355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Андрей Ильин » Дойти до горизонта » Текст книги (страница 4)
Дойти до горизонта
  • Текст добавлен: 9 сентября 2016, 23:29

Текст книги "Дойти до горизонта"


Автор книги: Андрей Ильин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 5

Проснулся поздно. На плоту кипела обычная дневная жизнь. Монахова спала, уткнувшись лицом в свернутое одеяло. Войцева полусидела, равнодушным взглядом уставившись в море. Валера вахтил. Сергей возился с подзорной трубой. Вокруг, по всей площади плота, были разложены сухари, рваные бумажные мешки с вермишелью и крупой.

– У нас что, открыли магазин самообслуживания? – кивнул я в сторону продуктов.

– Скорее бак для пищевых отходов, – отвлекся от своего занятия Сергей. Я еще раз внимательно огляделся.

– Загнили, – коротко пояснил Сергей.

– Приятные новости, нечего сказать. – Я пододвинулся ближе к одной из кучек. Это была вермишель. Вернее, раньше была вермишель. Теперь она представляла из себя спрессованный комок серого теста, от которого заметно припахивало плесенью.

– И что, все так? – вслух ужаснулся я.

– Нет, худшее уже выкинули в море, – «успокоила» Войцева.

– Как же это вышло? – растерянно спросил я, растирая между пальцев клейкообразную массу. Просто так спросил, не ожидая ответа. О причинах, естественно, догадался.

Но Салифанов ответил:

– Волны. Надо было сразу об этом подумать. Ящики герметичные сделать, что ли.

«Надо было! – раздраженно подумал я. – Много что надо было. И паруса получше – не эту черноту, и баллоны, и ящики. Но когда бы мы все это успели сделать?! – Я стер с пальцев тесто. – Дрянь дело!»

Посмотрел на ноздреватую горку раскисшего сахара. Поднял один потемневший, потерявший форму кусочек, лежавший в стороне. Лизнул и тут же сплюнул горько-соленую слюну, зло отбросил. Сахар насквозь пропитался морской водой.

– Не разбрасывался бы продуктами, немного осталось, – осуждающе заметил Сергей. Я осмотрел испорченные продукты.

– Хоть что-то уцелело? – спросил я, боясь услышать отрицательный ответ.

Войцева молча указала на стоящий возле мачты рюкзак. Я отстегнул клапан, развязал горловину. Килограмма три сухарей, примерно столько же сахара, мешочек с манной крупой, две пачки вермишели, чай, геркулес. Небогато, но лучше, чем ничего.

– А тушенка и сгущенка? – вспомнил я.

– Целы, что им сделается, – пихнул ногой мокрый картонный ящик Васеньев.

Значит, двадцать банок в актив можно вписать. На этом, при необходимости, можно продержаться и пару месяцев. Только сможем ли мы после этих месяцев самостоятельно держаться на ногах? Вот это вопрос! Я еще раз взглянул на оставшиеся продукты, тщательно запаковал рюкзак и сел за расчеты.

Для начала подсчитал энергетическую емкость наших запасов. Перевел граммы в калории. Сухари тянули на десять тысяч калорий. Сахар давал еще двенадцать тысяч. Манка не более пяти тысяч. Вермишель еще пять. Семь тысяч будет в тушенке. Тринадцать тысяч в сгущенке. Итоговая сумма не радовала, хотя на первый взгляд казалась внушительной – пятьдесят тысяч калорий. Если взять норму потребления для человека, ведущего пассивный образ жизни, – три тысячи калорий в сутки, продуктов хватит на три дня плюс небольшой хвостик. Если паек урезать в два раза, выиграем еще трое суток. На жировые запасы наших организмов – я быстро оглядел Валеру, Сергея, девчат, представил себя – особо рассчитывать не приходится. А приходится нам уповать лишь на случай. Но даже при самом неблагоприятном ходе событий, а именно плавании вплоть до южного побережья без контактов с внешним миром, от голода мы не умрем. Человек без еды сорок дней прожить может точно. Но вот ремешки придется затянуть не на одну дырочку. Я еще немного подумал и урезал паек в четыре раза. Теперь мы обеспечены едой на двенадцать дней. Я вывел большую и красивую цифру «12». Переработка хотя бы части испорченных продуктов даст еще дней пять. Приплюсовал – 5. Возможные дары моря тоже со счетов сбрасывать нельзя. Вдруг что поймаем… Итого, еще день. Теперь – морская болезнь. Она нам едоков поубавит – это точно. Вон вчера Монахова от ужина отказалась. На еду смотреть не может. Вот тебе еще пара дней.

