Текст книги "Дойти до горизонта"

Автор книги: Андрей Ильин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава 9

Я лежу на плоту, слушаю «Альпинист», и мне хорошо. Передают что-то о желудочных коликах. Доктор пугает слабохарактерных пациентов примерами несоблюдения

Режима. Говорит он ровно и убедительно, но содержание мне безынтересно. Я слушаю приемник для общего фона. От его привычных уху звуков на душе становится как-то умиротворенней. Представляется дом, белый квадрат абонентного громкоговорителя на стене, и никуда не надо плыть… В моем животе бурно перевариваются крохи недавнего обеда. Желудок, занятый своими прямыми функциями, на некоторое время перестал напоминать о себе болями, сосанием под ложечкой. И от этого мне тоже комфортно.

И вдруг становится плохо. Да, вот прямо так, р-р-аз – и плохо. В единую секунду. Вначале я не могу понять, что происходит. Чего-то мне начинает недоставать или, наоборот, чего-то излишек. В общем, что-то изменилось. Но что? Море то же, я – тем более. Я слушаю себя и ничего не ощущаю. Я проверяю температуру тела и пульс, ощупываю живот. Я мысленно перетряхиваю весь свой организм от кожи на пятках до вставших дыбом волосков на макушке. Ни-че-го! Но этим, по отдельности здоровым органам: мышцам, кровеносным сосудам, костям, всему, чем напичкан я изнутри, – нехорошо. До такой степени нехорошо, что мне хочется вывернуться на левую сторону. Что за напасть?!

«Ты болеешь?» – спрашиваю я себя. И с абсолютной уверенностью отвечаю: "Да! – «Что у тебя болит?» – подражая мудрому детскому доктору, ласково интересуюсь я. И с полной уверенностью отвечаю: «Ничего!»

Что же это за болезнь, когда ничего не болит? Впору подозревать злостную симуляцию. Очень похоже – работать не могу. Объяснить почему – тем более. И все-таки перед лицом мудрых эскулапов я оправдываю себя. Это не симуляция. Не нужен мне больничный листок. Безнадежен рентген. Бессмысленно толкаться в очередях у лабораторных окошечек, пряча в зажатых кулаках подозрительного вида мензурки. Анализы ничего не покажут. Это – морская болезнь!

Я всегда думал, морская болезнь – это когда тошнит. Удивлялся, стоит ли делать из этого трагедию? Такое и на суше случается. И никто об этом не рассказывает в ужасающе черных тонах. Вернее, вообще об этом предпочитают не рассказывать.

А про морскую болезнь только спроси – разрисуют, не остановишь! И зачем, спрашивается, сваливать свои недуги на море? Ну переел ты, или еще что, проявил неумеренность, одним словом. Чем же море виновато? Случалось, и меня укачивало в автобусе. Конечно, неприятно, но и чего-то ужасающего в этом я не видел.

И в подтверждение моей теории поначалу на море все складывалось благополучно. Никаких болезненных изменений в организме не наблюдалось, разве только в аппетите прибавка. Но в конце вторых суток пластом легла Монахова. Только что сидела веселая, трепалась с Васеньевым, и вдруг – бац!

– Я пойду полежу, – говорит.

Мешком свалилась на одеяла и часа четыре не вставала, только изредка подползала к борту. Я был уверен, что она просто распустилась. С тошнотой справиться не может – смехота! Даже злился на нее. Попросишь что сделать, а она только голову приподнимет, глазами тупо поведет, уставится сквозь тебя и слова сказать не может. Шипит сквозь болезненно скривленные губы. Я спрашиваю:

– Живот у тебя болит?

– Нет, – головой мотает.

– Попробуй встать, – предлагаю.

