Текст книги "Ребус. Рассшифровка"

Автор книги: Андрей Константинов

Соавторы: Евгений Вышенков,Игорь Шушарин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

Когда самые слабые уже спали в своих постелях, а самые стойкие наконец-то перешли на кофе, Паша, отшив нескольких потенциальных провожатых, предлагавших Полине проводить ее до дому с ветерком (кто на своей личной, а кто и на служебной машине), пошел провожать ее сам. Путь пешком от конторы до Петроградки занял около сорока минут. Время немалое, но и оно закончилось слишком быстро. У парадной, дабы еще на немного отсрочить время прощания, Козырев предложил Ольховской покурить. Та на удивление легко согласилась.

Задымили. Паша нервно курил, мялся, все пытался что-то сказать, однако никак не мог решиться. Полина молча наблюдала. Когда она совсем уже засобиралась домой, взялась за ручку входной двери и повернулась, чтобы попрощаться, Козырев, словно на последнем дыхании, выговорил:

– Знаешь, чего мне сейчас хочется?

– Чего?

– Поцеловать тебя.

– Ну так поцелуй,– и Полина из пьяного озорства сама потянулась к нему.

К ее глубокому удивлению, целовался Паша мастерски. Она и не заметила, что и сама целует его с неподдельной страстью, во всю силу истосковавшейся по ласке женщины…

Хлопнула дверь парадной. Под всесокрушающим напором двух тел на раз-два открылся вечно заедающий замок. Тут же, в прихожей, в одну сторону полетел женский плащ, а в другую – мужской пиджак. «Ну прямо как в кино»,– подумалось Полине, и она не смогла удержаться от смеха. Козырев в недоумении отпустил ее плечи. «Неужели передумала?» – испугался он. Но Ольховская, правильно истолковав его замешательство, уверенно потянула его в спальню, где призывно белела незаправленными с утра по причине лени простынями кровать. Увидев это альковное великолепие, Козырев буквально задохнулся от предвкушения. Тем временем Полина начала расстегивать пуговицы на блузке, но в этот момент Паша, спохватившись, остановил ее: «Подожди! Я хочу сам!» – и решительно взялся за дело.

Блузку с Ольховской он снимал непозволительно долго: пальцы предательски соскальзывали с пуговиц на разгоряченную кожу и, дрожа от нетерпения, все никак не могли попасть куда следует. С юбкой дело пошло ходче. А вслед за ней последовали козыревская рубашка и джинсы. Больше ждать Паша не мог и повалил Полину на кровать. Ей было тяжело от веса его тела, но это была приятная тяжесть. Мужские руки, скользившие по ее телу, будоражили чувства и обещали наслаждение. Полина сама тянулась к ним, подаваясь навстречу к огонькам на кончиках Паши-ных пальцев. Но шли минуты, а он все продолжал свое исследование, не делая попыток на большее посягательство. И тогда Полина начала штурм сама. Козырев, как показалось, сначала испугался такого напора, но потом втянулся и начал довольно урчать, покусывая Полинину грудь. А Полина вдруг ощутила усталость. Тактика непротивления как в жизни, так и в постели была ей скучна. Ей нужен был бой. Ни Гурьеву, ни Камышу ей не приходилось этого объяснять, поэтому сейчас она никак не могла подобрать нужных слов и действий, чтобы повернуть страсть Козырева в нужное ей русло. В результате она просто отдалась на волю его рук, губ, языка. Одуревший от страсти и «сбыточности мечт» Козырев так и не заметил перемен в поведении партнерши и просто продолжал стараться.

Когда Козырев вошел в Полину, у той появилась надежда на восстановление сексуального интереса, но механически размеренные движения любовника (любовника на ночь, в этом Полина была уже уверена точно) быстро вернули ее в прежнее состояние наблюдателя. Теперь она лишь фиксировала смены поз – миссионерская, сверху, сзади… Паша был доволен и счастлив, а Полина чувствовала себя резиновой куклой из секс-шопа.

Приблизительно к двум часам ночи Паша наконец окончательно вымотался и тут же сладко засопел под ее жарким боком. Полина полежала рядом еще минут десять, а затем выползла из кровати и пошла в ванную. Перед тем как залезть в душ, она порылась в шкафчике и выпила волшебную таблеточку – иметь детей от Козырева в ее планы не входило. Под горячими струями воды «грузчица» не выдержала и начала реветь. Потом были кофе и сигареты при свечах на кухне, немножко-пьяные мысли типа «а на фига?» и уж совсем трезвые – типа «что делать?». Обидно было еще и потому, что ее отсутствия в постели горе-любовник так и не заметил. Усталость и водка взяли свое, а потому в соответствии с принципом «сделал дело – дрыхни смело» Козырев продолжал сладко сопеть во все дырочки, вольготно раскинувшись на всю ширину кровати. В четвертом часу Полина вернулась в спальню, с минуту понаблюдала за похрапывающим телом, после чего вздохнула и пошла стелить себе в гостиной на диване…

Из дремоты Ольховскую вырвал звонок телефона, который она предусмотрительно перетащила из кухни поближе к дивану. Звонил Нестеров, и его голос показался Полине каким-то противоестественно бодрым. По крайней мере, в отличие от своего собственного.

– Ну что, нас утро встречает пением птиц?!

– Вроде того, Александр Сергеевич… Что-то около того…

– Что, головушка побаливает? – поинтересовался Нестеров, подразумевая похмелье.

– Еше как,– согласилась Полина, подразумевая Козырева.

– Ну, ты там не сильно самолечением увлекайся. Не забудь, что нам сегодня в двенадцать заступать: праздники праздниками, а работа сама в лес не убежит.

Ольховская бросила взгляд на часы – начало десятого. Предусмотрительный Нестеров специально разбудил Полину пораньше, чтобы дать ей время на всякие женские штучки.

– Все, тебя и Лямку разбудил-предупредил. Осталось только Козырева поднять, а он чего-то на трубку никак не отзывается. Видать, дрыхнет сном богатырским.

– Да вы не волнуйтесь, я сейчас его сама разбужу…– начала было Полина, но тут же осеклась и с ужасом осознала, что запалилась. Да, рано ей еще праздновать День разведчика вместе «со взрослыми».

На другом конце провода Нестеров крякнул, но смолчал. Пожелал Полине доброго утра и отключился.

Будить Козырева Ольховская не стала. Она просто включила музыку погромче и пошла на кухню готовить завтрак. Одна лишь мысль о еде у нее вызывала тошноту, но Пашу, наверное, следовало покормить. Какой-никакой, а все же мужик.

Минут через пять на кухню заглянул Козырев. В одних трусах, помятый, взъерошенный, он поздоровался с виновато-счастливой улыбкой, но Полина в ответ лишь кивнула и показала рукой: мол, ванная там. Затем Паша с аппетитом поглощал яичницу, а Ольховская варила кофе в турке, стараясь не встречаться с Козыревым глазами. Ей было стыдно. Пашу же в этот момент занимали проблемы совершенно другого плана. Вчера он здорово перебрал, а потому, «как все это у них ночью было», к своему глубокому сожалению, помнил лишь в общих чертах, без кружащих голову подробностей. Ему хотелось задать совершенно банальный для подобных ситуаций «мужской» вопрос, который в подобных ситуациях женщины терпеть не могут. Вопрос был такой: «Ну, как тебе? Понравилось?» Причем вопрос этот, как правило, задается с интонацией, не допускающей отрицательного ответа. Хорошо, что в конечном итоге этого вопроса Козырев так и не задал. Сейчас Полина была в таком состоянии, что ни за что не стала бы лукавить и честно сказала бы все, что она думает и по поводу минувшей ночи, и по поводу Пашиной мужской состоятельности. И тогда нанесенная козыревскому самолюбию психологическая травма вполне могла бы стать для него несовместимой с дальнейшей жизнью. По крайней мере, с половой…

Нестеров вошел в комнату для инструктажа и с усмешкой лицезрел, что все члены его боевого экипажа сидят в солнцезащитных очках, входящих в обязательный джентльменский набор экипировки «грузчиков».

– Вот только не держите меня за идиота,– приветствовал их бригадир.– Или вы думаете, что очки и запах отбивают тоже? А ну, снимайте немедленно. Я хочу видеть печать глубокого раскаяния на ваших лицах.

– Так мы вроде бы вчера себя прилично вели,– осторожно сказал Лямка, который накануне в очередной раз уснул за столом в самый разгар веселья.

– А я к тебе претензий и не предъявляю,– ответил Нестеров.– Ты, как всегда, был на заранее прогнозируемой высоте.

– Да просто я уже давно пить бросил, поэтому так получилось,– извиняясь, засмущался Иван.

– Да уж я видел, как ты бросал,– усмехнулся бригадир, намекая на случайно засвидетельствованный им в туалете «физиологический выброс» Лямки.

– И мы с Полиной тоже ничего плохого не делали,– подхватив тему, весело отозвался Козырев и заговорщицки Посмотрел на Полину, ища поддержки.

Александр Сергеевич неодобрительно покачал головой и тоже глянул на Ольховскую, которая немедленно вспыхнула и пошла красными пятнами. Нестеров все понял и перевел взгляд на Пашу. «Предупреждал же я тебя, дурака, да, видать, не в коня корм»,– подумал бригадир, однако вслух произнес лишь многозначительное: «Ну-ну».

В этот момент больше всего на свете Полине хотелось Козырева придушить. И естественно, не в объятиях. И один лишь Паша не врубался ни во что и пребывал в счастливом заблуждении относительно своих перспектив на ближайшее будущее.

– Ладно, все, поехали, а то мы и так уже подзависаем,– подвел итог импровизированной утренней поверке Нестеров.

– А инструктаж? – спросил Лямка.

– Подробности письмом, по дороге…

Праздники недолговечны. Тем более праздники, не занесеннные в календари, и уж тем более праздники профессиональные. Кто их, последних, видел? Кто их знает? Кому интересен корпоративный междусобойчик, пусть даже и людей «условно государственных»? А то, что голова у опушных ментов болит, так это даже и хорошо – меньше думать будут. Притом что разведчики милицейские большую часть светового дня даже и не менты вовсе, а так… недоразумение ходячее. Ксива есть? – Ксивы нет! Ну, значит, и разговор будет коротким.

За тот период, в течение которого происходили вышеописываемые события, Сергей Гаврилович Завьялов времени даром не терял. Работа такая – расслабляться некогда. Да и нельзя. Проанализировав информацию, добытую дознавателем Жуковым, Завьялов сделал надлежащие выводы. Вывод первый – Жуков не слажал, сделал работу в высшей степени профессионально и денег своих стоил. Вывод второй – ничего не попишешь, кое-кому пора платить по счетам. Дело в том, что пусть и не в рукаве, а в ином, сугубо потаенном месте в Питере у команды Ребуса имелся свой, «федерально-безопасный» козырь. Такой, о каком Шебардину в силу нынешнего ранга и статуса знать было не положено. Этот самый козырь (в данном случае не путать с Пашей Козыревым) являлся действующим сотрудником ФСБ. К его услугам прибегали редко, но метко. Именно такой очередной крайний случай и наступил.

Завьялов встретился с эфэсбэшником, изложил ему суть. Тот скривился, задумчиво возвел очи сначала к небу, а затем опустил их долу и лишь после этого утвердительно мотнул головой. На этой оптимистической ноте они и расстались. Кривился эфэсбэшник исключительно для понту.

потому что как раз в данном случае поставленная задачка была относительно легко решаемой. А все потому, что с некоторых пор на связи у эфэсбэшника полуофициально состоял агент Карбонарий, он же начальник отдела кадров ОПУ ГУВД майор милиции Шлемин.

Несмотря на то что ФСБ уже не имеет того социального статуса, которым когда-то по праву гордился КГБ, это мало что меняет. Все равно, именно ФСБ оперативно обслуживает МВД и остальную силовую шелупонь, а не наоборот. Посему именно ФСБ вербует среди других ведомств своих агентов влияния и стукачей, а не наоборот. И что тут спорить – правильно или неправильно?! Таковы правила игры. Не нами, между прочим, придуманные.

Вся служебная карьера Шлемина – это карьера чиновника от милиции. Он начинал служить в управлении кадров на линии ГСУ [15]. Здесь Шлемин прилежно и не горбясь просидел за столом почти восемь лет, внимательно вчитываясь во входящую/исходящую документацию и искренне считая свою кадровую линию наиважнейшей. Шлемин столь принципиально ходил с подносиком в гувэдэшной столовой, так внимательно читал послание Президента, что однажды… однажды за этим занятием на него и обратил внимание оперативник ФСБ. Опер был не дурак и с чувством юмора. Он углядел в Шлемине винтик, несущий пафос. А ведь еше товарищ Дзержинский учил, что идейные стукачи – самые верные!

Эфэсбэшный опер завербовал Шлемина не на компромате, как вы понимаете. И не на… как вы понимаете. Он завербовал его за зеленым чаем в тихом кафе на банальном «ведь общее дело делаем, товарищ Шлемин!». Самым главным для чекиста в тот момент было не расхохотаться. И опер не расхохотался. Так Шлемин стал агентом.

Впоследствии, задним числом, чекист порой даже жалел, что Шлемин не доносил и не стучал так, как это правильные люди делают (либо за деньги, либо от того, что деваться некуда). Шлемин сигнализировал. Чекисту это было выгодно, но при этом он и морщился частенько. «Опять сигнализирует, сука»,– шептал про себя чекист, когда на его трубке высвечивался мобильный Шлемина. Но информацию тот сливал аккуратную, регулярную и обо всех, а уж когда касалось поручений, так просто не нарадуешься.

Не нарадуешься, а все равно тошно. Когда же Шлемина перевели с повышением в «семерку», то автоматически он снова отошел чекисту – теперь уже по линии ОПУ ГУВД СПбиЛО.

Словом, для кого история смешная, а для кого скучная.

На отработку задания от «братьев наших старших» Шлемин потратил ровно два дня. За это время он подготовил справочку на Нестерова, а заодно и на всех членов его экипажа, включая Полину, которой уязвленное самолюбие кадровика до сих пор не могло простить выходки, устроенной на поминках по Антону Гурьеву. Дольше всего Шлемину пришлось повозиться с получением копии сводки наружного наблюдения за тот день, в который случилась драка в «Дэ Фэ». Здесь помощь ему оказала аналитик «наружки» Светка Лебедева, с которой Шлемин был знаком еще в бытность ее работы в ИЦ. Своему бывшему любовнику, к тому же ныне занимающему столь высокий пост в управлении, отказать Лебедева никак не могла. О том, что по приказу она не имеет права делать копии секретных документов и уж тем более выносить их за пределы конторы, Светлана как-то не подумала. В конце концов не на сторону же она это делает – своему.

Сутки спустя итоговая справка, созданная бескорыстным трудом Шлемина, легла на стол Сергея Гавриловича Завьялова. Из нее тот узнал, что согласно официальной опушной сводке в 18:15, то есть именно в тот самый момент, когда в кафе началась драка, экипаж Нестерова стоял на Седьмой линии Васильевского острова и вел наблюдение за офисом адвокатской конторы «Правдин и сыновья». («Надо будет еше проверить, с чего бы это вдруг менты поставили ноги за Генрихом»,– подумал Завьялов и сделал пометку в своем блокноте.) Однако, как теперь уже окончательно установлено, в это время «грузчики» находились совершенно в другом месте, а именно – на Караванной. При этом один из смены, судя по фотографии, это был младший лейтенант Иван Л ямин, подобрал в кафе зажигалку Ребуса. Эфэсбэшник рассказал Завьялову, что самовольное оставление поста наблюдения, равно как фальсификация итоговой сводки, для наружки является серьезным проступком и карается строго. Вплоть до увольнения. Из этого следовало, что «грузчики», идя на подобный риск, были убеждены, что в любом случае этот риск оправдан. А ради чего сегодняшний мент будет рисковать своей карьерой? Правильно, не Отечества и чести мундира ради, а исключительно ради денег.

Теперь дело осталось за малым: выяснить, кто именно заказал «грузчикам» эту тему и у кого в руках в настоящее время находится зажигалка. Самый простой и эффективный способ – это спросить у них самих. Тем более что домашние адреса и телефоны каждого из них в справке были указаны.

Что ж, благодарим за службу, товарищ Шлемин. Родина вас не забудет. Оно ведь, в принципе, и правда – одно дело делаем. Разве что заказчики у этого дела разные.

Конец первой части

Часть II
РАСШИФРОВКА
Глава первая ЛАДОНИН

Вечером на общем собрании в отделении филеры обмениваются приметами новых лиц, вошедших в отчетный день в среду наблюдения, и этим путем удостоверяются, не было ли данное лицо в тот же день в сфере наблюдения другого поста, в то же время сообщается о новых местах, посещаемых наблюдаемыми, чтобы новыми силами наметить квартиры, которые посещает наблюдаемый.

Из Инструкции по организации филерского наблюдения

Вот вроде бы и хорошая штука – праздники, но когда они обрушиваются на тебя с частотой три раза за неделю, невольно ловишь себя на мысли, что лучше бы их и не было вовсе. Не успела у Нестерова отболеть голова за День разведчика, как грянул юбилей тестя. А едва отшумели похмельные бури и по своим гаваням и бухточкам разъехались усталые, но довольные родственники жены, как подоспело пятое число – День уголовного розыска, если кто не в курсе. А здесь уже без комментариев: год не пей, а тут, как говорится, сам Бог велел. Настоящие сыскари этот праздник почитают несравнимо больше, нежели официоз-но-понтовый День милиции с неизменным концертом по ящику и с его столь же неизменными Кобзоном, Газмановым и группой «Любэ», насвистывающей песенку про оперев, которых «прорвало». Тем паче, что концерты мы и сами устраивать горазды: и со световым шоу в виде пальбы из ракетниц, и с финальным битьем посуды.

На торжественную попойку к доблестным розыскникам Лехи Серпухова Александр Сергеевич подорвался после смены в гордом одиночестве. Во-первых, этот день он искренне считал «праздником для взрослых», а во-вторых, события недельной давности красноречиво показали, что его «грузчикам» лучше вести трезвый образ жизни, ибо реакции молодого организма на алкоголь могут быть самыми непредсказуемыми. Равно как и последствия: от разрыва аорты до… мини-аборта.

Короче, встретились-поговорили-выпили. Пьянка проходила в уже знакомой «Черной моли». Это был довольно мутный кабак, к которому Серпухов тем не менее питал непонятную, граничащую с извращением любовь – слишком уж гнилой контингент любил здесь тусоваться. В свое оправдание, посещение сего злачного места Леха всякий раз именовал «толстовством», то бишь «хождением в народ» в поисках сермяжной (она же суконная, она же домотканая) правды. Впрочем, сегодня от столика, за которым расселись оперативники, местные завсегдатаи держались на почтительном расстоянии, сконцентрировавшись преимущественно у выхода, дабы в случае чего скоренько сделать ноги. Давно известно, что подгулявший мент гораздо страшнее стихийного бедствия.

За Уголовный розыск и его прапрапрадедушку – разбойно-сыскной приказ, самым знаменитым сотрудником которого был Ванька-Каин,– пили в основном традиционный ментовский напиток «Ерш» (одна часть водки на три-четыре части пива). И лишь отдельные эстеты, типа Димы Травкина, изгалялись, употребляя более стильную «субмарину»: это когда в бокал с пивом крайне осторожно опускается рюмка водки и уже потом все это дело столь же осторожно выпивается. То есть, в отличие от «ерша», сначала пьется почти чистое пиво, а уже ближе к концу идет смесь. Кстати, на самом деле в «классической» рецептуре «субмарины» вместо водки должна использоваться текила, но тут уже ничего не поделаешь. Как любил говаривать нобелевский лауреат Иосиф Бродский: «Хули делать – не в Бельгии живем».

Дожидаться окончания застолья Нестеров не стал: и пить никаких сил уже не осталось, и здоровья нет (вот и прошлой ночью сердчишко снова прихватило), и жена всю плешь проела – за последние пару часов раз пять на трубу звонила, все домой гнала. Словом, как ребята его ни уговаривали, но бригадир настоял на своем и, заказав в качестве отступного еще одну бутылку «для именинников», покинул заведение, благо станция метро была рядом.

Убаюканный полупустым, покачивающимся на стыках вагоном, Нестеров закемарил и проснулся лишь от металлического голоса, сообщавшего, что «поезд следует в депо, просьба освободить вагоны». Заспанный бригадир выскочил на перрон и тут же из мимолетного мира грез в объективную реальность его окончательно вернул звонок мобильника. Нестеров поморщился было, однако, достав трубу, увидел, что на этот раз ему звонит не взбешенная жена, а ИгорехаЛадонин.

– Привет! Не разбудил?

– Какое там! Еще только домой добираюсь.

– С работы?

– Почти. С коллегами водку пил.

– Понимаю, это еще тяжелее, чем работать,– усмехнулся Игорь.– С радости или с горя?

– Да ты что! Праздник же сегодня, День уголовного розыска.

– Ну, извини. Я в этих ваших ментовских красных днях календаря не шибко ориентируюсь. Разве что про десятое ноября знаю. И то… Исключительно потому, что каждый год накануне мой специально обученный курьер по милицейским подразделениям катается – конверты с открытками развозит.

– Открытки, небось, все как на подбор зеленые?

– А то как же. Самый любимый ментовский цвет.

– А вот к нам в контору такие благодетели на моей памяти ни разу не заявлялись.

– Так мы же адреса не знаем,– хохотнул Ладонин.– Скажи куда – подъедем.

– Не могу,-вздохнул Нестеров.-Это государственная тайна, покрытая мраком.

– Ты безнадежно отстал от жизни, Сергеич. Эта твоя «государственная тайна» действительно уже давно покрыта. Но отнюдь не мраком, а… fuck-ом. Ты что, действительно веришь, что мои «открытки», равно как «открытки» моих коллег со звериным капиталистическим оскалом, целомудренно обходят стороной вашу, якобы девственную, службу? Если так, то прости – должен тебе признаться, что вас уже давно и в полный рост имеют и пользуют, причем самым извращенным способом…

– Игореша, ради нашей дружбы, очень прошу, позволь мне дожить до пенсии, не зная «тьмы низких истин», оставаясь пребывать под кайфом «возвышающего обмана».

– Понял, Сергеич, извини. Вообще-то, я звоню совершенно по-другому поводу. Ты сейчас как далеко от дома?

– Минутах в двадцати.

– Тогда ты еще успеешь посмотреть двенадцатичасовой выпуск новостей по НТВ.

– И что?

– Да ничего. Посмотри, а если после этого у тебя появится желание, перезвони.

– Загадками говорить изволишь?

– Да уж какие там, на фиг, загадки… Короче, давай попозже созвонимся…

Крайне заинтригованный словами Ладонина бригадир не стал дожидаться утопического в эту пору трамвая, тормознул маршрутку и, как результат, дома был уже через пятнадцать минут.

Супруга его не дождалась – по крайней мере, в спальне было темно.

А вот Оленька, которой согласно всем существующим на сей счет рекомендациям Минздрава и Минобразования, давно полагалось видеть как минимум третий сон, бодрствовала на кухне и с увлечением смотрела кино по маленькому, водруженному на холодильник, телевизору. Судя по ежесекундно доносящимся возгласам «shit» и «fuck you», кино было американским.

– Привет! И почему это мы, интересно, не спим?

– Привет! И где это мы, интересно, шляемся? – невозмутимо ответствовала малолетняя дщерь, не отрывая глаз от экрана, где бравая девчушка остроотточенным мечом сносила башки оскалившимся беспомощным азиатам.

– Мать давно легла? – Бригадир пропустил мимо ушей неприкрытое хамство, поскольку в противном случае дискуссия могла затянуться.

– Как только ты стал шебуршить ключом в замке,– с потрохами сдала родительницу Оленька.

– Понятно,– вздохнул Нестеров.– А что за фильм?

– «Убить Билла».

– Оп-па, а тебе не рановато такие фильмы смотреть?

– Да у нас уже весь класс давно посмотрел, на DVD и по видику. Одна я как дура…

– Ясно,– снова вздохнул бригадир, который про Тарантино, естественно, слышал, но, к стыду своему (а может, и к счастью?), ни одного фильма этого прославленного режиссера не видел.– Слушай, Олька, через три минуты новости. Мне надо обязательно посмотреть. Так что не катилась бы ты в постель? Колбаской…

– Ну, конечно, пришел выпивши и начал качать права.

– Ольга! Смотри у меня, схлопочешь!…

– Ты же сам говорил, что бить детей – непедагогично! – парировала Оленька.

Эту фразу, которую Нестеров случайно обронил лет эдак пять-семь назад, она неизменно цитировала всякий раз, когда отец пытался надрать ей уши за очередную провинность.

– А ну, марш в постель! – рявкнул Нестеров.

– Я же не досмотрела!… Па, вот если купишь мне кассету с «Биллом» – тогда пойду.

– Черт с тобой, куплю.

– Ты мне лучше дай денег, а я сама завтра пойду и куплю.

– Сколько? – сдался бригадир, увидев, как стрелка часов переползла отметку полуночи.

– Двести рублей,– ответствовала маленькая провокаторша.

– Это почему так дорого?

– А лицензионная столько и стоит. Нам в школе говорили, что нельзя потакать пиратам.

Александр Сергеевич снова вздохнул, порылся в бумажнике и сунул дочери две сотенные бумажки.

– Все, теперь брысь отсюда!

– Спокойной ночи, папочка,– проворковала вполне удовлетворенная Оленька и упорхнула.

Разозленный явной разводкой со стороны своей «кро-виночки», Нестеров схватил пульт и переключил канал. И как раз вовремя: на энтэвэшном экране крупным планом демонстрировалось лежащее в луже крови тело, освещенное мигалками «Скорой» и милиции, а беспристрастный голос диктора вещал:

«Сегодня вечером в Воркуте совершено покушение на вице-президента компании „Навигатор" тридцатидвухлетнего Дмитрия Белова. В восемь часов вечера, возле собственного гаража на Советском проспекте он получил огнестрельные ранения в грудь, живот и правую ногу. Введенные милицией планы „Перехват" и „Квартал" результата не дали. На месте преступления найдены три ружейных гильзы, одна пуля, гильза от ракетницы, следы пальцев рук и портфель с документами. Член совета директоров «Первого республиканского банка» Сергей Тюменцев дал эксклюзивный комментарий нашему корреспонденту».

На экране возникло лицо откормленного хряка при костюме и галстуке: «Убежден, что все произошедшее явно связано с профессиональной деятельностью Дмитрия Белова. Возможно, он попал в струю деления бизнеса. Может быть, у него хотели набрать кредитов, или перекупить акции, или востребовать имущество… Уверен, все упирается в деньги…»

Далее пошел сюжет о наводнении в Малайзии.

«Вот ведь ж-жопа»,– тоскливо подумал Нестеров и набрал номер Ладонина:

– Игорь, это я…

– Да уж догадался. Посмотрел?

– Да. Ты думаешь?…

– Сергеич, я ничего не думаю. Я два часа назад, так же, как и ты сейчас, просто зафиксировал событие. А зафиксировав, поспешил поделиться своими наблюдениями с тобой.

– Ты хочешь сказать, что если бы изначально зажигалка была у тебя, вы бы смогли как-то повлиять на ход событий?

– Жизнь не терпит сослагательных наклонений, Серге-ич. И ты это знаешь лучше меня.

– Красиво сказал. Вот только я почему-то не совсем уверен, что все это время вы сидели сложа руки.

– Не понял – поясни,– слегка ощетинился Ладонин.

– В смысле, я не шибко верю, что у твоего Николая не осталось дубль-версий с той самой записи.

– С вами опасно иметь дело, господин подполковник. Ваше зрение в корень меня пугает…

– Ты от ответа-то не уходи. Так – да? Или нет?

– Ладно, сдаюсь. Было дело. Но пойми, Сергеич, хотя я и знал, что будет плохо…

– …Но не знал, что так скоро?

– Сдаюсь. Сразил наповал. Убил. Он еще и с творчеством группы «Кино» знаком! Короче, вы завтра как? Со скольки выставляетесь?

– С двух.

– Отлично. Может, тогда подскочишь ко мне в офис, часикам к двенадцати? Попробуем совместными усилиями точки над «i» расставить…

– Хорошо, подъеду. Только точки будем ставить не над «i», а над «е»…

– Чего?

– Я говорю, что в русском языке точки, как правило, над «е» расставляют.