Я упорно пытался растянуть наши запасы на месяц. Почему на месяц, не мог ответить даже себе. Но еда не резина, эластичностью не обладает. Недели мне не хватило. Ладно, три недели тоже неплохо, успокоил себя. Считай, двадцать одни сутки. Люди за две недели Атлантику пересекают, а здесь Аральское море – пятьсот километров в поперечнике.

Я с удовольствием просмотрел свои расчеты. Ровные колонки цифр выглядели достаточно убедительно, даже красиво. Но, как говорится, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Могли ли мы предполагать, какие овражки накопала на нашем пути судьба-злодейка. Могли ли знать, что нас ожидает. А может, и к лучшему, а то поехал бы я на Арал!

Итак, расчеты были закончены. Теперь оставался пустяк – убедить в их правильности собственный желудок и экипаж. С желудком проще, он еще не понял, что его ожидает, и, расслабленный сытным ужином, особо протестовать не будет. А экипаж… Я взглянул на хмурую физиономию Васеньева. Н-да… Что ж мне, прямо так взять и ляпнуть:

– Леди энд джентльмены! С сегодняшнего дня, с двенадцати часов по Гринвичу, в целях экономии имеющихся в наличии запасов суточный паек будет урезан в четыре раза. Благодарю за внимание!..

Что за этим последует? То-то и оно, и это в лучшем случае. А в худшем…

Я снова взглянул на Васеньева. Он почувствовал мой взгляд, повернул лицо. Я безмятежно улыбнулся ему. Валера, предполагая подвох, долго всматривался в меня, потом пожал плечами. Нет, начну лучше с дела. Пусть постепенно привыкают к мысли, что сытые времена кончились. С кормы я вытянул один из пустых рюкзаков, тщательно вытряс его. На дно, бочок к бочку, уложил пять банок тушенки. За ними так же плотно – пять банок сгущенки. Прикинул, повздыхал и добавил еще по банке. В карманы распихал, предварительно завернув в полиэтилен, сухари и сахар. Рюкзак затянул, к горловине привязал запасной спасжилет, чтобы в случае чего он не утонул.

Салифанов заинтересованно наблюдал за моими действиями.

– Ты решил столоваться отдельно? – наконец поинтересовался он.

– Я оттащил рюкзак к мачте, накрепко привязал его к трубам.

– Внимание всем! – громко объявил я, пытаясь привлечь общее внимание. – Здесь находится НЗ. – Я сделал многозначительную паузу, на всякий случай расшифровал:

– Неприкосновенный запас!

– А что мы будем есть? – насторожился Валера.

– Вначале это, – обвел я пальцем сушащиеся продукты. – Потом то, что в рюкзаке.

– Вот это? – брезгливо поморщилась Войцева. – Это же несъедобно!

– Это дома несъедобно! – с нажимом прервал я ее. – Здесь выбирать не приходится.

– Он почти прав, – неожиданно поддержал меня Сергей.

– Кроме того, паек придется урезать вчетверо! – сказал я, как в ледяную воду бросился, даже дыхание задержал, ожидая ответных реакций.

– Это сколько? – напряженно спросил Валера.

– Это шестьсот калорий, – расшифровал я.

– Я калории в ложку не положу, – не удовлетворился он моим ответом. – Что это – шестьсот калорий? Килограмм мяса? Стакан сметаны? Как это выражается материально?

На такой вопрос ответа у меня заготовлено не было.

– Это ровно столько, сколько понадобится тебе, Валера, чтобы продлить агонию на месяц, – мрачно пошутил Сергей.

– На три недели, – немедленно уточнил я.

– А что через три недели? – наивно спросила Войцева.

На «детские» вопросы отвечать труднее всего. Откуда я знаю, что будет через три недели.

– Придумаем что-нибудь, – бодренько ответил я.

– А нельзя это придумать сейчас, а не через три недели?

– И вообще, на что ты надеешься? – продолжил Салифанов. – Не на манну ли небесную?