Она опять головой мотает и обратно на одеяла плюхается. Подозрение меня взяло на этот странный недуг. Лежать может, спать может хоть десять часов кряду, а вахту стоять или, например, спальники выжать – нет. Хотел бы я так поболеть. Когда вечером перекус устроили – тогда еще продуктов было – ешь – не хочу, – Наташа вместо стола на четвереньках к борту переползла. И стало ее выворачивать – смотреть жутко. Мы за сухарь – она к воде свешивается. Я прошу мне добавки супа плеснуть, ее аж пополам перегибает. Не поешь нормально. У любого кусок поперек горла встанет, когда такое понаблюдаешь. Так она потом и утром ни крошки в рот не взяла. Лежала. Лицом в свитер уткнувшись. Плечами подергивала – то ли плачет, то ли стонет. Вот тогда у меня первые сомнения появились. Ну, можно часок-другой симульнуть, чтобы от какой-нибудь малоприятной работы отвертеться. Но лежать вот так сутками! Не есть, не пить! Я даже если дома с температурой под сорок валяюсь, и то отсутствием аппетита не страдаю. Нет-нет да остановочку у холодильника сделаю. И ничего, идет за милую душу. Болезнь болезнью, но обед – по расписанию! А тут почти сутки – ни крошки!

И вот и меня самого прихватило, да как! Я последние минуты своей вахты добивал. Время за полдень – самое пекло, а тени над рулевым нет. Сидишь, на собственной шкуре познаешь принципы горячего копчения. И, естественно, все недомогания относишь к солнцу. Самочувствие – хуже не придумать. В ушах шум, голова свинцом наливается, клонится к плечу, как колос к земле. Самое большое желание – принять горизонтальное положение, а там хоть трава не расти. Ну, думаю, пожаловал «теплячок» собственной персоной. Однако пульс, вместо того чтобы подскочить, едва до пятидесяти ударов в минуту дотягивает.

Значит, думаю, уже отхожу. Как говорится, кончен бал – погасли свечи. И эта мысль даже не беспокоит. Почему-то все равно. Только бы лечь. Хоть в гроб, лишь бы не шевелиться. Не видеть ничего, не слышать. В гроб даже предпочтительнее – темно, прохладно, покойно, сквознячки не беспокоят. Только самую малость жаль молодую свою жизнь. И от этого в уголках глаз пощипывает, вроде сейчас слеза набежит. Прямо библейская картинка из жизни святых великомучеников. Единственно, сладкоголосого пения не хватает. До руля мне уже, конечно, никакого дела нет. Сверять курс нет ни сил, ни желания. Куда плывем, зачем – это меня сейчас беспокоит меньше всего. Подошел Васеньев, удивился:

– Ты что как бледная поганка? Я попытался улыбнуться, но только головой в стороны качаю, как китайский болванчик, и мычу невнятно.

– Еще один сгорел на работе! Иди отлеживайся, бледнолицый, – пожалев, отпустил меня Валера. Перехватил румпель.

Я как сидел, так на бок и завалился, даже не пододвинулся. Валера хмыкнул, но тревожить меня не стал.

Отдышался я на мокрых рюкзаках с вещами, поднакопил силенок и отправился в далекий и очень нелегкий путь – пополз к спальникам.

Нет, я понимаю, вы сейчас недоверчиво ухмыляетесь. Травит, мол, парень очередную морскую байку, думает, на простачков напоролся. Но, ей-богу, грамма не преувеличиваю, наоборот, замалчиваю некоторые уж очень неприглядные подробности. Чего ради мне из себя Мюнхгаузена корчить? Полз я тогда и через каждые двадцать сантиметров отдыхал. Тело – просто как не свое… Ни рук, ни ног, какой-то мешок, набитый соломой, невозможно совершить самые простейшие действия.

Обычно как? Подумал – хочу взять то или то, например – весло, осознать еще не успел, а приказ по нервным цепочкам пробежал, зашевелил мышцы, глядь, рука уже делает, что ей положено. А тут говоришь себе – согну-ка я ногу в колене и в подробностях представляю, как это сделать. Потом с усилием посылаю к мышцам-исполнителям сигнал-приказ, который ползет среди сплетений мышц и нервных окончаний, как преклонного возраста кляча, впряженная в перегруженную повозку. Наконец приказ достигает места назначения, но дорога была длинная, и он, видно, забыл, зачем его посылали, или все перепутал. Я с удивлением гляжу на свою правую ногу, которая, вместо того чтобы согнуться в колене, лихо перебирает пальцами, будто ей предстоит сыграть на фортепиано сольный концерт. Приходится начинать все сначала. Так, с грехом пополам «всего-то» за четверть часа добираюсь до постели. Падаю лицом вниз, замираю. Все! Теперь меня не поднимет ничто: ни уговоры, ни угрозы, ни даже меры физического воздействия. Лежу и качаюсь. Вот набегает волна, плот вздрагивает, правым бортом ползет вверх. Кренится. Еще кренится. Взбирается на вершину гребня, замирает на мгновение. Опять кренится, но уже в противоположную сторону. Скользит, сползает по обратному склону волны вниз. Все быстрее, пока не натыкается на вновь набежавшую волну. И так без конца. Вверх, наклон влево, пауза, вниз, наклон вправо, вверх, наклон…

