Текст книги "Кесаревна Отрада между славой и смертью. Книга II"

Автор книги: Андрей Лазарчук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

– Вот он! – она показывала рукой в дальний угол. – Да вот же он!

Азар и Гетан оглянулись. И показалось обоим, что каменная добротная стена дома прогнулась внутрь странным глянцевым тяжёлым пузырём, похожим на дрожащий студень, вываленный из миски… это длилось секунды две, от силы три – а потом стена вновь стала каменной и прочной.

Азар почувствовал вдруг, что его трясёт. Он посмотрел на брата. Лицо Гетана было в бисеринках пота.

Живана поднималась с лежанки медленно, будто ей приходилось саму себя собирать по частям. Повязка сползла, открыв жуткую яму.

– Звери, – хрипло сказала она. – Здесь звери…

В руках у Ксантии уже был лук. Она натянула и выстрелила так быстро, что Азар не поверил глазам. Так мог стрелять опытный охотник… А когда он перевёл взгляд на то место, куда ударила стрела, то не поверил ещё больше: лишь треть древка торчала из каменной стены, а глянцевое пятно вокруг судорожно дёргалось и сокращалось, окрашиваясь чёрным и алым…

Выстрелила Живана. Что-то невидимое жутко и жалобно завизжало в тёмном углу.

– Зосрачь богоми! – Гетан тонким кривым мечом рубанул по пузырю, вспухшему рядом с дверью. – Что же это…

– Девки, вперёд! – крикнул Азар. – А то перебьют наших стратигов!.. как слепых котят…

Ксантия успела натянуть сапожки, Живана бежала босиком. Всё – рядом. За углом. В пяти шагах. Выйти и войти. Пыльный вихорёк через двор, свист стрелы – и что-то большое, больше волка, с воплем боли и ужаса укатывается под забор в крапивы. Хрип.

Дальше. За угол.

Мёртвый азах, мёртвый азах, мёртвый азах, мёртвый солдат. Разворочена грудь. Дальше.

Бег во сне. Или в воде.

Дрожь, сотрясающая не тело – самою душу. Неслышимый скрежет.

Высокое крыльцо. По ступеням ещё шевелящиеся… кто? или что? Будто большие комки водорослей, выброшенные на берег штормом…

В сенях ещё один мёртвый солдат, поперёк него – мёртвый зверь. Дверь в комнаты распахнута.

Там – чародей Ефраний, раскинув руки, стоит у стены. Его поддерживают справа и слева, а конкордийский сотник коротким копьём брезгливо тычет во что-то возле двери, под стеной… тычет и отскакивает. Стряхивает с лица алые брызги.

– Успел чародей… – шепчет Ксантия.

Чародей успел. Тут и там из стены свисают те, похожие на комки водорослей. Вмёрзшие теперь в камень.

– Это мы, – Гетан.

Сотник кивает. Кажется, не в силах говорить.

– Надо усилить посты, – слова Гетана падают, словно камни в глубокую бочку. – Сотник Урия…

– Д-да. Сейч-час.

Он поворачивается и уходит вглубь комнат, и там слышится невнятная речь.

– Останетесь здесь, – говорит Гетан лучницам. – Даже будут гнать – не уходите. Ясно?

– Ясно… – это Ксантия.

Живана молча натягивает повязку на пустую глазницу.

Чародея отводят на лавку. Он садится и откидывается, тяжело дыша.

Гетан поворачивается и уходит. На пороге спотыкается, словно забыл что-то… нет. Бежит дальше.

Надо усилить посты…

Две вороны проносятся над самой землёй, взмывают над забором и пропадают.

– Ко… мандуй… – выкашлял Левкой. – Аггей… поможет…

Он стоял на коленях, держась за грудь, и исходил рвотой. Кажется, одно из чудовищ зацепило его. На какой-то миг Протасий замешкался. Но в комнаты уже вбегали лекарь и адъютанты.

Высокий конкордиец-тысячник с костистым лицом – несомненный северянин – стоял у входа. Аггей Полит, начальник штаба Левкоя. Один из немногих выживших в сече у предместий Порт-Ирина…

– В вашем распоряжении, стратиг, – он щёлкнул каблуками.

– Идёмте на крышу, – кивнул Протасий.

Над высокой коньковой крышей возвышалась ещё и башенка, так что вид открывался знатный… стоять и любоваться, для того и строена башенка…

– Где они могут укрываться? – спросил Протасий.