– Во-первых, этих запасов при пайке, урезанном в четыре раза, хватит на три недели, – повторил я.

– А почему всего в четыре? Давай в двенадцать, тогда их хватит на девять недель. А если урезать еще, мы сможем питаться до Нового года. А там, глядишь, море замерзнет, и мы пешком дойдем до берега, – Валера явно издевался.

Я почувствовал, что меня тянет на грубость.

– Погоди, не мешай, – защитил меня Сергей. – Пусть выскажется. На рею мы его всегда успеем вздернуть.

– Спасибо, – поблагодарил я и продолжил:

– Во-вторых, за двадцать один день, о которых я говорил выше, мы, надеюсь, встретим судно или берег.

– Сильно надеешься? – ехидно поинтересовался Васеньев.

– Здесь от берега до берега меньше полтысячи километров. Это десять ходовых дней, даже если мы будем делать в сутки по пятьдесят километров, – объяснил я.

– И от берега до людей еще пятьсот километров по пустыням, – негромко заметил Сергей.

– Хорошо, тогда у нас есть третий вариант. Повернуть на сто восемьдесят градусов и вернуться в Аральск! – выпалил я.

Все замолчали и, не сговариваясь, взглянули за корму. Возвращаться не хотелось.

– Не получится. Ветер не тот, – неуверенно возразил Валера.

– Сбросим паруса. Будем дрейфовать до смены ветра, – нажал я. Главное было сбить Валеру с мысли. Пусть он лучше ищет доводы, доказывающие невозможность возвращения. Убеждая меня, он в первую очередь отрезает пути отступления себе. Его задетое за живое самолюбие сыграло с ним злую шутку. Он шел в атаку азартно, не удосуживаясь продумать до конца, чего я добиваюсь. Главным для него было – не соглашаться со мной, чего бы это ни стоило и чего бы ни касалось.

Если бы в тот момент я сказал, что Земля – шар, он бы непременно стал доказывать ее блинообразность.

Пусть лезет на рожон, пусть орет, размахивает руками, а когда увязнет в своей теории по самые уши, я поставлю его перед дилеммой: либо признать полную несостоятельность своих выводов, попросту назвать себя глупцом, либо принять мое предложение.

– Ну какой ветер? – горячился Васеньев. – Здесь преобладают северные ветры. Пока мы дождемся чего-нибудь более подходящего, нас унесет черт знает куда!

Салифанов, кажется, раскусил мою тактику. Он хитро поглядывал то на меня, то на Валеру, еле заметно усмехаясь уголками губ.

– Хорошо, тут ты прав, – легко поддался. – Но можно, пока мы в заливе, подойти к любому берегу и отсидеться на песочке.

– Подождать у моря погоды, – вставил Сергей, подсовывая Валере кончик следующей мысли.

Я даже испугался, что сейчас Васеньев разгадает мою комбинацию, и тогда с ним будет не сладить. Но Васеньев зло взглянул на Салифанова и, не задумываясь, словно безмозглый голодный ерш, клюнул, просто-таки заглотал предложенную ему наживку, хотя она была несвежая и малоаппетитная на вид. Им сейчас руководили только эмоции.

– Вот, вот! Сколько ждать этой самой погоды у этого самого моря?! – почти закричал он. – День, два? А может, неделю или три? Что вы глупости городите? К какому берегу выходить? А если мелководье? Мы уже раз сидели на баллонах. Слава богу, откопались! – Валера громил нас, выстреливая аргументы один за другим, как тяжелые стенобитные снаряды. Он был на коне! Парил над полем брани, повергал в страх своих противников. Он уже видел близкую победу, от чего получал немалое удовольствие.

– А если камыш, плавни? Как мы оттуда выберемся?

Вплавь? Я плавать не умею, – немедленно отозвалась Монахова.

– Она плавать не умеет! – трагически воскликнул Валера, ткнув пальцем в сторону Монаховой. Он многозначительно замолчал, подчеркивая несостоятельность наших предложений, а возможно, и их трагическую направленность.

– Нет, я чуть-чуть умею плавать, – испугалась Монахова.

– Чуть-чуть не считается, – отмахнулся Валера.

– А знаешь, он прав, – задумчиво сказал я. – Нельзя поворачивать!