И вместе с плотом качаюсь я, повторяя все его броски и наклоны. Но плот состоит из металла, ему все равно. А я из живых клеток, которые тоже мотает из стороны в сторону, вверх-вниз, взбалтывая цитоплазмы, ядра и все прочее, что в них заключается, как в миксере.

Нет, надо как-то бороться! Пробую включить механизм самовнушения. Некоторые, изрядно замусоленные в руках многочисленных читателей книги утверждают, что аутотренинг совершает чудеса. Мне бы сейчас чудо не помешало.

– Мне хорошо! – категорически заявляю я и чувствую, как где-то в промежутке между сердцем и желудком появляется комок пустоты. – Мне совсем хорошо! – радостно всхлипываю я.

Пустота внутри меня разбухает, перекатывается от бока к боку, сжимает легкие, словно кто-то машинным насосом рывками высасывает из меня воздух. Я начинаю дышать мелко и прерывисто. Нет, это не тошнота. Было бы высшей несправедливостью обозвать эту садистски утонченную пытку привычно бытовым словом – тошнота.

– Командор, – издалека кричит Салифанов. – Что будем вскрывать на обед, тушенку или сгущенку?

Я немедленно во всех мерзких подробностях представляю открывающуюся консервную банку – белый слой застывшего жира, розовые волокна мяса. Я даже чувствую резкий запах еды. Комок тошноты стремительно разрастается, заполняет желудок, перехлестывается в пищевод, поднимается по нему, подкатывает к гортани. Мышца, спрятанная где-то у основания языка, начинает судорожно дергаться. На лбу и шее выступают капельки пота.

«Мне нельзя потеть», – пугаюсь я. Судорогой сводит шею. Я начинаю задыхаться. Сейчас меня вырвет, понимаю я. Зажимаю рот ладонью, пытаюсь совладать с собой, сглотнуть, загнать эти мерзкие ощущения обратно в желудок. Рвота усиливает обезвоживание. Мне никак нельзя… Путаясь в одеялах, скользя по материалу коленями, я вытягиваюсь на настиле головой к воде. По моему телу прокатывается волна судорог. Я открываю рот и на секунду отключаюсь. Желудочный сок и желчь горько стекают по губам. Я зачерпываю пригоршню воды, обтираю лицо. Теперь минут на пять мне полегчает – это я знаю наверняка. В мир возвращаются краски. Море становится синим, солнце – желтым, моя кожа – зеленой. Я сижу, перевожу дыхание. Я разбит. Можно подумать, пробежал марафонскую дистанцию.

– Тошнотики? – сочувственно интересуется Салифанов.

Я безнадежно машу рукой.

– Обедать будешь?

Я испуганно округляю глаза. К горлу подкатывает тошнота.

– Значит, не будешь, – Салифанов удовлетворен. – Ильичевская пайка переходит мне, – извещает он общество.

– Поделим на всех, – возражает Васеньев. Но я уже не прислушиваюсь к их препирательствам. Я снова чувствую, как плот, резко накренясь, вскидывается бортом вверх. Меня клонит к настилу.

«Началось», – с тоской думаю я и погружаюсь в липкую муть морской болезни.

Глава 10

Мечты – не бухгалтерский отчет, можно дать полную волю своему воображению, отпустить поводья реальности, и пусть несет куда вздумается по пышной ниве желания.

Я лежу и мечтаю о самом-самом. А самое-самое – это всегда то, чего в данный момент мы лишены. Мои мечты пытаются взлететь на крыльях неуемной фантазии, но на ногах чугунными гирями висят сиюминутные заботы бренного тела.

О чем я мечтаю? Честное слово, я вас разочарую. Мои мечты мало напоминают страницы сказок «Тысячи и одной ночи». Мой потолок на сегодня – это кусок твердой, некачающейся поверхности. Все равно, что это будет – лесная поляна, возлюбленный домашний диван или кусок грязного галечного пляжа. Мне все подойдет, только бы она не моталась подо мной, как галопирующий конь под всадником.

Я рисую в воображении роскошный бетонный монолит. Я прикидываю на глазок его тысячетонную тяжесть. С вожделением взбираюсь на шершавую, нагретую солнцем каменистую поверхность, вытягиваю ноги. Абсолютная неподвижность! Что может быть лучше? Единственно, что меня огорчает, это сознание, что монолит покоится на Земле, а Земля, увы, покоя не знает. Она несется вокруг солнца и при этом еще крутится, как волчок вокруг собственной оси. И, мне кажется, своим измученным вестибулярным аппаратом я воспринимаю даже это движение. Что же тогда неподвижно? Я копаюсь в закоулках памяти, перебираю обрывки знаний, почерпнутых из школьного курса физики, географии и астрономии. Неподвижности не существует! Все ползает, вертится, летит. Саму пустоту раскачивают и искривляют какие-то магнитные силы.

Даже в мечте мне не укрыться от изматывающей душу болтанки. Когда-то, в глубоком детстве, я орал во всю силу неразвившихся легких, стучал ножками по асфальту, указывая пухлым пальчиком на качели-лодочки в ПКиО. Я требовал удовольствия. И умудрялся добиваться своего. Меня подсаживали на деревянную скамеечку и качали вверх-вниз, и я довольно хихикал, словно мне в рот засунули шоколадную конфетку.

Теперь, мне кажется, я накачался на пять поколений вперед. Весь мой генный аппарат пропитан отвращением к качелям. Я представляю, как мои малолетние потомки с наслаждением выкорчевывают во дворе детскую карусель, выражая тем самым отвращение к морской болезни, заработанное их далеким предком в просторах Аральского моря. Стоп! Кажется, я домечтался до пропаганды вандализма.

– Ильичев, к заступлению! – вовремя возвращает меня к действительности голос Войцевой.

С такими зловредными мечтами и расставаться не жаль.

– Можно через пять минут? – выторговываю я передышку, быстро оценив обстановку.

Со слабым полом договориться легче.

«Где пять, там и десять», – думаю я про себя и не особо тороплюсь.

Начинаю морально подготавливаться к подъему. Самое страшное – оторвать голову от настила. Чем выше ее задерешь, тем больше будет амплитуда раскачки. Тут она и навалится, притихшая было морская болезнь.

– Раз-два-три! – командую я себе и со всеми возможными предосторожностями поднимаюсь.

Секунду, напрягая шею, держу голову на весу. Вроде ничего. Успеваю заметить пенные барашки на воде. Пока я валялся – не почувствовал изменений в погоде. Правда, во время приступа можно и конец света просмотреть. Делаю несколько глубоких вдохов и, ухватившись за мачтовую растяжку, встаю на колени. Ветер упруго упирается мне в грудь. Окреп он заметно. Море вспыхивает белыми бурунами до самого горизонта. Да и волны подросли метра на полтора.

– Давно так? – спрашиваю.

– Три часа, – равнодушно отвечает Салифанов. Внутри меня, как потревоженная во сне собака, угрожающе шевелится новый приступ морской болезни. Теперь главное – не поддаться. Сдавшихся качка доводит до состояния полной прострации, тогда по активности человек напоминает труп и, естественно, никакие вахты нести не может. Я, торопясь, перебираюсь на корму, перехватываю у Татьяны румпель, надеваю спасжилет. На часах 20.50.

– Ни пуха! – желает на прощанье Войцева.

– Пошла к черту! – суеверно чертыхаюсь я. От ближайшего берега нас отделяет сто двадцать километров.

Сразу после девяти часов солнце валится за горизонт. Сумерки наползают со всех сторон, густеют, как остывающий кисель. Темнота становится физически ощутимой. Мне кажется, ее можно пощупать, сжать в кулаке, и тогда она поползет черным желе между пальцев. Пытаюсь отыскать Полярную звезду. Но не могу выделить даже Большую Медведицу. Северная часть неба плотно занавешена тучами. Такого здесь нам еще наблюдать не приходилось. За все плавание мы видели только один дождь. Именно видели, потому что дождевые капли высыхали на лету, не достигая нас. Я дотягиваюсь до барометра. Давление упало на тридцать миллиметров ртутного столба. Еще знать бы, хорошо это или плохо!

– Давление упало на тридцать миллиметров. Это опасно? – спрашиваю я у Монаховой.

Она учится на географическом факультете педагогического института и по идее должна разбираться в метеорологии.

– А солнце куда садилось? – спрашивает она.

– Как куда? – не понимаю я вопроса.

– Ну, в тучу или за чистый горизонт?

– Вроде за чистый, – припоминаю я.

– Значит, ветра не будет, – успокаивает меня Наташа.

– Как не будет, он уже есть! – продолжаю тревожиться я.

– Значит, стихнет, – меланхолично утверждает Монахова.

Больше ничего от нее добиться я не могу. На всякий случай стучу ногтем пальца по барометру. Стрелка дергается и отклоняется еще на несколько миллиметров вправо. Откладываю прибор в сторону. На душе тревожно. Рассуждения Монаховой успокоили меня так же, как успокаивают больного, сидящего в зубоврачебном кресле, уверения в полной безболезненности бормашинки. И хотелось бы верить, да не получается. Но предчувствия к делу не подошьешь.

– Будем считать, что ветер идет на убыль, – говорю я себе, «сажу» на переднюю растяжку звезду, сверяю курс и начинаю исправно рулить.

Если звезда уходит вправо от растяжки, я поворачиваю плот влево, если влево – возвращаю назад. Технология простейшая. Надо только не забыть раз в тридцать минут уточнять курс. Небесная сфера в час сдвигается на пятнадцать градусов, за ночь может набежать изрядная сумма.

Провожу в уме экспресс-анализ. Итак, чего я боюсь? Моря? Это слишком общее. Море было и день назад, и три, и неделю. И все это время я его равномерно боялся. Отчего сегодня такой всплеск эмоций? Будет шторм? С чего я взял? Из-за показаний барометра? Но тридцать миллиметров – это действительно немного. Усиления волнения? Но иначе и быть не может, мы же вышли в открытое море. Здесь и глубины, и расстояния в сравнении с заливом увеличились на порядок. Тучи? Это уже объективно существующая реальность. Вон она. Но туча в первую очередь несет осадки, шторм много реже.

А дождь для нас – благо, это же пресная вода! Только успевай расстилать под струи тряпки и отжимать их в бак. Получается, я опасаюсь собственных страхов! Это в высшей степени неразумно.

– Ну что, полегчало? – с издевкой спрашиваю я себя. – Вроде да. Все говорит за то, что ночь будет спокойной.

И все-таки, хочу я того или нет, настороженность не отпускает.

Через час словно непроницаемая сфера накрыла море, не просачивается ни огонька. О нашем местоположении можно догадаться только по слуху. Затянувшаяся пауза начала утомлять. Антракт хорош в театре, где буфет разделяет одно удовольствие пополам. Здесь неопределенность томит. Неизвестно, что будут давать во втором действии – фарс или трагедию. Пусть хоть ураган, только быстрее, торопил я события. Зыбь не утихала, продолжая ожесточенно наскакивать на плот. Тошнота то подкатывала к горлу, то стекала обратно в желудок. Пока мне удавалось справляться.

Приемник отбил полночь. Моей вахты оставалось два часа.

«Может, сбросить паруса и до утра лечь в дрейф?» – подумал я.

Но почти сразу же с севера мягко дохнуло теплым воздухом. Я даже на секунду перестал дышать, боясь спугнуть порыв. Снова вздохнуло, шевельнуло волосы у меня на голове, охладило губы и задуло хоть не сильно, но ровно. Плот, почуяв ветер, зашевелил парусами, зарыскал носом по сторонам, отыскивая утерянное направление. Румпель приятно вдавился в ладонь. Схлынуло напряжение. Захотелось петь и вообще заниматься всякими глупостями.

– Курс – зюйд, – негромко скомандовал я, но потом, вспомнив про восточный дрейф, взял поправку:

– Курс зюйд-зюйд-вест! Так держать!

Плот набирал ход. Руль уже было трудно удерживать неподвижно. Ветер продолжал наращивать силу.

«Больше бы не надо, – забеспокоился я. – В самый раз идем – узла два в час. Куда нам больше!»

Но у стихии были свои, не понятные мне резоны.

– Хватит, дружок, – пытался я решить дело мирно. Но ветер еще наддал. Где-то в эту минуту далеко над материковыми просторами закрутился, набирая скорость, шальной циклон или антициклон. Честно говоря, разницы в них я не вижу. Может, они в разные стороны крутятся? Задел нас краешком своей спирали и, разгоняя, пытается сдернуть плот с курса, вовлечь в свой сумасшедший хоровод…

Мотать теперь стало беспорядочно. Справа накатывала полутораметровая плавная мертвая зыбь, в корму часто и злобно долбились мелкие молодые волны, доставая брызгами чуть не до мачты. Разбуженная команда зашевелилась, растянула полиэтилен.

– Что происходит? – сдержанно поинтересовался Салифанов.

– Пока ничего, – довольно весело ответил я.

– Будет чего – сразу буди, бодрячок! – предупредил Сергей.

Это он, конечно, прихвастнул. Уснуть в такую погоду мог только человек, совершенно не имеющий нервов.

Час спустя ветер сломал направление волн, стал загонять зыбь с кормы, но это было к лучшему. В продольной оси плот в два раза длиннее. Ход смягчился, управление упростилось. Настроение снова пошло в гору. В эту ночь оно прыгало как стрелка барометра – от «ясно» к «переменно» и обратно. Я реагировал на любые изменения в погоде лучше всякого метеорологического прибора. К двум часам море разыгралось не на шутку. Со всех сторон ухали и шипели обгонявшие нас волны. Вахта кончалась, я имел полное право лечь спать. Но, представив, как придется лежать, напрягаясь, вздрагивая от каждого незнакомого звука, я решил протянуть службу еще пару часиков.

Рулил я уже давно стоя, крепко упершись широко расставленными ногами в настил. На груди у меня болтался фонарик, которым я беспрерывно подсвечивал лежащий далеко внизу компас. Курс выдерживал очень приблизительно. Стрелку было невозможно поймать на нулевой отметке. Я ограничивался тем, что старался сделать ее качания в каждую сторону равнозначными. Работать приходилось напряженно, почти не отвлекаясь. В какой-то момент я уловил краем уха сквозь шумы, которые уже воспринимались привычным фоном, незнакомый свистящий звук. Неужели они, мои товарищи, настолько чувствуют себя в безопасности, что хором беззаботно насвистывают попурри, составленное из популярных шлягеров? Они что, в уме повредились?! Я прислушался, пытаясь из многообразия звуков выделить заинтересовавший меня. Но он совершенно не напоминает музыку. Он постоянен в тональности и идет откуда-то сбоку и сверху. Неужели это ветер? Я вслушиваюсь снова и снова. Да. Сомнений быть не может, это ветер, цепляясь за растяжки мачты, свистит свою жутковатую песню. Значит, шторм продолжает усиливаться? Я сказал шторм? Ну вот, я и определил происходящее. Слово произнесено! Теперь я совершенно уверен – это шторм!

От холода – ведь я стоял мокрым на ветру – по моей спине болезненно поползли мурашки. Я ясно осознал, что мы находимся в открытом море. Не на реке, где до берега рукой подать, не на озере – в море! Раньше я это осознавал, теперь почувствовал кожей. Тащит нас ветром в самую середочку. Со всех сторон по полторы сотни километров. Вода – на север, на запад, на юг и восток, а мы в центре. Сто пятьдесят километров – это даже поездом три часа, пешком четыре-пять суток, а вплавь? Я даже ухмыльнулся. Далеко мы уплывем. Десять метров вся дистанция и – пожалуйста – дно, остановка конечная.