– Скорее всего, за речкой, вон в той дубраве, – показал Полит. – Там можно спрятать десять тысяч конных. Другое дело, что атаковать они не смогут: хотя речка и мелкая, но то, что кажется прибрежным лугом в излучине, на самом деле топкое болото. Они могут этого не знать…

– …или знать тропы. А ещё какое место?

– Овраги. Вернее, бывшие русла. Их два. Вон там и вон там. Кустарник и редколесье. Конным не спрятаться – да и не пройти, очень сыпучие и крутые склоны. Только пехота россыпью.

– Пехота россыпью. Какие у вас силы?

– У вас, стратиг. Две полные сотни гвардии и сорок всадников. И…

– И тридцать моих. Понятно…

Он зажмурился, пытаясь сообразить: а не найдётся ли неожиданного хода, происходящего из самих обстоятельств? Враг то ли справа, то ли слева, численность неясна, позади река и болото, уходить – значит, обречь на гибель всё это сельце… и нет времени ни на что.

Это понимание: что времени нет, что атака начнётся вот-вот – было ясным и чётким.

– Всем – на базарную площадь, – скомандовал Протасий. – Включая тех, что в караулах.

– Понял, – кивнул Полит. В глазах его Протасию померещилась усмешка.

Биться на улицах издревле считалось дурным тоном. Но на мнение штабных лощёных архатов Протасию всегда было наплевать.

…Крайны накатились и откатились, унося убитых. Всех. Под стрелами. Это они молодцы, подумал Азар, пытаясь стереть пот со лба кольчужным оручием. Тут им в доблести не откажешь…

Он бился вместе со стражниками Гетана, оборотясь к короткой боковой уличке, ведущей от базарной площади к малому общественному току. Во времена, когда молотьба кончалась, там каждый вечер устраивали представления. Сельцо не имело своего театра, и не потому, что азахи презирали комедиантов – такое говорили про них зря, – а просто как-то не сложилось. В душе любой азах оставался кочевником… Будучи помоложе, Азар мог бы вызвать на перепляс любого, даже городского танцора. Последние же годы он только пел. У него оказался неожиданно выразительный баритон.

Оглядываясь, он видел башенку своего дома – строил сам, своими руками, терпя смешки соседей, – и на ней – стратига Протасия и двух девочек-лучниц. Не знаю, как дело обернётся, подумал он неожиданно и ожесточённо, а вот если уцелеем, возьму эту чёрненькую одноглазую в дочки…

Когда он оглянулся в очередной раз, Протасия на башенке не было. Только девочки.

Значит, сейчас начнётся…

Какой-то общий выдох пронёсся над союзниками. Азар стоял с краю и не сразу увидел то, что видели солдаты, развёрнутые фронтом к главной улице, широкой главной улице азашьего сельца.

Крайны приближались; но их даже не было видно за спинами жителей…

– Не стрелять! – зачем-то крикнул тысячник Аггей Полит.

Кто бы смел выстрелить…

– Гетан! – шёпотом (иначе почему-то не мог) позвал Азар. – Дай мне пятерых.

Тот, не оборачиваясь, покачал головой.

– Тогда я сам…

Он пригнулся и бросился бежать к своему дому – за спинами стоящих. Потом он услышал догоняющие шаги. Двое.

– Гетан послал?

– Да…

Двоих мало, подумал он. А я что-то хотел суметь в одиночку?..

Три пушки – малость поменьше тех, что делал слав Алексей, и не из лиственницы, а из граба, – сохли сейчас под застрёхой. Пусть до корыта с колёсами руки так и не дошли… но Азару пришла в голову одна хорошая мысль.

– Ты понесёшь две, – на плечи одному из стражников, который казался покрепче. – Ты – одну. Я впереди и налегке. Не отставать.

– Дядя Азар!.. – та самая, чёрненькая, лук наготове. – Я с вами!

– Не сметь! Не сметь уходить с поста!

– Да тут уже никого…

Некогда спорить, счёт на секунды. Азар схватил со стены плетёный кожаный аркан, бросился через сад, мимо коровника, через задние ворота – на окаёмную дорогу. Вроде бы никого. Направо, до ворот Асианы, вдовы сотника Душана. Знакомых таких ворот… а теперь наискось, через детскую поляну с маленькой железной каруселью, предметом зависти всех деревенских ребятишек… Ржавеет карусель, год как нет на свете детишек Асианы.

Мокрая хворь забрала.

Скорее сюда!

Нет у Асианы забора с соседом Ипатием, лишь лёгкая загородка, чтобы козы не шастали. А Ипатий живёт как в лесу, деревья вокруг дома густо, да не плодовые, а сосны. Поэтому хвоя на земле толстым слоем.

Под Кипенью обеих ног лишился Ипатий и в доме ещё не появлялся с тех пор, где-то в лазаретах пропадает…

Из ворот – через улицу – в ворота старосты Виталия. Просторен его двор, а дом приземист и тесен. Зато – почти неприступная крепость. Окна-бойницы запечатаны изнутри, к двери прямо не подойдёшь, лишь через коленчатый дворик. А у дальних ворот, выходящих именно на центральную улицу – то, что нужно…

Крайны!

Лезут через забор. Через боковой забор…

Дальше всё было очень быстро и просто. Сабля сама взлетела и опустилась – и пресекла путь не успевшего изготовиться к защите рыжеусого крайна, тут же другой схватился за живот и сел, между пальцев торчало оперение стрелы. Но их оставалось ещё шестеро…

Ничего не боялся Азар больше, чем погибнуть в этой сече. Потом уже понял, почему: подумают, что сбежал. И – чёрненькая девка одна против них останется… Была эта мысль, была, именно такая: одна против них… помнил он это потом долго, что – была. Может, не подумай он тогда так, не пали бы один за другим молодые стражники Гетана… только что были, и – нету обоих. Бросились на помощь очертя голову…

Но и гибелью своей, лёгкой и будто бы зряшной – отвлекли они врагов, оттянули чуточку на себя, разорвали такт движений стали, да тут ещё и стрелы – сунулся на колени тот здоровенный крайн, что зарубил обоих и снова ближе всех к успеху был, наседая на Азара, рубака опытный и коварный, со своим особым махом… но – сунулся на колени, стрела в ухо вошла, глаза его сразу побелели и остановились. И Азар не упустил миг замешательства у врага, и стало их четверо – половина от тех, что было, и их самих – тоже половина.

Но не числом определялись силы и не вполне умением даже – потому что двое оставшихся крайнов глазом косили на забор, явно намереваясь дать тягу. А те двое, что бой в полную силу вели, усы ещё имели – ровно мышиные хвостики… но о пощаде и речи быть не могло, и свалился один, зажимая рукой фонтан крови, бьющий из разваленной до позвоночника шеи, а второй, о защите забыв, бросился вперёд и достал-таки Азара, достал, зная уже, что самому не закрыться и не уйти… ноги его заплелись, и он на четвереньках пробежал несколько шагов, гоня перед собой половинку собственной головы: затылок и одно ухо. Но и левая рука Азара упала в пыль, пальцы дёргались…

Предпоследний крайн бросился на забор и повис на миг, приколотый стрелой к доскам, последний же – бросился на Азара в ужасе. Тяжёлой рукой Азар выставил перед собой клинок – крайн напоролся на остриё грудью и тем успокоился. Азар бросил саблю в его теле, перехватил руку повыше локтя, ловя вылетающую кровь… одноглазая девка была уже рядом, спокойная, ощеренная, с чёрным шнурком в руке – запасная тетива… Скорее! Шум боя, то ли неслышимый доселе, то ли возникший из тишины – накатывался валко.

Досадно было, что рука – одна. Мало.

Надо бы три.

Она так и стояла у ворот, тяжёлая прочная телега для возки тёсаных камней, которую староста одалживал у Азара ещё год назад и всё никак не решался вернуть. Девка – да что же я вспомнить-то не могу, как её зовут?! – волокла, упираясь, первую пушку. Вот сюда давай! На решётку… вот так. Захлёстывай здесь петлёй – и вот за этот костыль. И ещё разок, и ещё, не жалей, не жалей…

Вторую пушку Азар приволок сам. И побежал за третьей.

В ворота ударили. Ударили крепко.

Потом кто-то перемахнул серой кошкой…

Саптах.

Только нож за голенищем оставался у Азара, за саблей нужно было возвращаться чуть назад, а время уже вышло всё.

– Живана!!! – вспомнилось наконец имя…

А у той – лук далеко отставлен, руки заняты… Понял это саптах. Пританцовывая на расставленных ногах, набегал он на Азара. Меч в его руке был как живая рыбка.

Никогда не метал ножи Азар. Считал за баловство. Ну да ладно, подумал он холодно и как будто не о себе. Пусть он думает, что кину. Два-три шага лишних сделает, помедлит, пока зарубит… а так и Живана как раз до лука дотянется…

Он замахнулся как бы для броска, и саптах изящно оттёк в сторону, не замедляя приближения – тогда Азар действительно бросил нож, и прозрачная завеса соткалась перед летящим клинком… но для этого саптах остановился, пропустил шаг… а потом что-то тёмное промелькнуло над плечом Азара, и лицо саптаха развалилось пополам; как-то очень отдельно виделись страшная рана – и торчащий из неё плотницкий топор…

Саптах ещё валился навзничь, пытаясь ухватиться руками за жизнь, а Азара уже били в плечо. Это был староста Виталий. Лицо его было перекошено, и говорить он не мог, лишь брызгал и подвывал:

– Ы-ы-ы!.. – и показывал на свой дом.

– Да нет же! – закричал почему-то Азар, он тоже не мог говорить, только кричал, и показывал на пушку. – Там бой! Там бой!

И они вдвоём подхватили эту пушку и потащили к телеге, и Азар чуть не падал, такая она была тяжёлая…

А дальше – всё было кончено в считанные минуты. Азар шёл тяжело, но сам. В глазах было чёрно. Живана, еле ступая разбитыми босыми ногами по камням, поддерживала его под здоровую руку; староста охранял культю, обмотанную чистой тряпицей. Тряпица уже промокла. Тяжёлые густые капли срывались с неё и падали в пыль – туда, где ещё догорали местами обрубки железных гвоздей да старых подков. Убитых было мало, раненые забились куда-то…

За живыми гнались и рубили со спины без всякой пощады.

Глава четвертая

Мелиора. Монастырь Клариана Ангела

– Ну, ну, ну? – подпрыгивал от нетерпения мальчик-старичок Богур. – А теперь к кому?

– К Аркадию Филомену, правителю провинции Мра.

– Ух ты…

Опять пёстрое небо, опять падение, опять земля распахивается навстречу…

Дворец сгустился вокруг.

Военный правитель, а теперь и наместник императора сидел в саду у фонтана. Сад выглядел немастерской декорацией: скучные ветви, жёсткие листья. И сам наместник тоже казался загримированным и плохо одетым старым актёром. Алексей знал, что это не так, но пересилить впечатление было трудно.

– Я пришёл говорить с тобой, – сказал Алексей.

– Говори… если тебе это так нужно…

Как и у всех тех, с кем Алексей разговаривал раньше, губы Филомена шевелились не в такт с произнесёнными звуками. Будто он говорил, а звуки достигали уха собеседника тремя секундами позже.

– Ты завозишь белый камень. Зачем?

– Мои крепости будут неприступны. Я окружу их меловыми кругами и поставлю внутри железные огневые бои. Я выложу меловые круги на моих кораблях…

– Кто подсказал тебе это?

– Я увидел во сне…

– Кто навеял тебе этот сон?

Нет ответа. Наместник смотрит на неподвижную листву. Там криво сидит пыльная птица.

Назад.

– …куда-куда-куда?..

– К Семёну Трифиллию.

Падение.

Вечер.

Покосившийся дом… нет, неправильно: дом просто видится кривым, покосившимся, тёмным, вообще всё воспринимается как будто зрением страдающего после буйной пьянки человека. Возможно, так воспринимают мир и извечные брюзги. Всё так, как есть… но уж слишком, слишком бросаются в глаза мусор и грязь, сучки и щербины. Что называется, воротит с души…

Итак, дом. На скамейке у ворот седой слав. Толстая палка с отполированным набалдашником в виде головы орла. Одна нога неудобно выставлена вперёд – наверное, не гнётся.

– Я пришёл говорить с тобой.

– Что ж, говори.

– Забирал ли твоих детей чародей Домнин Истукарий?

– Да… Квету, Грозу и Ксантию.

– Он говорил, зачем?

– Да… Да, он говорил.

– Ты знал, чем это может кончиться?

– Знал. Я слышал, что было раньше.

– Что он дал девочкам?

– Броши. Серебряные броши.

– Какие?

– В виде кошки, в виде льва, в виде совы.

Назад.

– Ксантия.

Паде… ние…

Что-то с головой.

Где это мы? Явно азаший дом… сторонние люди стоят, как деревянные куклы. Конкордийские архаты. И девочка с луком в руках и повязкой через глаз – тоже деревянная кукла. Живая – одна. Рыженькая, очень похожая на Грозу.

– Я пришёл говорить с тобой.

– Говори.

– Где твоя брошь в виде совы?

– Вот… – отгибает заворот зелёной курточки. К нательной рубашке приколота старинная брошь: сова.

– Ты знаешь, что она означает?

– Она укрывает от недоброго глаза. И помогает в тяжёлый час.

– И это всё?

– Так мне сказали.

– У твоих сестёр были такие же?

– Да, только другой формы. Но форма была не важна.

Назад.

Форма не важна. Так им сказали.

Ничего не понимаю…

Голову просто разрывает на части.

Если тех, кто посвящён Белому Льву, много – то почему Домнин спрятал именно Отраду? И почему именно у неё не было такой вот броши?

Прав был отец, когда говорил: чародеи лгут всегда. Не могут не лгать. Вся их сила соткана из лжи.

Смогу ли разобраться?

…дальше-дальше-даль…

– Бог Создатель.

Сказал – и испугался сам.

Падение… навзничь…

Колодец. "Журавль" над колодцем – костяная рука. Темно. Скопище звёзд. Лун нет совсем – ни одной.

– Я здесь…

Алексей оглянулся. Рядом, держа в руке фонарь, стоял жилистый старик в простой белой рубахе. Узкое табачного цвета лицо, такой же тёмный лысый череп с седым венчиком. Редкая бородка. Странные глаза – почти бесцветные.

– Ты пришёл. Что ж, давай поговорим.

– Я не могу больше бродить на ощупь. Как мне узнать… всё?

– Этого невозможно достичь. Никакого единого знания обо всём просто не существует. Могу предложить лишь то, что знаю я сам.

– Мир гибнет?

– Да.

– Кто разрушает его?

Короткое молчание.

– Можно сказать, что он был обречён на гибель в момент создания – как обречён на смерть каждый новорождённый. А то, что умирание пришлось именно на этот момент… Пожалуй, это заслуга чародеев. Всех сразу. В чародеях – и жизненная сила мира, в них и истощение его.

– И – никто конкретно?

– Сгущение воль…

– Можешь ли ты предотвратить гибель мира?

– Я не могу. Он существует во мне так же, как и я существую в нём. Ты не можешь поднять себя за волосы или приказать остановившемуся сердцу заработать вновь. Но это сможет сделать кто-то, кто рядом с тобой.

– С тобой рядом – я. Значит ли это, что мне по силам спасти мир?

– Нет. Хотя попытаться можешь и ты. Но шанс у тебя ничтожен.

– А кому по силам?

– Чародею, который достаточно силён, чтобы бросить вызов Авенезеру – и достаточно безрассуден…

Алая полоса вдруг протянулась по небу, накалилась до невозможности и стала медленно гаснуть.

– Что это?

– Мы помянули Авенезера. Он откликнулся.

– Вот как… Ты можешь назвать мне этого чародея?

– Возможно, это Арий, император.

Алексей помолчал.

– А теперь скажи мне, что я забыл спросить у тебя?

– Ты не спросил меня о себе самом. И ты не спросил меня о кесаревне.

– Да. Почему на лице мира не находится человека, посвящённого Белому Льву, если Домнин знакомил с ним десятки детей?

– Потому что никакого Белого Льва в природе не существует. Вернее, он есть, но это просто кусок опала, оправленный в серебро. И эти посвящения – лишь помавания руцеми. Не имеющие ни цели, ни смысла. Всё это было затеяно когда-то великим Ираклемоном единственно лишь для отвлечения внимания.

– Но как же тогда – Астерий…

– Он искренне верил в его силу. Этого оказалось достаточно, чтобы овладевать новыми и новыми умениями… Простые люди склонны переоценивать ум чародеев. Как правило, чародеи даже глупее. И в чём-то наивнее.

– Теперь скажи мне, кто я.

– Вынь свой клинок из ножен. Читай.

– Я не…

Он начал говорить и вдруг остановился. Надпись на Аниките, всегда состоявшая из незнакомых букв, вдруг… вдруг стала понятной! Он никогда не знал этого языка… или знал? В какой-то другой жизни?

– Читай же!

– "Владеющий мною подобен становится льву, и бел его облик"… Что это значит?

– Чародею, который вознамерится открыть подземелье, где томится добро, потребуются в помощь белый камень, белый лев и белая дева. И битва добра со злом будет идти потом, не прекращаясь, целую вечность. Хватит ли вам этой вечности для жизни?

– Чародей знает, где расположено подземелье?

– Оно одно.

– Белая дева – это кесаревна Отрада?

– Она может ею стать… А теперь уходи. Маленький Мир доживает последние мгновения. Лучше быть вне его, когда это случится.

– Мне ещё нужно увидеть самого себя. И кесаревну.

– Ты не успеешь.

– Я рискну.

…ше-даль-ше-даль…

– Кесаревна Отрада.

Обвал. Пыльная, душная лавина.

Мелиора. Юг. Петронелла

Этой ночью она не выдержала и смежила веки, и спрессованный ужас сразу же, без предупреждения, ударил её в лицо и опрокинул, и лишил дыхания. У неё хватило сил только на то, чтобы проснуться живой.

Всё. Так дальше нельзя… Она лежала и хватала воздух ртом, а в висках билось: нельзя… нельзя…

Наконец всё занемело внутри, осталась только дрожь.

Тихо-тихо она поднялась с постели, подошла к окну. Там было черно. После полуночи гасили уличные фонари. Фонарщики ездили на своих скрипучих тележках, запряжённых осликами, и гасили стеклянными колпаками на шестах.

Но окно не открыть. Переплёт – литая фигурная решётка, вмурованная в стену. Свинец и бронза. Она уже пробовала вчера поджечь её…

Но у пламени лампы для этого не хватило сил.

Не слишком понимая, что делает, Отрада натянула кожаный костюм для верховой езды и взяла сапоги в руку. В другую – взяла кошелёк, полный нефритовых и серебряных монет. Кошелёк был простым мешочком с затягивающейся горловиной.

Мелитта спала. Отрада подошла вплотную к лежанке. Изнутри всплыло и тут же втянулось обратно: это чудовище лежало перед нею, чудовище, преградившее путь к спасению… и то, что она такая простоватая и милая днём, – лишь маска, чужая кожа…

Нет, неправда. Мелитта – она хорошая. Но только… только я должна отсюда выйти. Прости…

Отрада размахнулась и ударила её по темени кошельком. Звук был тихий: брякнули монеты. Мелитта дёрнулась и обмякла. Рот приоткрылся, вырвался короткий тихий всхрип.

И больше ни звука. Ни движения.

Отрада почти закричала сама. Но не закричала. Какое-то нечеловеческое спокойствие опустилось на неё, объяло, как огромная шаль, заткнуло рот мягкой лапой…

Отпустив кошелёк болтаться на шнуре, Отрада протянула руку к шее няньки, прижала пальцы туда, где что-то трепетало под кожей. Сама уже поняла: раз трепещет, значит, пульс есть… но не смогла убрать руку, пока не нащупала его, этот самый пульс.

Потом – приподняла лежанку за оголовье и чуть развернула, освобождая проход к двери.

За прошедшие дни она неплохо изучила план этого большого и запутанного дома. Дворца.

В первом этаже были парадная прихожая, а также две кухни, повседневная столовая, комнатки слуг; всяческие иные хозяйственные помещения, названия которым она могла дать далеко не всем. Как называется маленькая мастерская, где чинят и подгоняют конскую сбрую? Она знала, но вдруг забыла… Второй этаж был парадным, богатые залы шли то анфиладой, то расходились веером. Она никогда не видела столько картин и скульптур, собранных в одном месте. Дворец кесаря был скромен, почти аскетичен… На третьем этаже просто жили. Там были спальни, ванные, две уютные общие комнаты с каминами, библиотека. Ужинать хозяева и "долгие" гости (сейчас жило человек двенадцать родственников, разорённых войной, и умирающий Вандо Паригорий с двумя клевретами) обычно спускались вниз, а обед можно было получить и наверх. Для этого служил подъёмник с ручной лебёдкой…

Вот уж его-то вряд ли караулил ночной страж.

Было жуткое чувство не просто повторности – всегдашности происходящего.