– Хорошо разложил, профессионально! – согласился Салифанов.

– Ну вот, я же говорил! – торжествовал Валера. Его противники лежали поверженные и, подняв руки, из которых выпало оружие, молили о пощаде. Мне казалось, что из его глотки сейчас вырвется победный вопль индейцев племени команчи.

– Поворачивать нельзя, плыть надо, – повторил я. – А паек урезать!

– Зачем? – опешил Валера.

Он не хотел расставаться ни с лавровым венком победителя ораторского турнира, ни с сытными обедами.

– Ты же сам говорил, что на берегу можно сидеть и неделю, и три, – напомнил я. – Так уж лучше, рассчитав продукты на те же три недели, идти вперед.

Валера понял, что его поймали. Наглым образом заманили внутрь клетки аппетитным куском и захлопнули крышку. Он беспомощно оглянулся, ища поддержку. Но кто его мог поддержать? Он же только что одержал блистательную победу. Это он, не кто-нибудь, обосновал невозможность проведения в жизнь варианта № 3 – возвращение в Аральск. Мы, Салифанов и я, были его слабыми жертвами. Жалеть и морально поддерживать надо было нас. Валера попался. Со всех сторон его окружали красные флажки. Податься было некуда. Он должен был либо сдаться на милость победителя, либо погибнуть. Он сдался.

– Конечно, можно и вперед, – трудно расставаясь с каждым словом, проговорил он. – Но, наверное, мы встретим судно за две недели.

Сдавшись в главном, Васеньев начал торговаться в частностях. Он предпочитал лучше один раз наесться до отвала, пусть даже с риском в дальнейшем погибнуть от голода, чем немедленно, а значит, болезненно, перейти на голодный паек. Русское «авось» убеждало не спешить с выводами.

– Нет, Валера, рассчитывать будем на три недели! На три! – твердо заявил я.

Васеньев пожал плечами. На обострение не пошел. Его самолюбие, по крайней мере в собственных глазах, не страдало. Выиграв крупную битву, можно позволить себе проиграть мелкий бой.

– Решение будем считать принятым коллегиально? – подвел я итог дискуссии.

– Подписуюсь, – кивнул Салифанов.

Васеньев что-то невнятно буркнул. Девчатам было все равно. К еде, равно как и к ее отсутствию, они относились гораздо спокойнее сильного пола.

– Решение фиксирую в судовом журнале, – пугнул я. – После чего оно вводится в ранг закона!

– А если кто-нибудь нарушит? – спросила Войцева.

– Будем наказывать! – сурово, без тени улыбки, ответил я.

– Как наказывать? – вновь спросила Войцева.

– Как-нибудь.

На том и порешили.

Глава 6

Через полтора часа показался берег. Желтым блином расползся он по линии горизонта,

– Кокарал, – опустив подзорную трубу, уверенно заявил Салифанов, – больше быть нечему.

Вытащили карту. Долго вертели ее, обмеряли, шевелили губами, переводя сантиметры в километры. Действительно, все указывало на то, что лежащая впереди земля была островом Кокарал. Осматривались больше часа. Берег притягивал взгляды и мысли.

– А зачем нам Кокарал? – не к месту спросила Войцева.

– Может, там вода есть? – предположил Васеньев.

– По идее – должна, – поддержал его Сергей. – Говорят, там даже рыбацкие поселки имеются.

Воды на Кокарале, конечно, не было. Да и поселки, где можно было ее взять, давно занесло песком. Уровень моря падал с каждым годом. Сотни тысяч кубометров воды из стока Аму-и Сырдарьи выбирались на орошение пустынных земель. Земснаряды грызли дно, углубляя фарватер. Соленость воды стремительно повышалась, рыба либо гибла, либо уходила в поймы пресноводных рек и места, где били донные родники. Рыболовство хирело. Прибрежные поселки, обычно оживленные во время летней путины, разрушались, приходили в запустение. Люди перебирались на материк. Единственное, что мы смогли бы обнаружить на Кокарале – это обветшалые глинобитные стены и сгнившие остовы брошенных лодок. Делать там было нечего.

Но очень хотелось хоть ненадолго выйти на землю, поваляться на песочке, ощутить под собой что-то твердое, по-настоящему устойчивое.