Люди Ла-Манш переплывают, о них газеты трубят. Как же, сенсация! А сколько километров Ла-Манш? Тридцать, не больше. А здесь полтораста! И помощи ждать не приходится. Рации у нас нет, SOS не крикнешь. Да если бы и была, при нашей системе навигации что мы можем сообщить? Мы тонем где-то здесь, в Аральском море. Смешно! «Однако что-то я совсем нюни распустил, – одернул я себя. – Ничего еще не произошло, а я отходную завел».

Плот надежен, сколько раз его просчитывали и испытывали. А тонут, случается, и сверхсовременнейшие океанские суда, напичканные радио-и навигационным оборудованием. Тут как повезет. А я в своем везении еще не разуверился. Подумаешь, ветер свистит. Пусть! Конечно, пренеприятно, но лучше противная песенка ветра, чем умиротворенное безмолвие морских глубин. Ну вот, я и к новому факту риска привык.

– "Будет буря – мы поспорим, – забубнил я про себя и вновь сначала:

– Будет буря…" Пусть будет, – показушно расхрабрился я. И тут услышал гул. Он не перекрыл, он как-то странно оттеснил все звуки. Что это? Гул на мгновение ослаб и вновь набрал силу. Теперь он уже заглушал все.

В море остались только мы и этот тяжелый нарастающий рокот. Звук поразительно напоминал рев моторов реактивного самолета.

«Откуда здесь самолет? – глупо подумал я. – Может, военные учения?»

Я зашарил глазами по темноте, стараясь различить бортовые огни самолета. Я даже не подумал о том, что самолета здесь, на такой высоте, быть не может. Мой разум мыслил прямолинейно. Я слышал рев реактивных турбин, ничем другим это быть не могло, и, естественно, искал самолет. Звук забирал все выше, и я уже не думал, не боялся, а парализованно ждал, что произойдет. В эту секунду я был способен только пассивно наблюдать. Время сломало естественный ход. Я до сих пор удивляюсь, как много я успел в эти короткие мгновения. Словно фотография, происходящее отпечаталось в моем мозгу. Я могу рассматривать ее не спеша, во всех подробностях. Вот замершая стрелка компаса, высвеченная ярким столбом света, падающего с отражателя фонаря. Сам свет неподвижный, застывший, существующий как предмет. Фонарик, остановившийся в высшей точке подъема, на раскачивающемся шнуре. Моя правая рука с растопыренными пальцами, висящая в воздухе. Вздыбившийся бугром полиэтилен. Высунувшаяся голова с испуганно расширившимися глазами и рука, бестолково вскинутая вверх. И где-то, в самом дальнем углу пространства, попадающего в поле зрения, широкая белая полоса, надвигающаяся на плот. Нет, не надвигающаяся – поднимающаяся.

Волна, растянувшаяся в длину на добрых семьдесят метров, поднявшись на дыбы, зависла над нами. Наверное, днем все бы выглядело не так страшно. Исчез бы эффект неожиданности. Можно было бы увидеть, успеть реально оценить угрозу, принять надлежащие меры. А главное, было бы время прийти в себя.

А тут вдруг из абсолютной темноты на нас выдвигается трехметровый водяной вал. И именно в тот момент, когда крутизна волны достигает состояния неустойчивости равновесия, вздыбившийся гребень, подламываясь под собственной тяжестью, рушится вниз. Избежать удара невозможно.

Я успел выйти из оцепенения и ясно представить, как сейчас нас накроет сверху, притопит корму, ударит всей массой по задравшемуся носу, сорвет, сбросит в воду меня и моих товарищей, закутанных в полиэтилен, поставит на попа, перевернет плот и пойдет все это – людей, трубы, баллоны, вещи – крутить в ревущем водовороте, сталкивая и перемешивая друг с другом.

Я услышал со стороны напряженный крик: «Береги-и-ись!» – и даже не понял, что кричал сам. Только отметил, что кто-то кричит. Еще я успел сделать несколько судорожных гребков рулем, пытаясь поставить плот перпендикулярно волне. Увидев в двух метрах от себя ревущий бурун, инстинктивно зажмурился. Десятки тонн воды падали на меня. Вцепившись в румпель, я не сознанием даже, а всем телом ждал удара. Рев больно вдавился в пленку барабанных перепонок, достиг предела. Корма плота резко дернулась вверх, настил ударил в ноги так, что я присел. Плот мелко задрожал, принимая на себя напор воды, накренился, но выровнялся, пробкой выскочил на поверхность. Гребень упруго ударился о мои колени, надавил, сорвал ноги с настила, потащил. Я судорожно зацепился за какие-то трубы, попытался вздохнуть, но в рот и нос хлынула вода.

«Все! Конец!» – секундно испугался я.

Вода схлынула. Легкие нащупали спасительный воздух.

Из вороха полиэтилена и одеял, путаясь, отбрасывая ногами, разрывая все, что мешало движению, лез Васеньев.

– Руль! – орал он. – Руль держи!

На четвереньках он успел добежать до румпеля и тремя мощными гребками развернул плот кормой к новой, появившейся из тьмы волне. Нас снова накрыло, но это уже было не страшно.

– Жив, рулила? – весело заржал Салифанов, пробегая мимо меня на помощь Валере. Вода уходила сквозь настил.

Вокруг валялись сорванные волной вещи. Сергей торопливо собирал их и совал под себя, весом тела прижимая к плоту. Войцева расшнуровывала горловину свободного рюкзака.

Сплевывая воду, я осматривался. На моей шее бестолково мотался из стороны в сторону фонарик, гоняя вокруг сноп света. Последствия столкновения с волной были меньше, чем можно было ожидать. Пока обнаружилось отсутствие одного рюкзака и двух камер, лежавших на корме. Подробный осмотр и подсчет можно было провести не раньше утра.

– Стаксель сошел! – крикнула с носа плота Монахова. Она вытягивала из воды смытый спальник.

Опять стаксель, что он нам покоя не дает! На этот раз лопнул фал в верхнем углу. Парус упал очень удачно, зацепился за каркас. Не меньше трети его полоскалось за бортом. Я попытался дернуть стаксель на себя, но сил моих явно не хватало. Парус был двойной. Вернее, вначале он был обыкновенный, сшитый в один слой, но потом мы усилили его вторым полотнищем. Сейчас между сшитыми полосами огромными пузырями собралась вода. Чертыхаясь, я тянул стаксель на себя. Вода медленно уходила сквозь швы и мелкие отверстия. Достаточно было немного ослабить усилия – и парус стаскивало обратно. Создавалось впечатление, что кто-то не менее сильный, чем я, по ту сторону поверхности моря натужно тянет парус к себе.

Но все же я оказался сильнее своего подводного конкурента. Я втащил стаксель на плот, наблюдая, как остатки воды – ведра три – струями стекают в море. Скрутив парус в жгут, я зажал верхний угол в зубах и стал карабкаться на мачту. Намокший материал весил не меньше пуда. Конечно, логичнее было привязать к парусу кусок веревки, взобраться вверх и, продернув фал через трубу, вытянуть его на место. Но все умные решения обычно страдают одним недостатком – они приходят слишком поздно.

Первая перекладина далась довольно легко. Два метра – не высота. Со вторыми двумя метрами дело обстояло сложнее. Руками я дотянулся до поперечной перекладины. Был бы налегке, минутное дело подтянуть туловище и выжаться на руках. Но с парусом… Чем выше я подтягивался вверх, тем сильнее парус тянул вниз мою голову. Я предпринимал самые невероятные попытки, пытаясь взобраться выше. Я извивался среди мачтовых труб, как червяк, пытаясь зацепиться за гладкий металл всем, чем можно. Наконец я вполз на вторую перекладину. Но меня еще ожидала третья! Ее я осилил на удивление быстро, видно, уже появился определенный опыт.

Наверху мотало, как в вагончике аттракциона «Американские горки». Моих сил едва хватало, чтобы не свалиться вниз. Амплитуда раскачки составляла не меньше двух метров. Метр вперед, метр назад. И еще мелкие рывки вправо-влево.

Я обвил ногами и руками трубы, как лиана ствол дерева. Держаться с грехом пополам я мог, но мне же еще надо было привязывать парус! Чем? У меня даже зубы задействованы! Минут десять я болтался на топе мачты, как адмиральский вымпел, соображая, что можно предпринять. Мои челюсти уже болели от того, что приходилось держать зубы стиснутыми. Наконец я уловил в качке некоторую закономерность.