Она совсем не запомнила, как спускалась по верёвке вниз, и лишь коричневые ожоги на ладонях свидетельствовали: да, спускалась. Что-то задержалось в памяти из попыток бесшумно открыть изнутри запертую на волчок дверь. Но и это было – как тень сна. Потом она долго стояла в довольно вонючем закутке, откуда каждое раннее утро выносят медные лохани с помоями и увозят на специальных подводах. Куда-то далеко. Шаги ночного стража то удалялись, то приближались, но никак не затихали совсем. Казалось, что она ждёт здесь уже несколько дней. Наконец, всё стихло, и тогда она отодвинула чёрный дубовый брус засова, приоткрыла дверь и в щёлку выскользнула…

Пока ещё во двор.

Собаки не бросились на неё с криками ярости, а подошли и потыкались сырыми носами в руки. Они сразу, с первого дня, признали её за свою. Терентий, хозяин дома, даже пытался наказывать бедных псов… не помогло.

Она уже обращала внимание на это: здесь её слушались и признавали собаки, лошади, даже те огромные птицы – но ни задуматься над этим, ни тем более воспользоваться времени не оказалось. Вот – первый случай.

Забраться на стену со стороны двора было просто: по дереву. Труднее оказалось спрыгнуть… но нет – её гнал куда больший испуг, чем какой-то страх высоты. Приземление было жёстким, боль ударила по коленям, по запястьям. Ничего: встала, поковыляла дальше, дальше, в темноту…

Мелиора. Монастырь Клариана Ангела

– Здравствуй… – слова давались с трудом, будто воздух был густ, как песчаная каша. – Я пришёл… сказать тебе…

Лицо её исказилось страшно. Такого сумасшедшего ожидания нельзя изобразить, черты не приспособлены для этого, и получается гримаса.

– Ты…

– Да. Да. Я.

– Жив… жи-ив…

– Я жив. Всё в порядке. Скоро я буду с тобой. Совсем скоро.

– Я не могу без тебя. Я думала, что умру.

– И я. Я тоже не могу без тебя. И гори оно всё… Где ты сейчас?

– Не знаю… Забери меня отсюда, пожалуйста. Я…

– Говори.

– Нет, ничего. Теперь я знаю, что ты придёшь за мной. Теперь мне ничего не будет страшно. Почему тебя не было? Меня переполнило твое отсутствие… я чуть не утонула в нём…

– Я приду. Я скоро приду. Я уже иду.

…зя-боль-ше-нель-зя-бо…

Пахнет горящим углём.

– А теперь – я сам.

Больно…

Этот же зал, запах серы и тлена, пол усыпан угольями и пеплом. И вот он сам: сидит, подобрав ноги и опёршись рукой. Там, где был голубой купол, – зловонная серая яма с осклизлыми краями, в ней копошатся черви.

– Чего ты хочешь?

– Её. Только её. Жить с нею, растить наших детей…

– А если это невозможно?

– Тогда пусть всё горит…

Мелиора. Дальний восток

Небольшой отряд потаинника Юно Януария достиг наконец Фотии, маленького прибрежного форта на восточном побережье – у самого края обитаемой земли, у начала Солёной Камы. Форт был деревянный, с земляными валами, и населяло его около полусотни семей стратиотов. Исполинская зелёная получаша окружала его, и две речки сливались в одну под его стенами; вода обтекала форт по широким рвам. На ровных пологих склонах паслись красные вислорогие коровы. Казалось, их были тысячи.

Никогда никакая война не долетала до этих земель. Стратиоты формально служили кесарю, на деле же – только сами себе.

Не дав отдыха никому, Юно с величайшим тщанием перенёс свой груз из "уты" – широкой мелкосидящей лодки с пятью парами вёсел и прямым парусом – в рессорный фургон, дожидавшийся здесь уже вторую неделю. Прошло чуть больше часа с момента швартовки, а сорок всадников-азахов, одуревших от долгого безделья, уже выезжали на желтоватую дорогу, ведущую на запад и вверх, вверх, к проходу в облаках. В середине конвоя катился фургон, запряжённый шестёркой, и две лёгких коляски. В одной из них, с окнами, затянутыми серой промасленной парусиной, ехал осунувшийся серолицый и сероволосый человек неопределённого возраста. Ему регулярно давали дурманно-маковое питьё. Возможно, без этого питья он просто не выжил бы – настолько жуткие муки приходилось ему испытывать.

Никто не узнал бы в нём бывшего потаинника Конрада Астиона, блестящего архата…