Остров располагался почти по курсу, крюк составит не более пятнадцати-двадцати километров. Почему не зайти?

– Ну что, рискнем? – озорно подмигнул Салифанов. Четыре пары глаз вопросительно воззрились на меня.

– Давай! – махнул я рукой.

– Есть такое дело! – гаркнул Валера, крутнул румпель.

Остров сдвинулся влево и встал точно по курсу. Теперь миновать его мы не могли. Пока суд да дело, решили провести медицинские обследования. Это входило в каждодневные наши обязанности. Плавание плаванием, а научную программу, будь любезен, выдай. Еще дома, в стенах одного почтенного медицинского учреждения, нам популярно объяснили, что климатогеографические условия, в которые нам предстоит попасть, во многом уникальны. А влияние на организм человека жаркого климата еще до конца не изучено и упустить такие возможности было бы форменным преступлением…

– Готовьтесь! – предупредила нас Монахова, раскладывая на расправленном спальнике инструменты. – Я жду!

Ровно разложенные градусник, фонендоскоп, тонометр внушали невольную тревогу. В памяти всплывали названия безнадежных недугов и жуткие истории болезней. Хотелось сломя голову бежать в районную поликлинику просвечиваться, прослушиваться, простукиваться, спасая свою драгоценную жизнь.

– Не промок инструментик-то? – в надежде оттянуть обследование еще хотя бы на полчаса спросил Сергей.

– Все цело! – сухо успокоила его Монахова, вдела в уши трубки фонендоскопа.

Лицо ее стало вдруг многозначительным, отрешенным. Эскулап, честное слово! Даже на «ты» как-то стало неудобно называть. Какая она теперь Наташка!

– Кто идет первым? – сурово спросила Монахова и вперилась вопросительным взглядом в меня.

– Чуть что, сразу Ильичев! – возмутился я. Наташа тяжело, словно поворачивалась башня танка, перевела глаза на Салифанова. Под ее давящим взглядом тот засуетился, заулыбался заискивающе.

– Я пока в регистратуру за карточкой сбегаю! – попробовал отшутиться он.

– Салифанов, ко мне! – резко скомандовала Монахова, вспомнив, видно, что чем проще и короче приказ, тем лучше он воспринимается исполнителем.

Конечно, можно было попытаться составить фразу по-другому, не так обидно, а то получилась какая-то собачья команда. Салифанов это немедленно заметил.

– Я тебе не доберман-пинчер! – возмутился он и надел на лицо выражение крайней обиды. Теперь у него появилась формальная причина увильнуть от обследований.

– Мне что, больше всех надо? – поставила вопрос ребром Монахова.

– Наверное, больше, иначе б ты этим не занималась, – предположил Валера.

– Это ему надо, – ткнула в меня пальцем Наташа. – Я сюда ехала только плыть! – Она громко захлопнула папку с бланками тестов.

– Значит, с него надо начинать, – рассудил Салифанов.

Пришлось идти на уступки. Обследования вновь начались с меня.

Деревянными ногами я подошел к Монаховой. Если бы у меня был хвост, я, наверное, усиленно завилял бы им из стороны в сторону, выказывая свою преданность и любовь. Но хвоста у меня, к сожалению, не было, и я ограничился комплиментом:

– Ты сегодня прекрасно выглядишь! Как академик Пирогов!

– Сядь! – не дала себя расслабить Наташа. Я безвольно опустился на настил.

– Начнем с забора крови! – зловеще известила Монахова, приподнялась и вытянула из-под себя стерилизатор.

В его металлическом нутре что-то страшно звякнуло. Я отшатнулся, но было поздно. На запястье моей правой руки мертвой хваткой профессионала-дзюдоиста сжались ее пальцы.

– Не надо дергаться! – предупредила она. – Не так уж и больно. Она вытащила ватку, смочила ее спиртом и тщательно обтерла мой безымянный палец.

– Руки надо чаще мыть, – между делом заметила она.

– Это пигментация кожи, – запротестовал я.

– Я вижу, – поморщилась Монахова и отбросила в море заметно почерневшую ватку.

Салифанов, стараясь чтобы никто не заметил, тут же, как бы случайно, макнул руку в воду и стал шаркать ею о штаны. Татьяна пристально взглянула на него.

– Пятно на штанах, вот здесь, – попытался объяснить он свои действия. – Откуда взялось, ума не приложу. – И стал тереть уже с явно показным усердием. Монахова в это время сильно сжала с боков мой палец и вытащила остро заточенную лабораторную бритвочку. Я заметно побледнел. Палец, в свою очередь, наоборот, приобрел здоровую розовую окраску. Вся кровь, схлынувшая с лица, наверное, собралась в нем. Сейчас Монахова проколет кожу и…

– Давай быстрее, – поторопил я.

Терпеть уже не было сил. Лучше уж сама боль, чем ее ожидание. В моем воображении бритвочка уже столько раз вонзалась в палец, что он стал похож на подушечку для иголок.

– Я лучше знаю, когда, кому и что делать, – нравоучительно пояснила она и еще сильнее стиснула мой бедный палец.

– Ты аккуратнее! – охнул я.

Монахова с размаха воткнула свой инструмент, кожа хрустнула и поддалась. Она для верности нажала еще раз. Наверное, с таким же садистским удовольствием свирепые янычары вонзали свои кривые ятаганы во впалые животы ненавистных противников.

– «Но в горло он успел воткнуть и там два раза повернуть свое оружие… Он завыл…» – процитировал Салифанов.

Наташа неотрывно смотрела на мой палец. Казалось, она взглядом хотела высосать из меня всю кровь.

– Ну! – с угрозой произнесла она.

– Стараюсь, – попытался оправдаться я. И действительно, старался, даже кряхтел от натуги. Крови не было! Куда она подевалась, проклятая? Я честно пытался отыскать ее в лабиринтах аорт, сосудов, вен и капилляров и направить к злосчастному пальцу. Но не мог наскрести даже жалкую каплю. Организм из чувства самосохранения не хотел расставаться со скудными запасами лейкоцитов, красных кровяных телец и т. п. Они ему сейчас были нужны внутри гораздо больше, чем на лабораторном стекле. Монахова стала недвусмысленно коситься на мой средний палец.

– Ты что задумала? – испугался я.

Наташа отщипнула еще кусочек ватки, опустила его в спирт. Я попытался выдернуть руку, но Наташа была начеку. Она еще крепче сжала палец и, то ли из-за этого, то ли из-за испуга, на желтую кожу выдавилась темно-красная капелька крови.

Наташа с сожалением взглянула на облюбованный палец и отложила ватку.

– Вот видишь, все нормально, – облегченно вздохнул я.

Монахова взяла длинную стеклянную трубочку и попыталась втянуть каплю крови внутрь. Красный столбец поднялся до середины.

– Еще надо, – строго сказала она.

– Разве я против, Наташенька, хоть всю забери. Если сможешь! – щедро разрешил я.

– Тогда не утягивай руку! – потребовала Монахова и, удобнее перехватив, стала выдавливать из пальца кровь, как из пустого тюбика зубную пасту.

– Может, его за ноги потрясти? – предложил свои услуги Салифанов.

Понемногу, трудно расставаясь с каждым миллиграммом, отдавал я свою кровь. Была она густая, вязкая и темная на вид. Никогда раньше такой не видел. Ограничение воды и жара уже начали сказываться.

– Отдыхай пока, – милостиво разрешила Наташа, выдавив из меня положенную норму. – Следующий!

– Сереженька, пожертвуй своей голубой, – широким жестом пригласил я на свое место Салифанова.

Теперь я был в лучшем, чем остальные, положении.

То, что я уже пережил, им еще только предстояло. Сергей с явной неохотой приблизился к «лаборатории».

– Слава советским ветеринарам! – приветствовал он Монахову.

Та не реагировала, мыла в спирте бритвочку. Сергей, применив испытанный лыжный способ, придуманный для согревания конечностей, стал махать рукой, вгоняя центробежной силой кровь в пальцы. Когда бритвочка проколола ему кожу, кровь прямо-таки брызнула.

– Учись, доходяга! – продемонстрировал он мне свой кровоточащий палец. – Против законов физики не попрешь!

– Ильичев, измерять температуру! Салифанов, заполнять тесты! – распорядилась Монахова.

– Васеньев, в разделочную! – в тон ей продолжил Сергей

Я послушно вытянул из медицинского чемоданчика градусник. Ртуть замерла против цифры 39.

