Текст книги "Завтрак палача"

Автор книги: Андрей Бинев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Он был так же задумчив и ироничен, как и утром.

Синьор Контино увидел меня и лениво помахал полной белой рукой. Я подошел и вежливо склонился.

– Приятель, принеси-ка мне бутылочку «Барбареско» от мудрого пьемонтского кудесника синьора Анджело Гайа. А то у меня до сих пор зловонная отрыжка от утренней бурды… от той крепкой гадости – La strada della vita. Надо мной, полагаю, здесь потешается даже обслуга? Не так ли?

Я пожал плечами и прозрачно усмехнулся.

– Знаешь ли ты, Il pranzo e servitor, – продолжил итальянец, не замечая моей усмешки, – что я некогда купил неплохой пакет акций гидроэлектростанции во Франции, в самом ее снобистском сердце? Туда вошли и водохранилище, и две плотины. А водопад достался мне даром – как живописное дополнение к тупому серому бетону и скучным энергетическим установкам. Я вспомнил это сейчас, потому что пьемонтское вино синьора Гайа напоминает мне бесноватые водопады и даже ту мощную гидроэлектростанцию. До него, до этого достойного человека, пьемонтские вина были похожи на глубоководные и спокойные темные речки, в которых можно было утонуть в полной тишине и безвестности. А синьор Гайа будто воздвиг плотины и гидростанции, пропустил мощный ток через тяжелые, емкие провода, и реки вдруг забурлили, задымили невесомой водной взвесью. Безудержная сила великана безумствует, вырываясь на волю. О, это уже совершенно другие вина! В них уже тихо не утонешь, в них захлебнешься и, счастливый, пойдешь не на дно, а вознесешься ввысь, живой ты или мертвый. Вот что значит его «Барбареско». Раньше, Il pranzo e servitor, то была тихая мещанская заводь «Бароло»[9]9
  Дорогое пьемонтское вино.


[Закрыть], а теперь – веселая пиратская лагуна «Барбареско». Неси-ка мне самую лучшую, самую пыльную бутылочку… и садись рядом. Я угощу тебя тем, что вам, обслуге, пить не позволяется. Потому что каждая его капля стоит дороже ваших никчемных жизней.

Я кивнул, так как знал, что синьор Контино почти никогда не ошибается. Он всегда там, где ведутся масштабные земляные работы, укрощаются полноводные реки, образуются искусственные водоемы и возводятся плотины и гидростанции. А еще он там, где строятся виллы с видом на водопады и на прочие прелести природы.

Синьор Контино когда-то купил огромный лесистый склон возле Рейнского водопада, в сорока пяти километрах от Цюриха, и построил на нем три милые гостинички. Каждая их роскошная комната имеет божественный вид на кипящие воды Рейна и на безумствующую водную метель великого Рейнского водопада. Представьте, это приносит очень неплохой доход, как и все, чем когда-либо занимался синьор Контино.

Однако сейчас он с прежней печалью в ясных, юных своих голубых глазах говорит о трудах пьемонтского винодела синьора Гайа. Сравнивает высокое искусство винодела с прагматичным ремеслом предприимчивого бизнесмена. Хотя именно это ремесло позволяет ему наслаждаться дорогим детищем винодела.

Я поторопился к старшему сомелье за пыльной бутылкой пьемонтского «Барбареско», с которой неприлично сдувать ее заслуженную благородную пыль. Через минуту я уже украсил белый пластиковый столик возле шезлонга синьора Контино бутылкой семилетнего «Барбареско», ловко, одним наработанным движением, выкрутил пробку и плеснул ему на донышко хрустального фужера пробную капельку. Он замахал обеими руками:

– Марокканец, черт бы тебя побрал! Разве такое вино пробуют? Если кто-то вздумает это сделать, разбей эту драгоценную бутылку о его козлиные рога!

Я немедленно наполнил бокал, но он требовательно, вскинув правую бровь над юным аквамариновым глазом, указал полным пальцем на второй фужер. Я наполнил ровно наполовину и его, но синьор Контино еще строже посмотрел на меня, и я, с удовольствием подчиняясь, долил до верхушки и свой бокал.

– Вот так, марокканец! А ну-ка prosit! Salute! Но не залпом, мулат! Это тебе не ваша крестьянская кашаса, которая лишь дурит и без того дурные головы!

Я кивнул и сделал несколько мелких глотков. Вот это действительно вино! Чистейший водопад божественного вкуса, густые, бордовые брызги падающей с самого неба ангельской крови… Подарок господа! Такого мне пить еще не приходилось. Нам действительно запрещено прикасаться к винам, подаваемым клиентам. Разве что по требованию самого клиента. Как на этот раз.

– Il pranzo e servitor, почему ты не возражаешь, когда я называю тебя марокканцем? – вдруг спросил полный итальянский господин.

– Я всегда к вашим услугам, синьор Контино. Только и всего.

– Но ведь ты не марокканец? Ты – бразильянец. Мне говорили…

– Все верно, синьор Контино. Мой отец бразильянец, а мать – русская. Отец был черным, как сапог, а мать белая, как снег. Вот и получился снежный мулат.

Итальянец расхохотался, потрясая своим сдобным животом.

– Бразильский черный сапог раздавил нежный сибирский снежок? Согласись, марокканец, это тоже неплохо сказано! Тьфу, черт! Il pranzo e servitor! Ведь тебя так прозвали? Каждый произносит это на свой лад?

– Вы, как всегда, правы, синьор!

– Да, марокканец, я всегда прав!

Он печально, как утром, вгляделся в морскую даль и тяжело вздохнул, колыша полную курчавую грудь и складчатое жирное брюхо.

Синьор Контино

Этого итальянца еще называют на родине, в Неаполе, Дон Пепе. Потому что он Дон Джузеппе Контино, а не просто какой-то там обыкновенный синьор Контино.

Начинал свой путь Дон Пепе в мальчишеской шайке мелких воришек. Они вскрывали по ночам автомобили, вырывали с «мясом» радиоприемники, свинчивали рулевые колеса, даже утаскивали передние сиденья и салонные зеркала. На машинах, которые им особенно нравились, гоняли до утра по пляжам, а потом топили их в ласковой утренней морской волне. То, что свинтили, выдрали или уволокли, отдавали парням постарше за четверть цены, а те отвозили все это в соседние города и сбывали на летучих рынках, торгующих ворованным барахлом два-три часа в позднее вечернее время – под свет костров и фар грузовичков. Пока полиция хватится, что рынок образовался на таком-то пустыре, на такой-то дороге или в таком-то тупичке, почти все уже уходило с рук за бесценок. Иногда покупатели совершали обмены одного краденого на другое. Это была веселая игра, которую начинала на пустынных улочках Неаполя шпана из веселой, шумной шайки Джузеппе Контино, а заканчивали торговцы краденым.

Мальчишки любили пощупать девчонок, а те громко верещали, даже после того, когда все заканчивалось и эти бездельники и сорвиголовы укатывали на своих трескучих мотороллерах. Верещали, чтобы те вернулись и продолжили свои сладкие забавы, – так, во всяком случае, считали юные неаполитанцы, дружки Джузеппе Контино.

Мальчишки потом бахвалились друг перед другом своими легкими победами, надували щеки, еще не знавшие безжалостного постоянства бритвы. Захлебываясь, они сочиняли сладострастные сказки, источающие возмущенный дух их беснующихся гормонов. Они жили в душных, темных воронках своих любовных грез, образовавшихся от мощных зарядов вожделения, для которого не существовало в этом нежном и в то же время жестоком возрасте ни лиц, ни имен, а были притягивающие к себе тела и сводящие с ума запахи.

Мне знакомо это. Когда-то я был одним из них, хотя наши континенты разделяли огромное теплое море и два бездонных океана. Разделяли гигантские расстояния и безумные глубины, а соединяли возраст и нищета.

Отец Джузеппе Контино, по прозвищу Topo di fogna[10]10
  Серая (рыжая) крыса, пасюк (ит.).


[Закрыть], служил на таможне, как тот бразильянец, о котором я уже рассказывал. Это был хмурый мужлан, низкорослый, тучный, с иссиня-черными глазами. Голубые глаза сыну достались от матери родом с севера Италии. Говорят, у нее в крови были не то австрийцы, не то французы, а может, те и другие. Захватчики всегда оставляют в истории два обязательных следа – пороховые шрамы на чужой земле и капли своей крови в потомках. Земля в конце концов зарастает, а кровь остается в лицах, в характерах и в судьбах.

Помню, когда я некоторое время жил в Рио (мне тогда пришлось в очередной раз дать деру из Сан-Паулу), моими соседями была семья одной яркой креолки. Эта томноокая бабенка, как рассказывали в квартале, каждый год рожала по младенцу – якобы от собственного мужика, кареглазого индейца из племени тупи, их еще называют тупинамба. Он будто вкалывал в порту грузчиком, а вообще-то чаще валялся вдребезги пьяным на заднем дворе ресторанчика «Паскудная барракуда», почти в том же порту.

Редчайший болван! Таких еще поискать. Так вот, у их детей были разные по цвету глаза: голубые, серые, зеленые, даже желтые, но ни одного томноокого и кареглазого. Этот тупи, как только напьется до поросячьего визга, несет всякую чепуху о том, что у его жены якобы в крови были северные европейцы и, мол, оттуда и цвет глаз детей.

Мы потешались над этими рассказами, потому что не раз видели всех этих светлоглазых североевропейских «родственников» входящими в дом к его жене, когда глупый индеец храпел на задах «Паскудной барракуды». Иной раз «родственники» приходили по двое, а один раз даже сразу трое. В основном «родня» креолки сходила на пару часов со шведских, финских и немецких рыболовецких шхун, пока те заправлялись, разгружались или ремонтировались в порту.

Тоже ведь, считай, захватчики! Не знаю, награждали они шрамами креолку в пылу «родственных» утех или еще чем-нибудь похуже, но то, что оставляли на память о себе ее будущим малышам северные цвета своих глаз, точно.

Кроме Джузеппе в семье было еще четверо детей – двое братьев и две сестры. Один из братьев попал в детстве в аварию на велосипеде и охромел на всю жизнь. В зрелом возрасте он почти спился. Работал мелким служащим в районной налоговой инспекции. Второй брат стал адвокатом, вляпался в грандиозный мафиозный скандал с одним своим клиентом из Сицилии и еле унес ноги в США. А то бы его посадили лет на двадцать за разные темные делишки. Впрочем, и в США его постоянно тягали в суд и допрашивали. Один раз даже арестовали на месяц, но кто-то внес за него залог, и парня выпустили. Пока он терпеливо и законопослушно ждал суда, один за другим умерли три свидетеля. Суд не состоялся.

Сестры рано вышли замуж: одна за водителя-дальнобойщика (он постоянно гонял свой Iveco по Европе, привозил домой гроши и триппер), а муж второй сестры большую часть своей трудовой жизни работал шеф-поваром в древнем неапольском ресторане. Они с женой очень дорожили экзотической славой заведения и потому сторонились сомнительной семейки Контино. За это их в семье не любили. Только Джузеппе, став уже заметным человеком, общался с сестрой. Он-то как раз именно ее и любил больше всех. И ее детей – неугомонных мальчишек-близнецов и старшую дочь, красивую и на редкость скромную брюнетку. Однажды человек, обидевший славную девушку, поплатился жизнью. Это узнали все, и к семье сестры Дона Пепе стали относиться с почтительным страхом. Старались обходить повара и его жену далеко стороной.

Отец семейства Контино, который был таможенником в порту, и научил Джузеппе ценить слово, деньги и кровь. За глаза его называли крысой, потому что мимо него невозможно было пройти ни контрабандистам, ни курьерам наркотиков, оружия, краденых драгоценностей и «грязной» наличности, разве что если не внести в статью обязательных транспортных расходов процент его постоянной доли – не менее двух от любой сделки. Бывало, правда, процент поднимался до пяти, а в некоторых случаях даже до семи. Это когда речь заходила совсем уж о поганых деньгах, от которых за версту несло кровью, слезами и уголовными помоями. Но выше семи процентов он не смел подниматься. Это ведь только крыса всегда получает свою долю от любого продукта. Что ни делай, она всегда на страже. Вот потому его крысой и прозвали.

Вот ведь знал же меру, старый хрыч! Однако своего никогда не упускал. Потому его и прозвали крысой, то есть как тот безжалостный зверек – что ни делай, он всегда откусит свой законный кусочек. В соответствии с размером пасти, длиной острых зубов и неизменностью природных хищнических инстинктов.

У нас в Сан-Паулу тоже были такие суровые типы в полиции, в таможне и в налоговой службе. Мы все знали их аппетиты, а они знали, что нельзя ни уменьшать, ни увеличивать свой желудок, иначе – смерть. Сколько захватишь своей пастью, данной тебе сатаной, столько и бери. Ни на йоту больше!

Один молодой налоговик как-то попытался внести коррективы в природные параметры своего желудка, то есть оказался совершенно ненасытным. И чем же, вы думаете, это кончилось? Правильно! Похоронами.

Отец Дона Пепе был умной крысой, а не бешеным зверем, и потому дожил до девяноста двух лет в покое и уважении. О том, что он берет свою долю, знали все – и судьи, и прокуроры, и полиция. Но знали и то, что он исправно несет свою службу, без которой в государственную казну не поступало бы достаточного количества налогов и платежей.

Некоторыми разумными людьми коррупция вполне обоснованно считается не мерзким пороком, а своего рода необходимым, скрепляющим раствором, без которого государственная и общественная конструкции рассыплются на сотни, даже на тысячи частей. Коррупция – это естественное связующее звено между нищими и богатыми, между калеками и здоровыми, между умниками-лгунами и честными дураками, между трусами и героями.

Те, кто борется с коррупцией не на словах, а на деле, не знают законов истории человечества и вообще не разбираются в природе как в единственно естественной, всепоглощающей субстанции.

Помните, я упоминал, как один учитель пытался вколотить в мозги своим ученикам полунаучный бред о разнице между животным и человеческим мирами? Тогда все закончилось для него плачевно – зарезали за разврат малолетней девчонки, которая, когда подросла, обобрала стариков и слиняла с их деньгами. Так вот, эта скользкая темка – об отличии нас от братьев наших меньших, по-моему, не закончена.

Борцы с коррупцией, в противовес тому учителю, считают, что человек во всем схож с животными. Мол, в том близком к нам зоологическом мире коррупции вообще не существует. Так почему же она, говорят они, должна быть у нас? Самое показательное деление в природе – на травоядных и хищников. У них там, дескать, все естественно и очень даже просто: самый сильный, а главное, толерантный среди травоядных признается вожаком, и стадо послушно следует за ним. Если же это не травоядные, а хищники, у них уже не стадо, а стая. Стаи хищников «пасут» стада травоядных, вырезая лишь слабых и таким образом сохраняя необходимый баланс в живой природе. Вот, дескать, и вся правда! Где же там коррупция?

А я утверждаю – есть! Льву, хищному бездельнику, львицы буквально носят в зубах самые жирные куски, а он, обожравшись, трахает утомленных львиц и дрыхнет, как ленивая сволочь, в тени. Лучшие куски достаются царю.

Между стаями мечутся посредники – хищники помельче, которые подбирают остатки от царских пиршеств, но они ведь тоже всегда готовы сожрать травоядных или, еще лучше, их зазевавшихся детенышей. Эти твари, правда, не брезгуют и падалью. За это мы уважительно (!) называем их санитарами природы, ее естественными утилизаторами. Крупные хищники, слыша зов той же природы, им это иной раз по-царски позволяют.

Но и они делают это совсем не даром. Ведь всякая кусачая мелочь наводит их прайды и стаи на цель. Почему бы не позволить им потом подтереть за царями и вождями кровавые следы больших пиршеств?

Что это, если не коррупция?

В человеческом сообществе тоже существуют свои травоядные и свои хищники – как крупные, так и мелкие. То есть народ, цари, они же вожди, и посредники.

У людей, кроме когтей, клыков и желудков, иногда, правда, бывают и мозги. Поэтому у нас коррупция выглядит хоть и не менее отвратительно, но все же несколько стройнее, чем в примитивном животном мире.

Разве с этим можно бороться? С самой природой!

Я утверждаю: вся история человечества замешана на коррупции. Я и раньше говорил, что каждый надменный аристократический род, если позволит себе хотя бы на мгновение оглянуться назад, в прошлое своих диких предков, непременно найдет там кучу предателей, стаи мародеров, грязных трусов, кровавых маньяков и вообще всякого рода сволочей, которые когда-то вырвали из глотки себе подобных сладкие куски, расставили на всех углах тварей помельче, но не менее жестоких – шакалов и гиен – и скрепили свои победы лживыми законами. Они объявили эти законы святыней и готовы за них кого угодно порвать на куски.

Шакалы и гиены в человеческом обличье, они же торгаши и ростовщики, оплатили охрану своим вождям, и теперь все вместе продолжают опутывать мир паутиной лжи. Одни, глупцы, называют это коррупцией, а другие, поумнее и прагматичнее, – единственно возможной правдой жизни, без которой мир бы рухнул ко всем чертям. Мы бы сожрали друг друга, вырезали бы подчистую! В полях бы паслись никчемные, разжиревшие травоядные, а хищники бы вымерли от собственной глупости.

Коррупция – это стражница на великой границе между плотоядными и травоядными, регулирующая пропорциональное количество жратвы и голодных желудков. Вот что это такое! К тому же еще и фактор естественного отбора. Есть, слава всевышнему, страны, где именно так все и понимают. И нечего с этим бороться! Пустая трата времени. Пусть никто не признает это открыто, но живут-то все именно так, черт возьми!

Так что старый мрачный таможенник, папаша синьора Контино, матерая хищная крыса, и был тем обязательным связующим звеном цепи, которая во все времена скрепляет сильных и слабых, пожирателей и еду. Да ведь, кроме этой цепи, в природе, по существу, ничего больше нет.

Попробуйте теперь скажите, что взяточники, казнокрады и солидное чиновное ворье не нужны природе! Они – незаменимая часть нашего зоологического вида. Жидкая смазка всех наших живых шестеренок, гарантия того, что природный механизм не заржавеет и не остановится когда-нибудь в растерянности. Они – несущая стена в большом доме человеческой истории, главный кирпичик в обмене веществ человечества, его незыблемая материальная основа.

Папаша Контино ни разу не отступил от своего правила, потому что считал его столь же святым для себя, как для других – Библия или Коран. Это обучило жить и богатеть самого удачливого из его детей – Джузеппе, ставшего впоследствии уважаемым Доном Пепе.

У нас в Сан-Паулу один строитель почти по тому же поводу как-то выразился очень точно. Вот что он сказал на празднике святого Иакова, брата господнего:

– Есть архитекторы, а есть строители. Архитекторы рисуют идеальные проекты и хотят, чтобы строители сооружали здания, не отступая ни на шаг. Но строители всегда видят, что большинство проектов содержат больше иллюзий, нежели трезвого расчета. Они вносят свои коррективы, тихо, молча, но непреклонно. Здание получается. Внешне оно чаще всего не отличается от того, что задумал мечтатель-архитектор, но внутренне это подчас совсем другая конструкция. Она выстоит, потому что ее делал человек с трезвой и расчетливой головой. А вот если бы он дал слабину перед истерикой амбициозного архитектора, здание бы рассыпалось, возможно, уже через год, да еще похоронило бы под руинами жильцов или других невинных обитателей. Так кто умнее, я вас спрашиваю? Теоретик или практик?

Вот как он сказал. На самом деле за столом вышел спор о том, правильно ли взимать плату за ночлег и питание с паломников, которые еще со Средневековья устремлялись в Испании по дороге святого Иакова к городу Сантьяго-де-Компостела, чтобы почтить его святые мощи. Это ведь христианская Мекка, третья по значению святыня католицизма после Иерусалима и Рима. Кто только туда не шел начиная с десятого века! Короли, цари, герцоги, папы… и толпы нищего народа. Все перлись за индульгенцией, позволенной папой римским Каликстом Вторым еще в двенадцатом столетии. Даже рыцарский орден учредили, чтобы уберечь паломников от разбоя по длинной и мучительной дороге. Уже в наши дни там побывал великий бразильянец Пауло Коэльо. Люблю его книги! В них, может, и нет правды жизни, которая близка мне, зато есть верная дорога к ней, как к мощам святого Иакова.

На паломническом пути десятки монастырей зарабатывали почти тысячу лет бешеные деньжищи на ночлеге и пропитании для тех, кто шел за индульгенцией, за верой, за истиной или просто из дурацкого любопытства. А может быть, как овцы в стаде за вожаком? За каким-нибудь хитрым, толерантным бараном.

Кто позволял это делать монастырям? Кто брал с них за это посредническую долю или прятал в складках сутаны взятки за высочайшее разрешение? Кто жертвовал во имя запретных, грязных мирских благ святой девственностью божественной веры?

Никогда не поверю, что все это делалось даром, от чистого христианского сердца. Никому не нужно дармовое добро, оно не ценится, как найденная в пыли монета: как досталась – так и ушла. Ценится лишь то, за что заплачено кровью, слезами или, если хотите, чистым золотом, а значит, все теми же кровью и слезами.

Разве это не коррупция? Да еще на мощах брата господня! А что было бы, если бы монастыри разорились или, скажем, отказали в помощи паломникам? Дорога бы обмелела, как иссохшая в засуху речка. Все бы забыли о мощах, и некому уже было бы жить ради великой иллюзии их могущества, и даже более того – величия христианской веры. Без грез не бывает веры, как без веры не бывает грез. Остается только мучительная, пыльная дорога с разбойниками и чумой. Вот что значит коррупция в разумных, природных пределах необходимого. Об этом и говорил тогда строитель, а не просто о своем ремесле. Потому что он не теоретик, а практик. Я-то знаю, сколько он наворовал на каждом объекте и с кем делился! Внешне все вроде красиво, все, как утвердили, а начинка – своя. Природная, можно сказать, начинка.

Вряд ли об этом думали синьор Джузеппе Контино и его суровый папаша, но поступали всю жизнь именно так, как монастыри на паломнической дороге. Они тоже давали веру в то, что все сбудется у простых людей, достаточно заплатить за дорогу, кров и еду. Пусть это были чаще всего пустые грезы доверчивых и несчастных, но ведь с ними легче прийти к развязке, чем без них. Душе спокойней, да и телу кое-что перепадает.

Первые шаги к славе Джузеппе сделал, возглавив шайку малолетних воров и угонщиков. Вторым шагом стало сколачивание банды из подросших воришек и трудный договор с неаполитанской каморрой о соблюдении их прав на территорию и бизнес. У прокуроров и полиции это называется юрисдикцией. Или как-то так.

Джузеппе добился разрешения на собственную семью, хоть и не влившуюся сразу в каморру, но и не противопоставленную ей. За ним закрепили право на «налоги» с мелкого бизнеса. То есть бизнес платил официальные налоги правительству и мэрии, а мафиозной семье Джузеппе отделял семь процентов от прибыли.

Самым сложным стало считать как раз прибыли, потому что многие торговцы заручались поддержкой других семей, и те предоставляли им негласные льготы. Очень часто это становилось поводом для войн между семьями. Такие войны могли длиться долго, а могли быть и скоротечными. Но всегда – кровавыми.

Среди членов банды Джузеппе не было образованных людей, и он стал вербовать в помощники бухгалтеров, экономистов и юристов, которые должны были считать прибыли торговцев и выводить их на чистую воду. Четверых своих друзей он отправил учиться в колледжи и в университет в Риме, чтобы в дальнейшем они смогли взять на себя всю эту бумажную и казуистическую работенку. Он понимал, что рано или поздно посторонние консультанты будут перекуплены конкурентами и обман продолжится.

Сам он платил каморре пять процентов от сборов. Таким образом, ему оставалось лишь два процента. Этого было явно недостаточно. Так считал и его престарелый отец, а он знал цену каждому проценту.

Однажды один из его недоброжелателей, входящих в каморру, натравил на него шайку хулиганов. Джузеппе подстерегли и здорово избили. Одну почку даже пришлось у него отнять, иначе мог начаться сепсис – она стала загнивать, так как была отбита и совершенно перестала функционировать. Резко подскочила температура, в крови нашли опасное подтверждение разрастающемуся воспалительному процессу. Но хватились очень вовремя.

Недоброжелателя, подославшего громил к дому Джузеппе, звали Доном Альберто. Его семья не была самой сильной в каморре, зато он получал от общей доли три процента, а это немало, потому что в эту общую долю вкладывал свои пять процентов и Джузеппе.

Однажды Люсия Асконти, темпераментная любовница Дона Альберто, которой он изменил с француженкой Нелли Роже, пришла к Джузеппе в больницу незадолго до выписки и принесла длинный список полицейских, прокуроров, судей и журналистов, что состояли на содержании у семейного клана Дона Альберто. Там были конкретные дела, прошедшие через их грязные лапы, и даже точные суммы выплат. Кроме того, и это было главным, Дон Альберто через этих людей выдавал правосудию мешающих ему других членов каморры. Он к тому же скрывал от совета каморры свои истинные доходы.

Оказалось, он обирал многих бизнесменов, в том числе в зоне влияния Джузеппе, даже не с прибыли, а с оборота. Люди были запуганы до такой степени, что боялись обсуждать это друг с другом, не то что с посторонними. Многие разорились, уехали из города. От этого доходы от сборов и в интересах каморры, и в счет государственных налогов резко упали. А это могло всерьез возмутить городское управление и вынудить его принять меры.

Я же говорю, коррупция не только всегда стоит на страже своих доходов, но и вынуждена проявлять заботу о тех обыкновенных людях, кто слишком долго терпит алчность чиновников и когда-нибудь непременно взорвется. Тогда многим не сносить головы. Все тайные договоренности между мафиози и чиновниками уже не будут стоить и ломаного гроша. Это надо быстро диагностировать и изъять загнивающий орган, как было с почкой Джузеппе.

Джузеппе пожаловался Дону Паскуале уже через день после выписки из больницы, кузену и партнеру самого Дона Марио, главы каморры. Тот посоветовал самому разобраться с зарвавшимся Доном Альберто и пообещал в случае удачи защитить интересы Джузеппе, а также соединить две семьи – Дона Альберто и Джузеппе – под патронатом последнего.

Джузеппе пришел в один из мелких банков, обслуживавших порт, и пообещал им в дальнейшем освобождение от налогов и передачу специально подобранных, состоятельных клиентов, если банк откроет ему на месяц крупный заем и никогда не спросит о его возврате. Президент банка уже слышал от своих людей о разговоре Джузеппе с кузеном самого Дона Марио и догадался, для чего нужен был заем. Он без колебания согласился.

Деньги от займа пошли на перекупку проворовавшихся ублюдков в полиции, в прокуратуре, в суде, в трех городских газетах, в одном из римских телеканалов и на нескольких местных радиостанциях. Всей этой своре пообещали, что в случае ареста и суда над Доном Альберто они сами не будут привлечены к ответственности за работу на него. Эту информацию скроют.

Однако Джузеппе оставил на растерзание семь громких имен их самых бесстыдных коллег.

В один прекрасный для Джузеппе день все неапольские массмедиа разразились убийственными материалами о деятельности клана Дона Альберто. Получалось, что именно он и его клан – самые отвязные гангстеры Неаполя, из-за которых разорялся бизнес, мельчал туризм, недоплачивались налоги.

Для верности Джузеппе заплатил огромные гонорары трем боссам профсоюзов, и те в один и тот же день, пятого апреля, вывели на улицы и площади города почти сто тысяч докеров, рыбаков, рабочих и торговцев с требованиями немедленно арестовать и судить бандита Дона Альберто. Документы, которые сгоряча отдала Джузеппе красотка Люсия Асконти, были отфильтрованы (как он и обещал) и опубликованы. Семь известных имен ответственных городских и федеральных чиновников были смешаны с помоями.

Суду некуда было деваться, кроме как арестовать Дона Альберто и двенадцать его помощников.

Это случилось ранним утром, сразу после празднования Доном Альберто дня рождения в штаб-квартире клана, в предместье Неаполя – на вилле Via Dolorosa. Кому пришло в голову назвать дворец одного из самых грязных неапольских бандитов святым именем Пути Скорби нашего Избавителя, я не знаю. Однако в первом же номере одной важной газеты сразу после ареста Дона Альберто и его двенадцати «апостолов» появилась издевательская редакционная статья под названием «Новая тайная вечеря закончилась, как и прежде в веках, Дорогой Скорби».

Тогда же по телевидению выступил один очень мрачный кардинал и потребовал не оскорблять истинно верующих столь неуместными сравнениями. Но с тех пор за глаза разоренный клан Дона Альберто так и прозвали – Via Dolorosa.

Накануне суда в город на всякий случай ввели дополнительный корпус карабинеров, присланный из самого Рима. Дело было поручено не неапольской прокуратуре, а командированным специалистам из Милана и Тосканы, имена которых порекомендовал суду через своих людей Джузеппе.

Дело пылило и смердело полгода. Закончилось оно несколькими решительными приговорами. Но главное, Дон Альберто получил двадцать два года тюрьмы и решение о конфискации всего его недвижимого имущества (в оплату по искам).

«Апостолов» приговорили к различным срокам лишения свободы – от пяти лет до восемнадцати, в зависимости от их близости к хозяину, по правую и по левую его руку. Один из них, как водится, оказался иудой – он предал Дона Альберто, дав показания на первом же допросе. Однако его нашли повесившимся в камере уже на следующее утро. «Апостольское» место новоявленного иуды тут же заменили другим «святым» человеком по имени Матео. Этого взяли в дополнение к уже арестованным. Он и получил самый длинный после Дона Альберто срок – восемнадцать лет.

Все разворачивалось по уже опробованному когда-то сценарию Евангелия. Кстати, именно Матео позже опубликовал воспоминания под литературным псевдонимом Матфей и заработал на этом кучу денег. Кто-то даже целый телесериал снял. Но это уже лет через пять или шесть.

Свидетелями выступили не менее сорока человек, неприкосновенность которых гарантировал лично Джузеппе. Он же гарантировал им беду, если откажутся от своего гражданского долга в суде Неаполя.

Конфискованную недвижимость выставили на торги. Никто так и не узнал, куда ушли вырученные средства. Известно лишь, что кузен Дона Марио Дон Паскуале остался доволен. Банк, предоставивший Джузеппе заем, получил обещанных клиентов и очень скоро выбился в первую сотню итальянских кредитных учреждений, а спустя три года даже вошел в «золотую» дюжину.

Бандитская семья самоуверенного Дона Альберто осталась сиротой и довольно быстро согласилась слиться с семьей Джузеппе. С этой минуты он стал называться главой клана и Доном Пепе. Клан был принят в каморру на равных с еще двенадцатью такими же дисциплинированными организациями.