Текст книги "Метель"

Автор книги: Андрей Бондаренко

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава одиннадцатая
Рыбалка на волчий хвост

Едва приоткрыв глаза, он сразу же понял, что наступившее утро будет безысходно-тяжёлым: в голове назойливо гудело колокольным набатом, в желудке поселилась противная и резкая изжога, а во рту ночью – такое впечатление – подло нагадил чёрно-белый кот Аркаша.

По полосатым коврикам-половичкам лениво скакали жирные солнечные зайчики, в сенях что-то настойчиво шумело-грохотало. Петька медленно сел на скамье, опустив босые ноги на один из домотканых половичков, и осторожно, стараясь не делать резких движений головой, огляделся по сторонам.

Спальное место Давыдова пустовало, а на столе с остатками ночного пиршества – между тарелками, блюдами, керамическими латками и пустыми бутылками-графинами – нагло развалился уже упомянутый кот Аркадий, по-дружески обнимая могучей правой лапой от души обглоданную тушку молочного поросёнка.

«Эге, а мы-то вчера, как мне помнится, так и не добрались до поросятины. В том смысле, что поросёнка не кусали и не обгладывали», – машинально отметил про себя Пётр. – «А Денис-то Васильевич вчера вещал-уверял, что, мол, этот кот Аркаша весь такой правильный и гордый из себя. Без разрешения хлебной крошки не возьмёт в рот…. Да, никому на этом непростом свете не стоит доверять безоговорочно! Никому! Или же здесь – традиция такая? Мол, по завершению весёлой пьянки-гулянки всё недоеденное (и нетронутое также!) с барского стола отходит – в безусловном порядке – домашним животным и верным холопам?».

Примерно в трёх метрах от скамьи обнаружился и первый позитивный – за это утро – момент, то есть, дубовый, грубо сколоченный табурет, на котором стоял объемистый керамический кувшин.

– Гороховец! – часто-часто подёргав носом, уверенно определил Пётр. – Надо признать, что очень кстати!

Он поднялся со скамьи, подошёл, слегка пошатываясь, к табурету и, крепко обхватив кувшин подрагивающими ладонями, надолго приник губами к его шершавому краю.

«Не увлекайся, родное сердце!», – строго и недовольно отдёрнул внутренний голос. – «Похмелился немного – по старинной русской традиции – и хватит. В голове перестало гудеть? Перестало! Изжога прошла? Прошла! Кошачьи экскременты растворились и исчезли изо рта? Растворились и исчезли! Всё, на этом достаточно…. Впрочем, вещь, действительно, божественная. Нектар, одно слово! Ладно, так и быть, сделай ещё пару-тройку глотков…».

Широко распахнулась входная дверь, и в светёлку вошёл Давыдов – привычно бодрый, весёлый, улыбающийся и краснощёкий. Одётый чуть по-другому, чем вчера. Более нарядно и франтовато, что ли: на толстой и короткой шее даже красовалось некое подобие широкого галстука, небрежно заправленного за тёмно-коричневую – в цвет сюртука – жилетку.

– О, проснулся! Уже здоровье поправляешь! – искренне обрадовался Денис, кладя на табурет, рядом с кувшином гороховца, чёрный кожаный кисет. – Да, брат Бурмин, а храпеть ты – горазд! Даже стёкла тряслись-подрагивали в оконных рамах…. Вот тебе кисет с курительной трубкой и приличным табаком. Реквизировал, то есть, взял взаймы у станционного смотрителя. А я, не откладывая важное дело в долгий ящик, поехал в Ненарадово. К полудню, Бог даст, доберусь…

– В Ненарадово? – непонимающе уставился на приятеля Петька. – Зачем? Почему? Для чего?

– Не понял! – в свою очередь удивился Давыдов. – Мы же вчера с тобой обо всё договорились! Окончательно и бесповоротно согласовали и утвердили, так сказать, тщательно разработанную диспозицию совместных боевых действий…. Мол, я сегодня подъеду – с дорожным утренним визитом вежливости – в Ненарадово. Отмечусь, выражу своё бесконечное гусарское почтение, узнаю последние новости. Договорюсь – относительно завтрашнего официального обеда. Ну, и прозрачно намекну почтеннейшему Гавриле Гавриловичу, мол: – «У вас – свежий, не залежалый товар, а у нас, соответственно, знатный купец….». Помнишь? Вчера-то ты был полностью согласный с этим гениальным планом …

– Не помню, брат! То есть, практически ничего не помню, что было после моих песенок-романсов, – честно признался Пётр и забеспокоился: – А я вчера – спьяну – не учудил ничего такого? В смысле, не нёс, случаем, всякой бредовой и несусветной чуши? За мной в последнее время – после памятной встречи с зелёными человечками – водится такое…

Денис, натянуто и криво улыбнувшись, медленно прошёл к столу, прямо из горлышка допил остатки – примерно четверть – из ближайшей бутылки (по комнате тут же распространился приятный земляничный аромат), ласково погладил-потрепал по чёрно-белому загривку наглого Аркадия и объявил – бесконечно задумчивым голосом: – Признаться, ты много чего интересного и странного наболтал прошедшей ночью. Болтал-болтал, болтал-болтал…. Впрочем, ерунда ерундовая! Чего только не привидится и не померещится по пьяному, весьма многотрудному и мутному делу…

– А, можно, более развёрнуто?

– Любопытствуешь? Изволь! Раз настаиваешь…. Ты вчера усиленно и надоедливо изображал из себя мудрого древнегреческого оракула. Правда, пьяного в хлам, то бишь, в полные лоскуты…. Даже предрёк, что, мол, в июне текущего, 1812-го года двухсоттысячная армия Наполеона Бонапарта, форсировав реку Неман, коварно вторгнется в нашу многострадальную Россию. Более того, уверял – на полном серьёзе – что у французов будут наличествовать все шансы – дойти до самой Москвы-матушки, даже захватить её и, после этого, сжечь дотла…

– Ух, ты! Ха-ха-ха! – деланно рассмеялся Петька. – Куда же это меня занесло? Похоже, далековато…. Решил, значит, хлебнув лишнего, поиграть в знаменитого воинского тактика и стратега? Вот же, незадача…. Во всём, я мыслю, виноват подлый ямайский ромус. Напрочь, зараза тростниковая, туманит мозг! А чего ещё я наговорил?

– Знаешь, братец, я ведь тоже был прилично пьян, – недовольно поморщился Давыдов. – Здесь – помню, тут – совсем не помню…. Ещё ты доказывал – с пеной у рта – что победить французскую армаду можно, только организовав партизанские отряды. Ну, на манер испанских – летучих и мобильных…. А ещё ты утверждал, что, мол, именно я – Давыдов Денис Васильевич – должен возглавить русское партизанское движение. Мол, у меня для этого имеются все, э-э-э…. А, вспомнил, веские предпосылки!

– Да, это я чего-то…

– Не бери, Бурмин, лишнего в голову! Подумаешь, высказал свои пьяные фантазии вслух. Бывает. Забудь.

Пётр ещё раз приложился к кувшину с гороховцом и, смущённо отводя глаза в сторону, спросил:

– А ничего, Денис, что я тебя впутал в это дело? То бишь, в сватовство? У тебя же, наверняка, и других важных дел хватает?

– Ерунда ерундовая! – небрежно отмахнулся Давыдов. – Мне надо прибыть в Москву, на запланированную беседу с Илларионом Васильевичем, [17]17
  Илларион Васильевич Васильчиков – русский генерал, с 1803 года – командир гусарского Ахтырского полка. В 1812 году – непосредственный воинский начальник Д. В. Давыдова.


[Закрыть]только через полтора месяца. Так что, успею ещё и поохотиться вволю на волков-медведей, и тебя, дурилку мечтательную, оженить…. Вот, что ещё, братец! Тут наметилось одно серьёзное мероприятие. Поможешь?

– Всё, что угодно! Можешь смело рассчитывать на меня. Не подведу!

– Я по поводу нашей вчерашней находки. Ну, которая зелёненькая такая, железная, с чёрными колёсами…. Помнишь?

– Ну, да, конечно, – неуверенно промямлил Петька. – Странная такая вещица, незнакомая, насквозь непонятная, с чертовщинкой…

– Так вот. Я на холм – с вещицей занятной – отправил три подводы с мужиками. Тоже, понятное дело, взял взаймы у станционного смотрителя. Его, кстати, зовут Иваном Павловичем…. Скользкий такой тип, неприятный, себе на уме. Ежели что, то ты с ним особо не церемонься. В том смысле, что сразу бей в сытую чавку…. Итак, мужики доставят сюда, на жабинский постоялый двор, нашу общую загадочную находку. Вот, ты и присмотри, чтобы они всё аккуратно сгрузили в сарай, специально отведённый для этой цели, и ничего ценного – между делом – не растащили по домам. Знаю я русское народонаселение: всё украдут и стырят, что плохо лежит.

– А как же они эдакую громоздкую махину приволокут на постоялый двор? Она же, наверное, очень тяжёлая, прямо-таки неподъёмная…

– По частям, – ёмко пояснил Денис. – В подводах имеются стальные ломы, кузнечные молоты и клещи. Русский человек, он – при наличии подходящего инструмента и устойчивого желания – что угодно может раскурочить и разобрать на составные части. А с мужиками за старшего поехал мой кучер Антипка. Он, будучи человеком надёжным, многократно проверенным и, даже, обученный мною грамоте, народу забаловать не даст. Ещё и денег всем обещано малость – за качественно сделанную работу…. Так что, Пьер, не сомневайся. Привезут! Никуда не денутся…. Ты, только, присмотри хорошенько за разгрузкой и складированием. А потом, когда сарайку запрут, все ключи себе забери…. Сделаешь? Лады?

– Лады. Присмотрю. Ключи заберу.

Давыдов невежливо подёргал дремлющего кота за ухо:

– Аркадий, морда сытая и ленивая! Пойдём-ка на улицу, на утренний зимний моцион. Подышишь свежим воздухом, побегаешь немного по свежему снежку, чтобы не зажиреть окончательно, – обернулся к Петру: – Всё, друг Бурмин, я поехал! Лошадки застоялись…. Ну, до скорой встречи!

Петька, особо не торопясь, оделся, обулся. Сходил, набросив на плечи ментик, в уличный досчатый туалет, справил нужду, выбросил в выгребную яму неработающий карманный фонарик и оптические линзы – за полной ненадобностью, а модные (по понятиям двадцать первого века) итальянские трусы – как ненужную и однозначно-вредную улику. После чего вернулся в светёлку, помылся (в дальнем углу обнаружился медный умывальник, наполненный водой комнатной температуры), старательно пригладил ладонями непослушные пегие вихры, без аппетита перекусил остатками вчерашней трапезы, допил гороховец и крепко задумался: – «А что, собственно, делать дальше? Мужики, скорее всего, будут разбирать, вернее, долбать – ломами и кувалдами – японский внедорожник долго и упорно, до самого вечера…».

Не придумав ничего интересного и дельного, он прицепил к поясу портупею с саблей, надел свой короткий тулупчик, тщательно застегнул все пуговицы и, хлопнув дверью, отправился на улицу.

«Правильно, полностью одобряю!», – ехидно прокомментировал вредный внутренний голос. – «Утренний зимний моцион, он очень полезен не только толстым и прожорливым котам, но и избыточно жирным сорокалетним экономистам. Да и пухлым гусарским подполковникам – также…. Можно ещё и утренней гимнастикой заняться. Например, толстые берёзовые поленья для банных нужд – под удивлёнными взглядами дворовых холопов – поколоть от души…».

Утро выдалось тихим, хмурым и – по зимним понятиям – тёплым, температура окружающего воздуха вплотную приблизилась к нулевой отметке, с отдельных крыш даже звонко закапала ленивая капель. Над постоялым двором неторопливо и задумчиво кружила огромная воронья стая, а со стороны конюшни долетало равнодушное конское ржанье и отголоски затяжной ямщицкой ссоры.

– Я здесь не причём, клянусь! – слезливо уверял хриплый фальцет. – Подполковник велели – запрячь твою гнедую кобылку в подводу. Разве с ними поспоришь? Себе дороже…

– А что же наш Иван Павлович? – недоверчиво поинтересовался густой бас. – Не заступился? Промолчал?

– Заступишься тут, как же! Эти гусары – хуже диких зверей! Если что не по-ихнему – сразу же дают в зубы, имени и прозвища не спрашивая. Могут и кнутом – ни за что, ни про что – ободрать…

– Попридержали языки, рожи кандальные! – рявкнул Пётр во весь объём лёгких. – Ещё раз услышу – что гадкое про гусар – покалечу сразу же! Руки и ноги переломаю! Без штанов, с голыми жопами, ободранными до самых костей, отправлю осваивать знойную Африку! Скормлю голодным крокодилам и кровожадным львам, мать вашу…

Тут же, через секунду-другую, установилась абсолютная тишина: даже лошади перестали всхрапывать, а чёрная воронья стая – словно бы испугавшись чего-то – торопливо и бестолково рванула к югу.

– То-то же! – довольно усмехнулся Петька. – Знай наших! Разбаловались, понимаешь, блин утренний! Сталина на вас, болтунов праздных, нет…

Он – неторопливо и расслабленно – обходя по широкой дуге банный «комплекс», немного прогулялся по двору, вскоре вышел к давешнему пруду с полыньёй и невольно присвистнул:

– Ничего себе, мать моя, мечтательница наивная! Картина маслом, однако. Называется – «Рыбацкий сюрреализм 1812-го года, Россия, окрестности городка Малоярославца».

На толстом берёзовом чурбаке, установленном рядом с квадратной прорубью, сидел вчерашний юродивый. Сидел себе и рыбачил. Если, конечно же, это можно было назвать полноценной рыбалкой: в морщинистых ладонях старика находилась толстая и сучковатая палка, оснащённая метровым куском верёвки, к концу которой был привязан потрёпанный волчий хвост.

Впрочем, в двух метрах от юродивого обнаружился кот Аркадий, с аппетитом доедающий золотисто-жёлтого карасика.

«А ещё наглые и важные умники утверждают, что, мол, русские народные сказки – это только сказки. Мол, голословные выдумки и придумки, не более того…», – пафосно возмутился внутренний голос. – «По факту получается, что в каждой сказке – только малая доля сказки…».

Подойдя к странной парочке (карася не считая), Пётр вежливо поздоровался:

– Всем доброго утра, господа хорошие! Как клёв сегодня? Есть, чем похвастаться?

– Мяу! – важно отозвался Аркаша.

– Доброго здоровья тебе, Странник! – повернув голову, радостно улыбнулся юродивый. – Вижу, что у тебя всё хорошо…. Спрашиваешь, как клюёт? А вот, сам посмотри, в корзинке.

Петька заинтересованно склонился над стареньким берестяным туеском и восторженно хмыкнул:

– Смотри-ка ты, караси – и золотистые, и серебристые, а ещё пескари, ерши, ратаны. Знатно, поздравляю от души! – немного помявшись, поблагодарил: – Большое спасибо тебе, дедушка!

– За что? – удивился старик.

– Как же. Излечил ты меня вчера от близорукости. Все теперь вижу…. Ты, наверное, волшебник? То есть, добрый колдун?

– Я здесь не причём. Небеса благодари. Если понимаешь, о чём тебе толкуют…. Может, ещё что-то хочешь узнать, отрок проходящий? Хочешь, так спрашивай. Не молчи зазря.

Подумав, Пётр торопливо, обламывая ногти, расстегнул верхние пуговицы полушубка, ментика и доломана, и, оттянув вниз ворот нательной рубахи, ткнул пальцем в извилистый, светло-зелёный шрам:

– Ты, дедуля мудрый, случайно не встречал – в своей долгой жизни – людей с такой отметиной?

– Встречал, конечно! – в очередной раз беззубо улыбнулся юродивый. – Странники, они ребятки занятные, умные, много чего повидавшие на Пути жизненном. С ними приятно поболтать, поспорить…. Подожди немного, отрок проходящий…. Кажется, клюёт!

Старец насторожился и подобрался, тут же став похожим на лесную, битую-перебитую пятнистую рысь, застывшую на толстой развилке сосны в ожидании вожделенной добычи. Из скучно-серых туч незамедлительно вынырнуло светло-жёлтое, бесконечно любопытное солнышко, жадное до разных нестандартных зрелищ.

Последовал резкий рывок толстой палкой, и перед Петькиными сонными глазами мелькнула необычайно красивая, переливающаяся – в скупых солнечных лучах – всеми цветами радуги крупная рыбина, держащаяся ртом (губами, зубами?) за белёсый кончик волчьего хвоста. Рыба – через краткое мгновение – сорвалась со звериного хвоста и, отчаянно дёргая-колотя хвостом, запрыгала по берегу пруда, поднимая в воздух мельчайшую снежную пыль…

– Линь! – невозмутимо констатировал юродивый. – Очень редкая рыба для этих мест, – приглашающее кивнул седовласой головой коту: – Давай, Аркаша, друг мой хвостатый, вкушай! – пояснил для Петра: – Сей прожорливый, но очень, при этом, разумный кот обожает линей. Предпочитает их всем другим рыбам.

«Видите ли, очень редкая рыба для этих мест!», – недоверчиво хмыкнул про себя Петька. – «Пруд-то, блин, совсем крошечный! Общей площадью метров пятьдесят-шестьдесят квадратных, не больше…. Откуда, вообще, здесь взялась рыба, особенно крупная? Не говоря уже о дурацком волчьем хвосте…. А, может, здесь и нет никаких особенных чудес? Например, серый мех хвоста был заранее пропитан каким-нибудь специальным, очень ароматным и питательным составом, а его белёсый кончик – самую малость – намазан каким-нибудь сильнодействующим клеем? [18]18
  – Существуют упоминания, что североамериканские эскимосы при рыбной ловле использовали клеевой раствор, наносимый на наживку.


[Закрыть]Чем не версия, чётко объясняющая данный сказочный казус?».

Вслух же он вежливо повторил свой последний вопрос, предварительно поинтересовавшись именем старика.

– Имя у меня простое, природное и ничем незапачканное, – непонятно ответил юродивый, а после короткой паузы добавил: – Вьюга.

– Вечером вьюга поднимется? – уточнил Пётр.

– Нет, сегодня будет на редкость тихий вечер. Добрый такой, уютный и безвредный. Это меня так зовут – Вьюга…. Что же до Странников…. Про одного из них, приметного, который проживает недалече отсюда, тебе – при встрече – расскажет друг.

– Друг?

– Друг. С которым ты пировал прошедшей доброй ночью. Про которого пел добрые песни. Я слышал. Не ушами, душой…

– Ты говоришь про подполковника Давыдова?

– Про него. Про Дениса Васильевича…. А ты, Странник, ничего, часом, не забыл? Может, что-то важное – из услышанного утром – случайно пропустил мимо ушей? Такое частенько случается…. Люди, они ужасно безалаберные и невнимательные создания. Подумай хорошенько, подумай…

Пётр нахмурился, понимая – на уровне подсознания – что Вьюга прав, и было нечто, на что он легкомысленно не обратил внимания.

«Чёрт меня побери! Ведь в багажнике джипа лежат дорожные сумки – твоя, братец, Глеба и Ольги!», – первым прозрел внутренний голос. – Мужики их обязательно – из природного русского любопытства – откроют и ознакомятся с содержимым. И если, даже, ничего и не украдут из шмоток, то обязательно потом расскажут об увиденном – всем встречным и поперечным. Приукрасят, естественно, как и полагается в таких случаях. По округе пойдёт ненужный шум, поползут цветастые и самые невероятные сплетни…. А, главное, в сумках лежат документы! По крайней мере, паспорт на имя Бурмина Петра Афанасьевича, 1972 года рождения, там точно имеется…. Надо срочно, в обязательном порядке, ехать туда и изымать все (все-все!) документы и вещи, принадлежащие двадцать первому веку. В обязательном и непреложном порядке! Попадётся ещё, не дай Бог, на глаза Давыдову твой российский паспорт, придётся тогда – в спешном порядке – ударяться в бега…. То бишь, упрямо бродить по местным безлюдным холмам, терпеливо дожидаясь фиолетовой и бесшумной метели…. Естественно, что при таком пиковом раскладе о прекрасной и трепетной Марии Гавриловне придётся позабыть навсегда…. Позабыть – навсегда?».

– Спасибо тебе, дедушка Вьюга, за всё! – Петька отвесил необычному старцу низкий и почтительный поклон. – Спешу! Дела навалились – важные, неотложные, заковыристые. Ты, случаем, не подскажешь, где сейчас можно найти станционного смотрителя? Ивана Павловича?

«О, и в Жабино имеют место быть странные и фатальные совпадения!», – вновь оживился внутренний голос. – «Здешнего станционного смотрителя кличут Иваном Павловичем. Профессора-уфолога Гафта звали (зовут?) так же…. Кстати, если хорошенько вдуматься, да ещё и подойти к данной ситуации с философской точки зрения, то Иван Павлович – из далёкого двадцать первого века – тоже является «станционным смотрителем». В глобальном понимании этого термина, естественно…».

Юродивый уверенно, без суеты, вытащил из пруда очередного упитанного золотистого карасика, небрежно стряхнул его – с волчьего облезлого хвоста – в берестяной туесок. Прищурившись, зачем-то посмотрел на солнце и – без тени сомнения – оповестил:

– Смотрителя сейчас ищи возле старого курятника. Это сразу за большим складом, где хранится ямщицкий скарб и запасы овса. Всё, Странник, иди! Плохо, когда прощание затягивается…. Да не забудет тебе Бог всемогущий! Пусть поможет найти верный жизненный Путь…

– Мяу! – важно подтвердил чёрно-белый кот Аркадий.

Станционный смотритель стоял – спиной к Петру – возле распахнутой двери, ведущей в курятник, и, держась рукой за плетёную изгородь, читал строгую нотацию кому-то невидимому:

– Что же это такое, а? Мать твою нечистую…. На два яйца меньше, чем было вчера! Воруешь, стерва толстомясая? Гнида грудастая…. Яйца выпиваешь прямо на месте, а скорлупу прячешь в лохмотьях? Ну-ка, выверни все карманы! Быстро у меня! Так тебя, шалаву прожорливую, растак!

– Не гневись, барин! – жалостливо убеждал тоненький женский голосок. – Не воровала я! Вот те крест! Напраслина это…

– А почему яиц на два меньше?

– Кто же этих несушек знает? Может, петух-гад ленится…

– Смотри у меня, Матрёна! Засеку до смерти, если завтра история с яйцами повторится. Засеку, жалости не ведая!

Петька, громко кашлянув пару раз, хмуро сообщил обернувшемуся смотрителю:

– Мне, Иван Павлович, конь нужен. Дельный и, естественно, под седлом. Причём, прямо сейчас. То бишь, немедленно.

«Вылитый профессор Гафт, любитель деревенского самогона!», – умилился внутренний голос. – «Та же козлиная бородка клинышком, донельзя наивные глаза, но с характерной ленинской хитринкой, длинный нос с покрасневшим кончиком…. Очки, правда, отсутствуют. А так, одно и то же лицо. Прямо-таки, брат-близнец…. Гадом буду!».

Станционный смотритель внимательно и оценивающе посмотрел на Петра, громко сглотнул слюну, смешно дёрнув кадыком, и жалобным голосом заныл-заблажил:

– Господин подполковник, смилуйтесь! Нет у меня сейчас под рукой дельного коня. Честью клянусь! Одни – в ямщицком разгоне, других пришлось поставить – по строгому приказу Дениса Васильевича – в телеги…. Не обессудьте, но ничем помочь не могу. Ни чем! Может, подождёте до обеда? Вдруг, что и отыщется…. Вы, кстати, уже позавтракали? Если нет, то сердечно приглашаю составить мне компанию! Попотчую мясными щами, биточками из куропатки и пирогами с рыбной начинкой. Мои мужики ночью налима знатно взяли, пуда два с половиной…. Могу предложить отменную рябиновую настойку. Слеза натуральная, чистейшая!

Петька со слезливым смотрителем спорить не стал. Только, печально вздохнув, меланхолично расстегнул тулупчик и расстроено сплюнул в сторону. После чего ловко вытащил – одним коротким движением – саблю из ножен (дома долго тренировался перед зеркалом!), и, резко крутанув кистью руки, взмахнул наискось…

Клинок, пройдя в непосредственной близости от головы смотрителя, уверенно перерубил тонкий сухой дрын (торчащий из плетёного забора), на который был надет старый глиняный горшок. Горшок, отлетев далеко в сторону и ударившись о дверной косяк курятника, звонко разлетелся на мелкие куски и кусочки.

– Зарублю на фиг! – очень достоверно пообещал Пётр, в глубине души удивляясь сам на себя. – Говоришь, что в лукошке не хватает двух яиц? Ну-ну…. Хочешь, я прямо сейчас отыщу пропавшую парочку, отсеку и сложу в корзинку? Хочешь, гнида скользкая?

Тутошний Иван Павлович, громко и неприлично испортив воздух, присел на корточки, и, испуганно прикрыв лицо ладонями, захныкал, всхлипывая через каждую вторую фразу:

– Нет, не хочу! Не хочу, честное благородное слово…. Нет! Не надо…. Не губите! Ради Господа нашего…. У меня двое детишек маленьких! Не надо…. Всё исполню, что скажете! Всё….

– Молчать! – жёстко прикрикнул Петька и добавил – уже гораздо более мягким тоном: – Пятнадцать минут у тебя на всё про всё, Палыч. Жду у крыльца светёлки. Время пошло…

Проходя мимо конюшни, он услышал, как за досчатой стенкой один ямщик тихонько говорит другому:

– Вот оно как, Проша. Денис-то Васильевич, он ещё ангел небесный во плоти, только рукам волю даёт. А этот-то, который Бурмин…. Ну, чисто волк лесной, оголодавший. Зарубит насмерть и не поморщится. Сторонкой его, упыря, надо обходить, сторонкой…

«Вот, даже, как оно, братец!», – неслышно для окружающих хохотнул внутренний голос. – «Если и дальше так пойдёт, то ты очень скоро станешь местной легендой – страшной такой, знаменитой, чёрной…. А твоей старинной фамилией будут пугать маленьких детей, чтобы они излишне не баловались, не капризничали и хорошо кушали по утрам…».

Оставалась, вернее, непреодолимо надвигалась, ещё одна существенная проблема. А, именно, надо было ещё как-то умудриться – забраться на коня. Типа – ерунда ерундовая…

Естественно, что за время своего многолетнего увлечения историческими «реконструкциями», Пётр ездил верхом на лошадях бессчетное количество раз. Более того, отбросив ложную скромность, он считал, что владеет этим высоким искусством вполне даже пристойно. Однако существовало одно, но весьма существенное «но»…. Не мог он – по причине избыточного веса – самостоятельно взобраться: хоть на коня, хоть на лошадь. Первые годы «реконструкций» ещё пробовал – регулярно и упрямо, но, при этом, всегда неудачно. А потом и пробовать перестал, не стесняясь, сразу же звал приятелей на выручку: один добровольный помощник крепко держал лошадку под уздцы и шептал ей в ухо успокоительные слова, а двое других усердно подталкивали Петьку под жирный зад.

«Здесь этот метод (способ, принцип?) категорически не годится», – ворчливо известил внутренний голос. – «Гусарский подполковник не может самостоятельно забраться на коня? Бред! Кошмар! Нонсенс! Ерунда ерундовая, короче говоря…. Надо было, братец, просить конную повозку. То есть, требовать…. Эх, голова садовая – два уха! А всё гордыня твоя непомерная, желание покрасоваться перед публикой. Любовь к дешёвым и сомнительным понтам, если смотреть в самый корень…. Впрочем, умолкаю. Как говорится, твои, братец, проблемы и трудности. Сам впутался, не спрашивая совета, теперь сам и выпутывайся…».

Наконец, простоволосый мужик в рваном зипуне подвёл за уздечку к крыльцу серого в яблоках коня под стареньким потёртым седлом. Жеребец нервно и зло взбрыкивал задними ногами и недоверчиво косил на Петьку лилово-аметистовым глазом.

– Молодой он ещё, барин, – шмыгая длинным вислым носом, принялся смущённо оправдываться мужик. – Зато шустрый. Очень бойко ходит рысью. А, вот, галопа совсем не любит, сразу начинает крутиться на месте – что та китайская юла…

«Да, похоже, что я серьёзно влип», – запечалился Пётр. – «Что теперь делать, а? Может, ну его совсем? Типа – отказаться? Мол, конь плохой и уродливый, то есть, не достойный благородного седока? Даже галопом не ходит…».

– Тише! Тише! – раздалось сбоку, и из-за угла избы, тяжело опираясь на чёрный костыль, показался юродивый. – Куда торопитесь, детишки? Не полагается так! Не полагается…. Сейчас я поговорю с жеребчиком. Успокою. Приласкаю. Договорюсь…

– Шёл бы ты, Вьюга, по своим делам, – неуверенно предложил мужик, вопросительно косясь на Петра, а усмотрев его согласный кивок головой, резко поменял тон: – Конечно, побеседуй, старинушка! Орлик, он страсть как любит душевные разговоры. Млеет, прямо…. Вот тебе уздечка, держи! А я, чтобы не мешать, отойду в сторонку…

Конь доверчиво положил юродивому голову на плечо, а тот что-то размеренно зашептал в заиндевевшее ухо. Через две-три минуты Вьюга чуть отстранился, достал из кармана своей хламиды-рванины кусок серого хлеба, поднёс к конской морде. Жеребец радостно заржал и с видимым удовольствием, смешно перебирая мягкими губами, принялся жевать предложенное угощение, роняя хлебные крошки по сторонам.

– Вот и всё, – по-доброму усмехнулся юродивый. – Орлик будет вести себя хорошо. Он мне твёрдо пообещал. Садись, Странник! У тебя всё получится, не сомневайся. Счастливой дороги!

Пётр ухватился ладонью левой руки за луку седла, вдел гусарский ботик в широкое стремя, приподнялся над землёй, точнее, над снегом, занося другую ногу…. Раз! И оказался в седле…. После этого он правой рукой подхватил уздечку, слегка натянул, каблуками ботиков легко коснулся конских боков и браво скомандовал:

– Вперёд, Орлик! – не сдержался и уже на полном скаку завопил, подражая американским ковбоям: – Й-о-хо-хо!

– Князю и княгине передавай привет! – долетел далёкий голос Вьюги.

Он ходко, почти не понукая жеребца, ехал по дороге, вернее, по широкой наезженной тропе в снегу, ведущей к заветному холму. Орлик шёл размеренной рысью, время от времени, сугубо по собственной инициативе переходя на галоп. Было безветренно, заметно холодало, иногда сквозь рваные серые облака проглядывало, подмигивая недоверчиво и тревожно, скупое зимнее солнышко.

«Напрасно я ввязался в эту авантюру», – подумал Петька, имея в виду своё повторное посещение 1812-го года. – «В насквозь авантюрную и невероятную авантюру. Чего мне, спрашивается, не сиделось в уютном и, безусловно, в очень комфортном двадцать первом веке? Ах, да, эти лазорево-синие, бесконечно печальные и загадочные глаза…. Такие в двадцать первом веке уже не встречаются. Это чистая правда. Ради таких волшебно-неземных глаз можно запросто нырнуть и в более суровые Времена. Например, в эпоху отвязанных и кровавых динозавров. Или же в Средние века, где вовсю пылают яркие костры безжалостной Инквизиции…. А каким же это князю и княгине я должен передать привет от юродивого? Очередная загадка, блин гусарский…».

Впереди показались три телеги, в каждую из которых было запряжено по две лошади.

– Это возвращается обоз, посланный Денисом. Вон же он, Антип, давыдовский кучер, – удивился Пётр. – Неужели, так быстро управились с заданием? Нет, похоже, подводы пустые…

Телеги остановились, поджидая всадника, Антипка, соскочив с передовой подводы, торопливо заковылял на встречу.

– Что случилось? – подъезжая спросил Петька. – Машина…. То есть, непонятная зелёная железяка, исчезла?

– Дык, это, барин, Пётр Афанасьевич, милостивец…, – сдёрнув с головы войлочный колпак, смущённо забубнил Антип. – Не виноватые мы. Христом Богом клянусь. Опередили, шустрые ироды, морды наглые…

– Кто опередил-то? Говори толком, не юли!

– Дык, людишки князя Нефёдова. Они уже половину нашей найденной железяки раскурочили и вывезли на подводах. Сейчас вторую половину доламывают…. А нас прогнали. Княжеский управляющий даже пригрозил пистолем. Сказал, мол, что это их…. Как же он, злыдень сердитый, сказал? Ага! Мол, это их – «средство передвижения». Пообещал шкуру спустить и выбить все зубы…

– Это какой такой князь Нефёдов? – на всякий случай уточнил Пётр. – Как его зовут?

– Дык, молодой князь Глеб, который лет шесть тому назад пропал-сгинул за границами…. Вот, теперь бают, что он возвернулся. Живой и здоровый, с молодой жёнушкой-раскрасавицей, какой-то польской графиней…