– Опять чемодан на солнцепеке оставили! – начал ворчать я. – Сколько можно говорить Хотите, чтобы последний градусник лопнул от перегрева.

– Ильичев, займись делом, – остановила мое словоизвержение Монахова.

Я затих и сунул градусник под мышку. Во время обследований перечить Монаховой было опасно. За семь минут я остудил градусник до 37 и двух. Монахова придирчиво изучила шкалу, записала в журнале показания

– Теперь в ротовой полости! – приказала она. Я снова взял градусник, который уже нагрелся до тридцати девяти градусов, согнал ртуть вниз шкалы, обтер и, стараясь не задеть стекло зубами, сунул его в рот. Щеку подпер ладонью и приготовился ждать. Валера в это время боролся с динамометром. Зажав его в правой руке, он несколько раз шумно выдохнул воздух, будто собирался выжимать стокилограммовую штангу, и сильно сжал пальцы. Стрелка лениво скользнула вправо.

– Ну-у! – дико заорал Салифанов. – Давай, Валерка, тужься! Ломай ей пружину! – Васеньев покраснел, глаза его широко раскрылись. – Ну-у-у, – активно болел Сергей, – еще чуть-чуть. Еще. Штаны береги, а то резинка лопнет!

– Не мешай! – прохрипел Васеньев, свободной рукой попытался отодвинуть его в сторону, но Сергей быстро опустился на колени, приложил ухо к Валеркиному животу. Лицо его помрачнело.

– Все! – с ужасом сказал он. – Пупок треснул! Я слышал! Не выдержал напряжения!

Валера хрюкнул и, разом выдохнув воздух, захохотал.

– Уберите этого шута, – просмеявшись, потребовал он. – Я не могу работать в таких условиях!

– Кабы не пупок, ты бы его в лепешку смял, – пожалел Сергей

Меня тоже разбирал смех, но позволить себе проглотить градусник я не мог. Все-таки он – последний.

Васеньев, успокоившись, снова сжал динамометр, но первоначального своего результата достичь не смог. Салифанов был доволен. Теперь он становился единоличным лидером в этом оригинальном виде соревнований. Еще некоторое время Васеньев удерживал пружину динамометра в сжатом состоянии, проверяя мышечную выносливость Войцева следила за секундной стрелкой на часах.

– Все! – вздохнул Валера и разжал пальцы.

– Сорок три секунды, – продиктовала Татьяна

– Слабак! – хмыкнул Сергей. Он сидел, обложившись бланками тестов и весело чиркал одному ему ведомые цифры. – Вот сюда я поставлю плюсик, а здесь влеплю минусик, – комментировал он. – А сюда снова плюсик. Что мне, жалко, что ли.

Закончив с температурой, я тоже взял один из бланков.

«Чувствуете себя сильным или слабым?» – прочитал я первый вопрос. Как ответить? Для того чтобы работать, я слишком слаб. Для того чтобы спать, слишком силен.

Зачеркнул нейтральный нуль, что фактически обозначало «не знаю».

«Пассивный или активный?» Ну вот опять. Для того чтобы умять двойную пайку обеда, моей активности хватит с избытком, но вот, если, например, надо крутить рулем, тут я сомневаюсь. Напишу пассивный балла на два, пожалуй. Я вычеркнул цифру – 2.

Кто, интересно, умудряется придумывать такие вопросы? На любой можно ответить взаимоисключающе. Остальные вопросы касались моих надежд и разочарований, здоровья и болезней, печалей и скрытых желаний. В общем, ерунда всякая, на которую тем не менее приходилось отвечать максимально честно.

Наконец заполнил все бланки, собрал их в стопочку и сунул Монаховой.

– Андрей, готовься к пробе Штанге-Генча! – предупредила она меня.

– Наташ, помилосердствуй! – взмолился я. – Дай отдышаться!

– Ладно, перерыв пятнадцать минут, – согласилась Монахова.

Вздохнули свободно. Четверть часа можно жить! Салифанов выудил откуда-то из-под грота помятый «бычок», со вкусом раскурил его, прислушиваясь к своим ощущениям.

– Совсем дурной нынче стала наука, – заявил он, выпуская через ноздри сильные струи дыма. – Раньше сидел себе какой-нибудь плюгавенький алхимик в чулане и, знай себе, лепил открытия одно за другим. Милое дело. И себе удовольствие, и другим жить не мешал. Чудненько! Если что-нибудь не то нахимичил, ему головенку оттяпают, только и всего, соседи даже ничего и не заметят. А сейчас наука нужна кому-то там, а кровушку из нас сосут здесь. Вурдалаки, а не ученые. И еще голову ломают идиотскими вопросами. «Нравятся ли мне в женщинах мужские черты?» Каково, а? Или «Появляется ли у меня желание прыгнуть вниз, когда я нахожусь на высоте?» – Сергей потряс в воздухе кипой бланков. – Я не то что с высоты сигануть, я в петлю буду готов скоро полезть от такой жизни!

Сергей сделал последнюю затяжку, затушил окурок, который теперь был еле виден в его пальцах, и запрятал вновь в складки паруса.

– Теперь можно продолжать. Берите меня тепленького. Я – ваш! – мрачно сказал он.

Монахова не заставила себя просить дважды. Споро замерила у него пульс, давление и уложила на спальник.

– Вот этот тест мне нравится больше всего, – заметил Салифанов, устраиваясь поудобнее. – Хоть полежать можно.

Монахова вытащила из чемоданчика два небольших матерчатых мешочка, набитых песком.

– Готов? – спросила она.

– Всегда готов! – бодрым пионерским приветствием ответил Сергей. – Валяй, издевайся! – И он зажмурил глаза, смиренно сложив руки на груди.

Наташа аккуратно уложила мешочки ему на закрытые веки. Нащупала пульс.

– Если усну – не будите, – притворно слабым голосом попросил Сергей.

– Не разговаривай! – оборвала его Наташа. Сергей чуть шевельнулся, и один из мешочков упал. Монахова снова водрузила его на место.

– Ильичев, придержи сбоку, – попросила она.

– Может, сверху надавить? – злорадно предложил я. Салифанов забеспокоился:

– Отгоните этого олуха, а то мне до конца жизни придется плакать мокрым песком!

– Замри, наконец! – взревела Монахова. Ее терпению пришел конец.

От неожиданности я чуть не проглотил градусник, закашлялся. Столь мощный рык на некоторое время возымел действие, все затихли. Работали молча, с опаской поглядывая на разбушевавшуюся Наташу. Как бы не зашибла ненароком.

Сергей безропотно подставлял руку для замера пульса и давления, вставал, когда надо было вставать, лежал не шелохнувшись, когда требовалась неподвижность. Пай-мальчик! Любо-дорого смотреть!

Уже через полтора часа с наукой покончили. Завершали обследования, как всегда, корректурными пробами. Единственный тест, который можно было проводить оптом, всем вместе. Монахова раздала бланки, на которых ровными строчками были напечатаны буквы. Бессмысленный, беспрерывный текст. Ни промежутков, ни знаков препинания. Одно сплошное ПРГЮДЩГЕ… Приготовили карандаши, уселись поудобнее. Монахова заметила точку отсчета на циферблате часов.

– Сегодня вычеркиваем – Т, подчеркиваем – О, – выпалила она. – Время пошло!

Лихорадочно пробегая по строкам, я разыскивал указанные буквы. Т – зачеркивал жирной диагональной чертой, О – подчеркивал снизу. Моей задачей было успеть сделать как можно больше при наименьшем количестве ошибок. Буквы менялись каждый раз, и привыкнуть к ним было невозможно.

– Минута! – оповестила Наташа.

Все поставили заметные вертикальные линии Рука, торопясь, летит по странице, опережая глаза. Четыре ошибки я уже сделал точно. Исправлять нельзя, да и некогда. Надо спешить.

– Вторая минута!

Вертикальна черта – и снова сломя голову бегу по тексту.

– Время! – командует Монахова.

По инерции я еще зачеркиваю пару букв, ставлю завершающую вертикальную черту. Внизу бланка вписываю свою фамилию, число, время заполнения. Все! Обследования закончены. До полудня следующих суток я свободен, как птица в полете.

Блаженно вытягиваюсь на спальнике. Солнце печет, но в меру, не жестоко. Волна несильно плещет в корму.

Прямо по курсу вырастает из воды остров со странным названием – Кокарал.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю