тундру, оленей, людей, – чье бытие отдается во мне, как будто это продолжение меня самого. Порой мне начинало казаться, что это я сам низвергаюсь водопадами с порогов, расцветаю мириадами цветов под нежарким полярным солнцем, вздымаюсь и опадаю в часы прилива и отлива, разметывая по дну широкие мясистые ленты морокой капусты, над которыми к родным рекам проходят стада беломорской семги… Между прошлым и настоящим, между сущим и когда-то бывшим стиралась разница, потому что связующие их узлы я ощущал в себе живущем.

Теперь отсюда, от этих песчаных бугров Кузомени, я начинал свою новую пряжу, отсчитывал новый виток жизни…

В том, что это именно так, я смог убедиться через несколько дней.

Кузомень я покидал на следующее утро, вместе с отливом. Путь лежал на восток, и двигаться надо было с водой, устремлявшейся два раза в сутки к горлу Белого моря.

Над рекою висел густой туман. Он скрывал окрестности и обещал хороший солнечный день. Река была налита до краев, ее течение, остановленное недавним приливом, еще только пробуждалось, и в темной у борта, а дальше свинцово светлевшей воде вокруг карбаса, неслышно вставая из воды и снова в нее погружаясь, пропадали и возникали тяжелые туши тюленей и серебристые спины белух.

Мотор негромко стучал на малых оборотах, мы шли вместе с рождавшимся, увлекавшим нас к морю течением мимо безжизненных песчаных берегов великой кузоменской пустыни. Мы миновали сонный еще рыбопункт на левом берегу, перевалили через песчаный бар в устье Варзуги, вышли на морской простор, закрытый еще туманом, в котором где-то близко слышались покрякивания уток, сдержанный говор гусей и молодых линяющих гаг, и взяли курс на восток. Путь мой был неблизким и непростым. Карбас пришлось сменить на самолет, потом под ноги легла знакомая уже береговая тропа, и в конце концов я добрался до Пялицы. В Пялице я в то лето прижился и уже оттуда совершал путешествия то в одну, то в другую сторону по берегу. Все здесь было вроде бы уже знакомо, исхожено и осмотрено. Но теперь, после Кузомени, я смотрел на окружающее словно бы новыми глазами.

Если раньше я видел окружающий мир глазами первобытного охотника и рыбака, корректируя открывающуюся картину отсчетом прошедших тысячелетий и тут же находя в ней экологически наиболее удобные и выгодные места для стоянок и поселений, то теперь у меня включался как бы другой комплекс корректировки. Я глядел на берег глазами одновременно морского разбойника и сельского хозяина, прикидывая удобство угодий и безопасность положения. Тысячу лет назад пороги Пялицы, по-видимому, еще не существовали, поэтому ладьи могли беспрепятственно подниматься по реке значительно выше, чем сейчас, во всяком случае до "сухого порога". А именно тая, в полутора километрах от моря, над высоким обрывом реки возвышался холм, который я приметил уже давно, но как-то не удосужился его внимательно рассмотреть.

Теперь же я знал, что именно там меня ждет моя главная удача.

Над рекой, на высоком крутом мысу, откуда были видны залив и море, на ровной площадке, несколько поотступив от обрыва, поднималась правильная насыпь, поросшая кривой северной березой: три с лишним метра в высоту и около двенадцати метров в поперечнике. Склоны ее были тщательно выровнены, у основания можно было заметить вросшие в землю валуны. Это был курган. Он являл собой внушительное зрелище, когда я смотрел на него снизу, от кипящего пеной порога, над которым он возвышался, устремляя свой купол, казалось, прямо в сияющее синее небо. Радостен был для меня его вид в золотом убранстве листьев, трепетавших под холодным северо-восточным ветром, словно множество золотых чешуек на погребальном венке героя, высоко взнесенного над наливающейся осенней киноварью тундрой…

Я обходил курган раз за разом, взбирался на его вершину, смотрел с него на море, на густо-синюю, стынущую в преддверии зимы реку и не сомневался, что поблизости лежат остатки еще одной усадьбы, хозяин которой, по-видимому, нашел последнее успокоение под этим холмом.

Да, здесь было все, о чем только мог мечтать норвежец: покрытые густыми травами луга, земли, пригодные для пахоты, рыбная река, синеющий вдалеке лес… Та ничейная земля, которой так не хватало когда-то викингам. В поисках ее они уходили в морские набеги, а потоп селились на новых местах – в Англии, Ирландии, Исландии и еще дальше на запад. Остатки скандинавских поселений следовало искать не на южном берегу Белого моря, как их искали все, а вот здесь, на Терском берегу, возле порогов, отступив от моря, где никто их не ожидал и не искал. Я понимал, что найти остатки древнего скандинавского жилища в условиях тундры гораздо труднее, чем заметить погребальный холм. И все же я был уверен, что они где-то рядом…

Увидел я их в ту же осень.

Пролетая над Пялицей, я попросил пилота сделать круг над порогами. Пока маленький самолетик разворачивался, я вдавился в стекло иллюминатора, и действительно метрах в трехстах от кургана, ближе к морю, передо мной на тундре мелькнул какой-то большой прямоугольник. Мелькнул – и скрылся. Но мне этого было достаточно. Это и были развалины усадьбы – земляного дома похороненного здесь викинга!

Что же, судьба сама распорядилась за меня. Открытие произошло. Следующим летом надо было начинать раскопки. Пока же готовиться к ним, не только добывая для этого средства от заинтересованных учреждений и собирая экспедицию, но и подняв всю связанную с этим литературу. Мне предстояло узнать все о том неведомом, с чем я мог встретиться при раскопках погребального памятника совершенно новой для меня эпохи. Я должен был знать все о конструкциях курганов скандинавов, о вещах, которые могли лежать под насыпью и в самой насыпи, чтобы быть готовым их расчистить, законсервировать, вынуть из грунта и довезти до лаборатории. Я должен был знать, что, где и как искать и что именно могу пропустить в этих поисках… А для этого требовалось самым серьезным образом изучить не только труды своих предшественников, специальную научную литературу, но и скандинавские саги – подробнейшую, самую полную энциклопедию жизни и знаний той эпохи. Времени на все это оставалось не так уж много.

…Сейчас, много лет спустя, я с удивлением вспоминаю последовательность событий, которые были истоками удивительных открытий, очевидности которых я не устаю поражаться до сих пор. Было ли это случайностью? Или всему виной удача, которой так дорожили викинги? Просто я не знал, что многого "не может быть", и потому пошел дальше там, где другие поворачивали назад.

Что заставило меня внимательно взглянуть на берега Пялицы? Только шлаки у Кузомени, на которые большинство археологов не обратило бы внимания. И даже не шлаки, а крица. Именно крица, а не топоры и меч, о которых мне рассказывали варзужане. Стоило мне прямо вернуться из Кузомени в Москву и зайти в библиотеку института, как я выяснил бы, что находки на "сухих буграх" ничего особенного не представляют, они относятся к XII веку и отмечают самую древнюю волну новгородской колонизации этих мест. На левом берегу Варзуги возле Кузомени в тридцатых годах нашего века был открыт и исследован небольшой могильник того времени, возникший на два с лишним столетия позже, чем хотелось бы мне.

Правда, была крица. Но и крица, если судить строго, не являлась столь уж весомым свидетельством. Именно так, используя опыт древних металлургов, вплоть до XVII века выплавляли железо из болотных руд монахи Соловецкого монастыря, преображавшие этот край своим неустанным трудом в течение четырех с половиной столетий. Остатки подобного железоделательного производства годы спустя я находил в других местах побережья Белого моря, которыми, как и Кузоменью, владел крупнейший хозяин Севера – Соловецкий монастырь. Теперь я могу сказать даже больше. Не только в XVIII, но даже в XIX веке именно так для собственных нужд и на продажу добывали железо поморские старообрядцы, смекалистые и предприимчивые соперники соловецких монахов…

Не сохранилось все это в памяти у кузоменцев? Но память людей – вещь сложная и капризная. Положиться на нее можно лишь с большими оговорками. Была когда-то плавильня, была кузница, потом сгорела, и о ней забыли. Возможно, произошло это в 1568 году, когда на Терский берег, в особенности же на варзужан и кузоменцев, обрушился знаменитый "Басаргин правеж", проще говоря, погром, которым, по государеву слову, руководил опричник Басарга Федорович Леонтьев. Его рейд с опричным отрядом по берегам Белого моря приравнивался в документах того времени к голоду и "лихому поветрию". На эти документы я наткнулся еще раньше, собирая материалы по Терскому берегу, а потом, вернувшись к ним снова, мог по достоинству оценить размах хозяйствования Ивана IV в своем уделе. Могло статься, что после Басарги об этой кузнице просто некому было помнить…

Собирая шлаки на песчаных буграх над Варзугой, я о многом еще не подозревал, а о другом не вспомнил. Только так оказалось возможным опознать в уже виденном мною холме над Пялицей скандинавский курган, а чуть позднее рядом с ним – остатки древних строений. Все это произошло, и по дороге в Москву у меня впервые шевельнулась мысль, что за всеми этими открытиями стоит проблема куда большая, чем только следы викингов, бывавших на беломорских берегах.

За всем этим стояла загадка Биармии, нашей северной Атлантиды.



    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю