Текст книги "Вор (Журналист-2)"

Автор книги: Андрей Константинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

– Пожалуйста, пожалуйста. – Барон наклонил голову и остро глянул на газетчика исподлобья. – Воры действительно не давали интервью… Но все это в прошлом… Наш мир уходит, то, что сейчас происходит, весь этот бандитский карнавал, мне очень сильно не по душе… Думаете, мне нравится этот преступный мир? Ошибаетесь, молодой человек. Не нравится, причем очень сильно… Раньше… Раньше да, были люди, которые умели и могли управлять всем этим стадом… А сейчас… Сейчас идет сплошной беспредел, и почти не осталось никого, кто бы смог в узду взять всех этих дебильных рэкетиров, эту плесень розовую…

– Круто вы о них, – улыбнулся Серегин.

– А как же иначе? – хмыкнул старик. – Дебилы, они и есть дебилы, вдобавок еще все и в армии советской служили, были там отличниками боевой и политической подготовки… А теперь носятся по городу как безумные, и у каждого придурка только одна мечта – где бы автомат достать… Общаться с ними невозможно, потому что мозги не развиты, там по три извилины всего, извиняюсь за выражение: «жрать», «ебаться» и «боюсь». Все, больше они ни о чем думать не способны. Журналист не выдержал и рассмеялся, а Барон остался абсолютно серьезным.

– На самом-то деле это все не так смешно, как кажется… Мы – в наше время – по понятиям жили, старались головой думать, и при нас кровушка не лилась рекой, как сейчас… Убийство было делом чрезвычайным, и серьезные люди никогда на него не шли… Ну, почти никогда… Даже мента нельзя убить было… А сейчас всем все равно, какую работу делать – мокрую, не мокрую – лишь бы схватить кусок послаще… Наши традиции уходят, их разрушают те, кому выгоден сегодняшний беспредел.

– Вы считаете, это целенаправленно делается? – быстро спросил Серегин. Юрий Александрович пожал плечами:

– Не знаю… Я вам одно только скажу: крепкий уголовный мир, со своими законами и понятиями, с традициями и без беспредела, он возможен только в сильной стране. А кому нужна сильная Россия? Да никому – ни Англии, ни Франции, ни Америке… Им как раз слабая Россия нужна – спокойнее будет…

– Это точно, – вздохнул журналист. – Здесь я с вами полностью согласен… Но ведь не считаете же вы, что всех этих беспредельщиков к нам западные разведки засылают?

– Нет, конечно, – покачал головой Барон. – Они все наши, отечественные… Другое дело, кто условия такие создал, чтобы все эти бакланюги позорные на свет Божий повылезли… Вам, наверное, странно такие слова от меня слышать? Действительно, я – вор, и криминала в моей жизни было достаточно… Но, видите ли, я всегда полагал, что уголовный мир – он должен быть маленьким, а не всепоголовным… Воровать и сидеть за это время от времени должны только те, кому такое по судьбе положено. А сейчас – оглянитесь… Я не хочу ни на кого намекать, но ведь нынче не крадут только те, кому на рабочем месте взять нечего. При этом воров-то настоящих, профессионалов почти не осталось, сплошные крадуны какие-то… Им бы работать, но как на эту зарплату прожить? Вот и катится этот снежный ком по России-матушке… И скоро за ее границы выкатится… Знаете, мне иногда кажется, что скоро снова будет железный занавес, только на этот раз его уже Запад установит из страха перед нашим беспределом.

– И какой же выход? – спросил Серегин, доставая пачку сигарет. Видно было, что парню очень хочется закурить, но он, очевидно вспомнив, что ему рассказывали о болезни старика, смутился и быстро убрал курево обратно в карман.

– Да вы курите, не стесняйтесь, – махнул рукой Юрий Александрович. – Мне тут таким дышать приходится, по сравнению с этим немного табачного дыма – просто мелочь. Да и мне понюхать приятно бывает – я уже давненько бросил, а все-таки тянет…

– Спасибо. – Журналист снова достал пачку «Кэмела», но сигарету не вынул. – Я попозже, когда уж совсем невтерпеж станет…

Нет, положительно этот парень нравился Барону… Но все равно – сразу говорить ему что-то нельзя, пусть попривыкнет, заинтересуется… Да и как сказать-то? Наверняка ведь Колбасов разговор слушает… Хорошо еще, если один Колбасов…

– Какой выход? – переспросил Юрий Александрович. – Лично мне кажется, только один – жесткость и жестокость. Иначе ничего сделать нельзя будет. Вся страна развалится и запылает, как при Николае Втором, которого почему-то Кровавым прозвали. Какой же он Кровавый? Тряпка безвольная, упустил Россию, твердости не проявил… Правильно сделали, что его расстреляли. То есть семью-то, конечно, зря: жену, детей – это просто зверство какое-то, – а вот самого Николая мне нисколько не жаль. Кстати говоря, у нас страна испокон веку на костях строилась и только тогда вперед и двигалась, когда правитель жесткость проявлял. Да сами посмотрите – и Петр Первый костями беглых наше болото вымостил, и Йоська трупами зэков Беломорканал прокладывал… А БАМ? БАМ-то Ленька тоже строил нашими, зэковскими руками… Вы со мной не согласны?

Серегин промолчал, видно было, что ему не очень понравилось, что сказал старик насчет необходимой государственной жесткости. С другой стороны, скажи старику, что не разделяет его точку зрения, он вообще замкнется, обидится и не станет говорить. Сенсация сорвется… Все эти сомнения Барон легко прочитал на лице парня и внутренне улыбнулся, ожидая ответа.

Журналист все-таки достал сигарету, закурил и, выпустив дым в сторону, наконец сказал:

– Не согласен, Юрий Александрович… Жестокость порождает только жестокость… Конечно, бывают ситуации, когда ее надо применять… Но жестокость как государственная идеология – это мы уже все проходили… Пострадают и правые, и виноватые, и просто случайные люди… Мне кажется, нужно людей воспитывать, вести просветительскую работу… Ну и одновременно с этим, конечно, бороться с бандитизмом силовыми методами, но только на законных основаниях, только гласно, только подконтрольно… А иначе государство само превратится в такого же бандита-беспредельщика…

– Долго это – воспитывать-то, – усмехнулся Барон. – Пока до воспитуемого дойдет – он воспитателя пять раз уделает… Неужели вам самому никогда не хотелось быстро справедливость восстановить – как вы ее понимаете? Не дожидаясь, пока так называемый государственный закон раскачается? Я читал вашу заметку про оперка, который золотишко у граждан скупал… Вас же никто не заставлял его подлавливать? Могли просто сообщить куда положено, чтобы все шло законно и официально…

– Да, – невесело усмехнулся Серегин, – мог бы, конечно… Результат был бы, наверное, такой же – капитан-то этот до сих пор работает в угрозыске, ничего с ним не сделали, даже не наказали никак… А вот меня несколько раз пытались на допросы дернуть… Да, ловко вы меня поймали, Юрий Александрович, действительно очень часто хочется самому справедливость восстанавливать и разных гадов карать по собственной совести… Но ведь я не представитель власти, не государственный чиновник. С меня и спрос другой. Я – журналист, работаю в независимой газете, принадлежащей трудовому коллективу… Мне еще простительно бывает действовать по-партизански…

Журналист лукаво улыбнулся, и старик подумал, что парень-то, похоже, действовал «по-партизански» не раз и не два, да и останавливаться, судя по всему, не собирается… Юрию Александровичу Серегин нравился все больше и больше. Барон специально подбрасывал ему разные дискуссионные темки – смотрел, как прореагирует… Хорошо парень сказал насчет государственной жестокости, Михеев и сам думал примерно так же, а все темы насчет Петра Первого и Иосифа Виссарионовича прогнал нарочно, потому что, если бы журналист с ним согласился, – тогда стоило бы еще очень хорошо подумать, прежде чем довериться ему… Однако экзамен, о котором газетчик ничего не подозревал, еще не кончился, вор хотел протестировать его еще глубже, слишком уж велики были ставки в этой игре… Тем временем Серегин загасил недокуренную сигарету, уселся поудобнее, подперев щеку рукой, и попросил:

– Юрий Александрович, расскажите, пожалуйста, о себе… О своем детстве, о том, как и почему ваша судьба сложилась так, как она сложилась… Мы про те времена мало знаем, а вы – очевидец… Ладно?

– Ладно, – кивнул Барон. – Я в последнее время сам часто детство вспоминаю… Говорят, это перед смертью так бывает… Ну, с чего начать-то… Родился в Питере во вполне приличной семье, и мои родители, наверное, очень удивились бы, если бы узнали, какие финты начнет выкручивать судьба с их сыном…

Юрий Александрович рассказывал спокойно и свободно, правда, сначала он немного косился на диктофон, но потом словно забыл, что говорит под запись.

Барон описывал свою жизнь незатейливо и без прикрас, незаметно для себя увлекся и начал вдруг вспоминать такие детали, которые, казалось, забыл навсегда… Старик был хорошим рассказчиком, а Серегин – отличным слушателем: парень слушал так, что ему хотелось рассказывать, иногда журналист задавал какие-то вопросы или просто реагировал междометиями, чувствовалось, что ему действительно интересно, интересен прежде всего сам Михеев и его судьба и только во вторую очередь Михеев как материал для сенсационной статьи… К слову сказать, умение хорошо слушать иногда бывает более важным, чем умение хорошо рассказывать. Барона мало кто так слушал за всю его долгую и страшную жизнь, разве что Ирина…

В отличие от газетчика оперуполномоченный Владимир Колбасов был слушателем неважным (хотя умение слушать должно быть неотъемлемой частью оперского искусства), ему было скучно и неудобно – ухо, казалось, намертво прилипло к нагревшейся алюминиевой миске. С точки зрения опера, старик ничего интересного не говорил, так, молол какую-то ностальгически-философскую чушь… Тем не менее Колбасов добросовестно помечал все, что говорил старик, скорописью в своем блокноте и время от времени поглядывал на часы, торопил стрелки – скорее бы уж эти двое закончили свою бодягу… Для него время тянулось медленно, а для Серегина с Михеевым – наоборот, быстро.

Барон заметил, что пролетело полтора часа, только когда журналист вынул из своего диктофона девяностоминутную кассету и вставил новую…

– Скажите, Юрий Александрович… – Серегин запнулся на мгновение, но потом взглянул старику в глаза и решил все-таки задать свой вопрос: – А вам не хотелось бы все переиграть в жизни? Ну, по-другому ее прожить, если бы такая возможность выпала?

– Нет, – мотнул головой Барон. – Я сам задавал себе этот вопрос. Не хотел бы я ничего переиграть. У меня была очень интересная жизнь, а главное – я всегда был свободен, даже тогда, когда в этой стране про демократию с гласностью еще и не слыхивали… Ну да, были у меня свои издержки – крытки да зоны, там, спору нет, жизнь не сахар… Но зато я на воле жил так, как хотел, мало в чем себе отказывал, и начальников надо мной не было… Я жил интересно, понимаете, молодой человек? Интересно, и так, как хотел… Нет, жизнь у меня получилась. Был я счастлив, точно был… Любил, и меня любили… Я много людей от смерти спас – мне ведь тоже приходилось приговоры выносить, но не советские, а человеческие… Журналист медленно кивнул и задал новый вопрос:

– А потерпевшие… Те, кого вы обносили, – вам никогда не было их жалко? Юрий Александрович фыркнул:

– Этих-то? Я вас умоляю… На государево я никогда руку не поднимал… А мои потерпевшие были жуликами еще почище меня, они сами людей обворовывали и грабили, скапливали огромные ценности. А я имел интерес их этих ценностей лишить… Был у меня один потерпевший, некто Кренц, скромный бухгалтер из сберкассы… Я когда его квартиру посетил, мне дурно чуть не стало – как в музей попал, честное слово… Но взял я у Кренца только две папки с орденами архимандрита Киевского, а до остального даже не дотронулся – зачем даже барыгу совсем-то раздевать? Пусть поделится с ближним долей малой – и хватит… А Кренц себе еще наворовал бы, если бы через год после того дела сосулька ему на голову не упала… Жулики – они ведь очень быстро снова становятся жирными… И жалеть их нечего. Поверьте мне, нет у нас в стране настоящих коллекционеров, потому что нельзя у нас было коллекционировать предметы искусства без спекуляций, воровства и разных других подлостей… Это просто невозможно было. Это и сейчас невозможно… Все самые известные коллекции собирались на обманах и мошенничествах!

Барон разволновался и закашлялся. Серегин, внимательно глядя на него, подождал, пока старик отдышится, и с какой-то странной интонацией поинтересовался:

– Ну а кроме ваших… э-э-э… занятий было у вас в жизни еще что-то? Любовь, женщины интересные?

– Женщины? – Юрий Александрович распрямился и сверкнул глазами совсем по-молодому. – Еще какие! Вы, Андрей, даже не поверили бы мне, если бы я вам некоторые имена назвал… Женщин было много… Я ведь не всегда был таким, как сейчас, больным и старым… Правда, настоящая любовь у меня только, что называется, под занавес случилась… Вы не думайте, что я по притонам с марухами валялся… Жена у меня была такая, что любой бы позавидовал… Искусствовед, умница, а глаза – глаза такие, что хоть картины пиши…

– Вы говорите, была? – Журналист посмотрел на старика с сочувствием. – Она что, умерла? Простите, если я задаю бестактные вопросы…

– Не будем об этом, – ушел от прямого ответа старик. – Я теперь с моей Ирой-лебедушкой только на том свете увижусь. Если он есть, конечно… Эх, молодой человек, какой у нас с ней красивый роман был… Я ей долго не говорил, кто я такой на самом деле, потерять боялся… А она меня, даже когда все узнала, не бросила… Для нее, для Иринушки моей, люди как картины всегда были, а картины – как люди, столько она мне всего про разную живопись рассказывала, даже про ту, которую сама ни разу не видела… Помню, были мы с ней в Эрмитаже на выставке итальянского искусства шестнадцатого-двадцатого веков из собраний музеев Милана… Тогда три крупнейших миланских музея – Кастелло Сфорцеско, Пинакотека Брера и Галерея современного искусства – около тридцати шедевров в Питер прислали… Ирина встала перед «Венецианскими любовниками» Бордоне – и плачет… Я говорю:

«Что с тобой, родная?» А она: «Не могу смотреть, больно, как они о своих картинах заботятся! В каком они замечательном состоянии! А у нас…» И плачет… А как не плакать-то? У нас ведь в музеях прославленных такое творилось и творится – не то что плакать, криком кричать можно! Российское национальное достояние потихоньку тает – временем и людьми транжирится…

Юрий Александрович приблизился в разговоре к опасной зоне, он почти физически ощутил, как напрягся где-то слушающий его беседу с журналистом оперок Колбасов… Но Барону нужно было посмотреть, как прореагирует Серегин на намек о больших хищениях в Эрмитаже.

– У нас из запасников музейных еще лет тридцать безнаказанно красть можно – в Эрмитаже, например, несколько десятков лет ревизии не было… Мне самому не раз предлагали купить ворованное из Эрмитажа, но я краденых вещей терпеть не могу, у меня дома всегда все только чистое было… И не только из запасников тащат, кстати… Процентов тридцать из того, что в Эрмитаже висит, никакие не подлинники… У Серегина загорелись глаза.

– А конкретно? Вы можете назвать конкретно картины, какие-нибудь имена? Юрий Александрович, ведь то, что вы говорите, это же настоящая сенсация!

– Нет, – покачал головой вор, – фамилий я называть никаких не буду… Это не мой стиль… И вообще зря мы на эту тему свернули – у меня и сердце что-то защемило снова… Не будет никаких сенсаций, считайте, что я вам ничего не говорил…

Произнося эти слова, старик вдруг пристально посмотрел на журналиста, потом коснулся пальцем своего уха, потом тем же пальцем показал на стену. У Серегина в глазах мелькнуло удивление, но потом он понял и медленно кивнул:

– Ясно… Ну что же, не хотите – как хотите… Слухов-то про Эрмитаж много ходит.

– Слухи – они слухи и есть, – сухо сказал Барон и вновь показал газетчику на стены.

Серегин кивнул увереннее и вопросительно вскинул подбородок: мол, понимаю, что сказать что-то хотите. Старик подтверждающе прикрыл глаза, затем приложил палец к губам и наконец сделал рукой несколько вращательных движений: дескать, говори, говори, парень, не замолкай.

– Собственно говоря… – протянул журналист, – я даже не знаю, как поступить… Для одной публикации у меня уже материала, что называется, выше крыши… А с другой стороны, вы действительно настоящая энциклопедия, и из вас еще можно черпать и черпать…

– Всего все равно не расскажешь, – пожал плечами Юрий Александрович. – Да и времени столько нам не дадут… Когда вы сможете материал к печати подготовить? Я бы хотел просмотреть то, что в газету пойдет…

Произнеся эти слова, Барон снова прибег к языку жестов и мимики, пытаясь донести до журналиста следующую информацию: я тебе скажу кое-что интересное, когда принесешь материал на вычитку…

Серегин, казалось, понял, по крайней мере до него дошло, что старик хочет сообщить ему нечто очень важное, но пока почему-то не решается… Газетчик откашлялся и, прикинув что-то в уме, сказал:

– Расшифровка много времени не займет… Потом подредактировать немного надо, скомпоновать… Со своим начальством я все утрясу завтра к вечеру, они материал вчерне просмотрят, замечания выскажут… А послезавтра могу уже вам все почитать принести…

– Договорились, – кивнул вор. – Только я обязательно прочитать все должен, мало ли что ляпнул в ваш диктофон по неосторожности…

Серегин ответить не успел: дверь в кабинет без стука распахнулась – и на пороге появился улыбающийся Колбасов. Барон, увидев, что правое ухо опера явно краснее левого, тоже улыбнулся и незаметно подмигнул журналисту.

– Ну, как тут у вас дела? – спросил Владимир Николаевич. – Все оговорили?

– Почти, – ответил журналист, выключая диктофон. – Может быть, еще какие-то вопросы у меня возникнут, но их можно перенести на следующий раз – когда я материал Юрию Александровичу на вычитку принесу…

– А зачем его вычитывать? – удивился опер. – Это что, обязательно?

– Конечно, – сказал Серегин. – Это положено по журналистской этике. Ну и мне спокойнее, когда интервьюируемый уже распечатанный текст визирует своей подписью… Колбасов покрутил головой и хмыкнул:

– У вас прямо как у нас – тоже нужно протоколы подписывать… А когда заметка готова будет?

– Материал, – поправил газетчик. – Я думаю, послезавтра к утру…

– Ага… – Владимир Николаевич пожевал верхнюю губу и вопросительно глянул на Серегина. – А может быть, вы свой материал мне отдадите, а я его Михееву отнесу – пусть подписывает… А?

Барон напрягся и внутренне похолодел – такого поворота он никак не ожидал, весь его расчет строился как раз на том, что у него будут две встречи с журналистом: одна пристрелочная, на которой Юрий Александрович рассчитывал только посмотреть на парня вживую и заинтриговать его, и другая – решающая, когда, собственно, и планировалось сказать Серегину главное… Если, конечно, первая встреча не заставит изменить свое мнение о газетчике и отказаться от рискованного плана вовсе…

– Нет, – твердо сказал Серегин, искоса взглянув на замершего Барона. – У нас так не принято… По закону о печати положено лично при вычитке присутствовать… Мало ли какие разногласия или неясности возникнут. Закон о печати, которого Колбасов, естественно, не читал (а если честно, то и вообще не знал о его существовании), ничего подобного не предусматривал, журналист сказал последнюю фразу, чтобы придать убедительности своим словам, но Владимир Николаевич спорить не стал.

– Ладно, положено так положено… Тогда вы послезавтра часиков в одиннадцать утра прямо к центральному КПП подъезжайте – я вас встречу. Пойдемте, Андрей Викторович, я вас провожу… Серегин встал, попрощался с Бароном и вышел из кабинета за Колбасовым. В коридоре газетчик обратился к оперу с вопросом:

– Владимир Николаевич, а вы можете как-то откомментировать нынешнюю посадку Михеева? Он сказал мне, что по этому поводу вы лучше него все расскажете.

Серегин остановился, быстро вынул из кармана куртки диктофон и, поставив его на запись, сунул Колбасову под нос. Оперативник посмотрел на машинку, как кролик на удава, и, запинаясь, начал «комментировать»:

– Ну, значит, Барон, то есть Михеев, он неоднократно судим и не имеет ленинградской прописки… Он оказался замешанным в одну валютную махинацию. И следователь, это самое, значит, принял решение избрать меру пресечения – содержание под стражей до выяснения всех обстоятельств дела… Вполне возможно, что скоро Михеева придется выпускать, потому что, как всегда в ситуациях с такими, как он, свидетели вдруг начинают отказываться от ранее данных показаний, путаться… К сожалению, наша правоохранительная система, значит, бывает порой слишком гуманна к таким, как этот Барон…

Журналист нажал на кнопку, останавливая диктофон, и Колбасов, переведя дух, сказал уже более естественным тоном:

– Вы, Андрей Викторович, не очень-то верьте всему, что вам этот старик наговорил, он гнида редкостная и далеко не так прост, как кажется. У нас есть оперативные данные – я вам это доверительно говорю, не для разглашения, – что за этим милым дедушкой и грабежи, и мокруха, и много другого разного… Мы из-под него две бригады отморозков посадили, это вам так, для сведения… А то любят такие, как Барон, овечками невинными прикидываться… Ворами в законе просто так не становятся… Серегин пристально посмотрел на опера и покивал:

– Я понимаю… Спасибо вам, Владимир Николаевич, и за дополнительную информацию, и за саму возможность поговорить с таким необычным человеком… Разговаривая, они подошли к КПП, и газетчик протянул милиционеру руку:

– Значит, до послезавтра?

– До послезавтра…

* * *

Подполковника Ващанова в подробном докладе Колбасова о встрече Серегина с Бароном насторожили два момента – упоминание Михеева о своей жене и намек старого вора на широкомасштабные хищения из Эрмитажа. Геннадий Петрович даже попросил воспроизвести по этим пунктам речь Барона дословно, что Колбасов и сделал, сверяясь со своим блокнотиком. По словам опера выходило, что некая искусствовед Ирина некогда была супругой Михеева и он очень ее любил, однако она умерла… Между тем согласно имевшейся у Ващанова информации вор никогда не был женат (да вору и не положено иметь семью!), а среди его устойчивых связей никакой искусствоведши Ирины не числилось.

Колбасов, правда, с большой долей уверенности предположил, что Барон просто лечил[42]42
  Лечить – обманывать (жарг.).


[Закрыть] Серегина: известно, что уголовники часто врут про свои головокружительные романы с самыми красивыми и известными женщинами, чтобы придать себе значительности и романтического ореола. Но бывает, что и не врут: Ващанов, например, совершенно точно знал, что московский вор Рудик Шанхайчик не просто сожительствовал периодически с одной всесоюзно известной эстрадной певицей, но и время от времени проигрывал ее на время в карты своим корешам, звезда же воспринимала это как должное и только повторяла: «Есть, мой генерал!» Тема с махинациями в Эрмитаже встревожила Геннадия Петровича еще больше, и это, кстати, не ускользнуло от Колбасова, который все-таки был не новичком в розыске и умел состыковывать разрозненную информацию в мозаику. Опер начал подозревать, что в деле с якобы копией «Эгины» вовсе не так все просто, как изложил ему с самого начала подполковник… Однако Владимир Николаевич благоразумно укрыл сомнения в тайниках своей не очень чистой души, а Ващанову уверенно доложил, что про Эрмитаж вор лишь заикнулся, а когда журналист насел на него с расспросами, резко отказался продолжать эту тему. Геннадий Петрович сделал в своей записной книжке несколько пометок и надолго задумался, не обращая внимания на сидевшего у его стола Колбасова.

Изначально вся спланированная Ващановым операция строилась на такой посылке: Барон полагает, что взял с квартиры Монахова не оригинал «Эгины», а копию, и поэтому особо цепляться за холст не будет… Так вроде бы считал Антибиотик… А теперь старик вдруг намекает в разговоре с журналистом (которого сам, между прочим, себе вытребовал), что в Эрмитаже практикуется такой вид хищения, как замена оригиналов на копии… Может быть, Барон предполагал, что его слушают, и специально давал понять тем, кто его колет на «Эгину», что знает больше? А зачем это ему? Поторговаться хочет?

Ответов на эти вопросы не было, и Ващанов решил не торопиться с выводами, тем более что до развязки оставалась всего пара дней… Геннадий Петрович попросил Колбасова изменить схему контролирования второй встречи Барона с Серегиным: во время вычитки материала опер не только должен был слушать разговор собеседников из соседнего кабинета, но и неожиданно заглядывать к ним – мало ли, вдруг Барон попросит журналиста записку какую-нибудь на волю передать… Владимир Николаевич предложил по-простому обыскать Серегина после встречи с вором, но этот вариант Ващанов сразу забраковал – слишком стремно: если у корреспондента ничего не будет обнаружено, вой может подняться в прессе такой, что только держись… Да и вообще, попытавшись еще раз оценить ситуацию как бы со стороны, подполковник понял, что он, возможно, просто дует на не очень горячую воду… Последние недели были очень напряженными, вот и подводят нервы, всюду подвохи мерещатся… Тем не менее Колбасов был тщательно и подробно проинструктирован, а чувство тревоги не уходило. Однако с Виктором Палычем Ващанов решил не делиться пока своими сомнениями…

Через день Андрей Серегин, как и обещал, подошел к КПП спецбольницы ровно в одиннадцать утра – Колбасов его уже ждал, и дежурный беспрекословно пропустил обоих на территорию режимного учреждения. Владимир Николаевич, прежде чем вызвать во врачебный кабинет Барона, попросил разрешения самому пробежать глазами подготовленную журналистом статью. Серегин не возражал и отнесся к просьбе абсолютно спокойно, если не сказать – равнодушно.

Материал был интересным, газетчик умудрился, практически не изменив стиля старика, скомпоновать статью так, что она действительно выглядела «мини-мемуаром» и читалась очень легко. В самом конце Колбасов обнаружил свой собственный короткий «комментарий» – практически дословный, Серегин лишь убрал бесконечные «значит» и «это самое», но опер даже не заметил, что его речь подчистили и избавили от слов-паразитов… Представив, что через день его фамилия появится в газете, Владимир Николаевич помимо собственной воли пришел в чрезвычайно благодушное настроение, а на Серегина начал посматривать даже чуть заискивающе… Колбасову казалось, что все складывается просто замечательно – и старик должен картину сдать, и в газете про умного опера, посадившего (пусть и ненадолго) самого Барона, напишут! Мелочь, а все-таки приятно… Опер весь прямо лучился радостью, которая резко контрастировала с угрюмым настроением доставленного во врачебный кабинет Михеева. Старик выглядел плохо, казалось, что за прошедшие два дня он не просто постарел на несколько лет, а успел умереть – и встать из могилы…

– Саныч! – Колбасов едва не бросился обнимать вора. – Ты чего такой скучный?! Тут товарищ Серегин о тебе такую статью отгрохал – зачитаешься! Даже меня заинтересовало, я и не знал, что у тебя столько приключений в жизни было!

– Пустое, – устало махнул рукой Юрий Александрович и вытер рукавом пижамы испарину со лба.

Последние двое суток старик практически не спал и не мог ничего есть, его мучили приступы кашля, к которым добавились нервные переживания. Барон решился все-таки довериться Серегину и до той минуты, пока не увидел его снова, просил Бога только об одном – чтобы эта решающая вторая встреча не сорвалась…

Газетчик поздоровался и протянул Юрию Александровичу стопку машинописных страниц. Старик сел на стул, водрузил на переносицу очки и начал читать.

Колбасов уходить из кабинета не торопился, он, не зная, чем себя занять, вынул сигарету из пачки и закурил… Барон кашлянул несколько раз в кулак и раздраженно поднял на опера глаза:

– Вы бы покурили на лестнице или в коридоре, начальник… У меня, видать, обострение началось, и так-то задыхаюсь, а тут дым еще… Двое суток не сплю из-за кашля…

– Ишь ты, какие мы нежные! – засмеялся было Колбасов, но натолкнулся на внимательный, изучающий взгляд Серегина и осекся. – Ладно, ухожу-ухожу-ухожу! Не буду мешать… Но вы же недолго тут… Все вроде уже готово…

– Недолго, – угрюмо буркнул старик и снова покосился на сигарету. Колбасов вышел.

Барон помедлил немного, а потом резко обернулся к Серегину и сделал ему знак рукой – наклонись!

Журналист не удивился, видимо, ждал чего-то подобного, после того как во время первой встречи старик дал ему понять, что их, возможно, слушают. Он нагнулся к Барону, и Юрий Александрович торопливо зашептал ему на ухо, обжигая щеку журналиста горячим дыханием:

– Слушай, парень, та тема про Эрмитаж, что я тебе в прошлый раз сказал, не фуфло, там действительно копии вместо подлинников висят! Я хочу, чтобы ты воспрепятствовал вывозу одного такого холста.

– Почему я должен вам верить? – шепнул в ответ газетчик. Юрий Александрович нетерпеливо дернул головой и схватил Серегина за руку.

– Потому что у меня есть доказательство – «Эгина» Рембрандта!

Журналист так округлил глаза, что Барон дернул его за руку и не дал ничего сказать, лихорадочно шепча:

– Я ее на одной хате взял у кореша моего бывшего – наказать хотел за блядский поступок. Думал – копия, а оказалось – подлинник. Дружок этот бывший – Миша Монахов, помощник депутатский… За ним Витька Антибиотик стоит и Амбер… Менты меня в камеру из-за картины этой забили, а валютную тему для отмазки нацепили внаглую! Они меня на «Эгину» колют, обещают волю, если я ее сдам. Только я им не верю: пришьют меня сразу, как картину отдам, а «Эгина» за кордон уйдет…

Старик вдруг отпрянул от Серегина, зашелестел страницами с текстом статьи и сказал громко:

– Хорошо, видно, что постарались понять меня… Вот это мне в ваших заметках и нравится – искренность. Пока все правильно написано, ничего не переврали…

– Так к тому, что вы рассказывали, и добавлять ничего не надо – и так интересно, – подыграл Барону газетчик, и они снова сблизили головы.

– Не верь ментам, – шептал Юрий Александрович. – Они меня на «Эгину» раскручивают нелегально, без предъявления… Значит, не в музей вернуть хотят, а Мишке с Антибиотиком.

– Кто такой Антибиотик? – не понял Серегин, но вор, досадливо сморщившись, только рукой махнул:

– Потом! Колбасов – пешка, он всей темы не знает, у них где-то на самом ментовском верху прикрытие, только я не знаю кто…

Юрий Александрович вдруг с усилием сглотнул, словно у него ком встал в горле, казалось, вот-вот захлебнется кашлем, но усилием воли старик подавил приступ и снова зашептал:

– Мне один хер помирать, я-то пожил, а они за Рембрандта Ирку мою замочат… У нее картина, понял? Забери у нее холст, устрой шум, пресс-конференцию сделай: чем больше кипеж поднимется – тем лучше, тем больше шансов, что тему эту не замнут, а размотают… Глядишь, и до Витьки нитка доведет…