– Нестеров, только что мне в голову пришла гениальная идея: когда ты все-таки уйдешь из своей чертовой ментовки, то я возьму тебя даже не на начальника безопасности, а придумаю должность… должность… Ну, что-нибудь типа «оперативного дежурного философа». Согласен?

– Подывымось,– на хохляцкий манер крякнул Нестеров.-Ладно, Игорь, все. В двенадцать, так в двенадцать. А сейчас пойду-ка я малость поплющу. Устал я сегодня…

– И снова отличная мысль, Сергеич. Между прочим, именно этим я и сам намеревался заняться в самое ближайшее время. Короче, аналогичный случай был в Тамбове…

– И чем тогда все закончилось? -Где?

– В Тамбове.

– А, так там обыденно все вышло – ровно в семь зазвонил сученок-будильник,-схохмил Ладонин.-Да, слушай, а как ваша Полина поживает? Не уработали еще девушку своими шпионскими мульками?

– А ты что, беспокоишься?

– Есть маленько.

– Так возьми и сам ей позвони, поинтересуйся,– безо всякой задней мысли сказал Нестеров. В конце концов для их экипажа Игореха Ладонин (он же Игла, он же Второй Фронт) уже давно и прочно был свой.

– Диктуй номер – позвоню.

– Записывай… Только, я думаю, прямо сейчас звонить не стоит. Первый час ночи. В такое время юные и милые девушки уже сладко спят в своих девичьих постельках.

– Ты плохо знаешь современную молодежь, Нестеров. В такое время в этих самых постельках юные и милые девушки вовсю кувыркаются с такими же юными и милыми мальчиками.

– Что ж, очень может быть,– вслух задумался Александр Сергеевич, вспомнив про Пашу Козырева.

– Что? Есть оперативная информация? – по-своему отреагировал на его фразу Игорь.

– Сдается мне, Игореша, что у тебя к Полине отнюдь не праздный интерес.

– А разве я похож на праздного человека?

– Вообще-то не очень.

– То-то же. Но запомни: я – воробей стреляный, меня на бикини не проведешь.

– Ну-ну, зарекалася ворона дерьма не клевать…

– И что?

– Да на первой же куче и разговелась. Приятели дружно расхохотались.

На столь оптимистичной ноте они и расстались.

Ни Ладонин, ни Нестеров на этот раз не угадали – в столь поздний час Полина не спала и не «кувыркалась». Сна не было просто потому, что не было, а касаемо «кувыркаться» – так вроде как и не с кем. Проворочавшись до половины первого, Ольховская встала с постели и, накинув халатик, прошла на кухню. Здесь она включила чайник и тяжело опустилась на табурет. Опустилась и поняла, что встать уже не может. В голове шумело от обрывков мыслей, фраз и лиц. Причем мыслей, фраз и лиц почему-то все больше чужих. Обычно в таких ситуациях она пила крепкий чай с сахаром и лимоном и шла спать. Однако сегодня маленький свербящий комарик не давал «грузчице», а в недавнем прошлом «ульянщице» ОПУ уснуть и хотя бы на время отрешиться от сует бренного мира. Фамилия этому «комарику» была… Ладонин.

Слова близкого друга Антона Гурьева, брошенные им на прощание в бутике «Невского Паласа», запали Ольховской в душу. Причем запали незаметно. То есть, поначалу, после случайного разговора, у Полины даже мысли не возникло, что в данном случае Ладонин, возможно, и не шутит. Тогда она была абсолютно уверена, что Игорь просто-напросто ее подначивает, и даже немного гордилась тем, что сумела не поддаться на «провокацию». Паче чаяния Ольховской всегда казалось, что романтические отношения завязываются как-то иначе. И что в них обязательно должен присутствовать душевный трепет. Однако сейчас, когда она уже не двигалась хаотично под гору и напряженно не всматривалась в объект, ей вдруг очень отчетливо припомнилось… Припомнилось то, как Ладонин надевал ей на ногу туфельку. Надевал, словно Золушке (вот ведь еще и с дурацкой сказочной героиней себя сравнила!), так осторожно и бережно, что ногу в этот момент приятно покалывало. Помнится, ей еще подумалось: вот ведь, блин, укатали опушную сивку… Но сейчас она вдруг поняла, что те мурашки были совершенно иного происхождения и гораздо более приятного свойства.