Текст книги "Взорвать Манхэттен"

Автор книги: Андрей Молчанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 34 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Моя родина – город Обломов…

Я поймал себя на мысли, что здорово расстроился из-за этого счастливца, умыкнувшего Нину. Везучий парнишка. Живет, чувствуется, припеваючи, входит в круг избранных, хорошо говорит по-английски. И куда после этого нам? А затем подумал, до чего же неуемен человек в своих устремлениях! Ведь еще утром я опасался, что не доживу до вечера, а сейчас озабочен, как отбить девчонку у здешнего холеного жеребца!

К вечеру куда-то отлучилась и Барбара, заботливая повариха Клэр накормила меня ужином и отправилась ухаживать за каким-то котом, − любимцем мистера Уитни, серьезно, как я понял, прихворнувшим.

Я же пошел в свою комнату. Отмокнув в джакузи, улегся на восхитительное парчовое ложе и включил телевизор. Долго перебирал спутниковые программы в поисках родной, российской.

Согласно легенде, русский язык я знал, поэтому, подсматривай кто за мной, такому выбору было логичное объяснение.

− Ты то включаешь, то выключаешь, положи пульт! – внезапно произнесли по-русски откуда-то из угла комнаты.

Я вздрогнул, подскочив на кровати. Мгновением позже понял: голос шел из динамика. Я нашел-таки отечественную программу с каким-то фильмом, откуда и взялся данный текст.

Уняв оторопь, я с печалью покосился на телефон, стоящий на тумбочке, – вот бы позвонить маме! Ведь для нее я – без вести пропавший, и что с ней происходит сейчас, – трудно и больно представить. Но звонить отсюда нельзя. Звонок подобен самоубийству. Ведь, как ни крути, а сейчас я был разведчиком в стане врага. Не было только сопереживающих мне руководителей и благодарной отчизны. Впрочем, судьбы многих разведчиков, кто этими категориями по праву обнадеживался, были куда хуже моей. Они рассчитывали на признание заслуг, а получили обратное. Я же не рассчитывал ни на что. Разве на самое худшее. И был готов к нему. И в этом видел силу своей позиции.

Между тем на экране мелькали милые сердцу московские улицы. И понятные мне люди с их близкими моему сознанию заботами.

После новостей началась премьера сериала, следом – какая-то передача, кстати, про знаменитых шпионов, и я не заметил, как наступила глубокая ночь. Однако спать мне категорически не хотелось.

Зато остро хотелось пить. В другом случае я не побрезговал бы водой из крана, но образ здешней жизни невольно склонял к привередливости, да к тому же припомнилось, что в гостиной на столе остался целый поднос с бутылочками минеральной воды. Этот поднос словно предстал перед моими глазами: мельхиоровый, с пузатыми зелеными пузыречками, таящими в себе чистую, готовую зашипеть на губах упругими пузырьками живительную влагу…

Искушение было настолько волнующим, что, всунув ноги в тапочки, я в одних трусах вышел из комнаты в темный, как пропасть, коридор. Ставни на окнах были опущены, и свет с улицы не пробивался. Вдалеке, у лестницы, ведущей в холл перед гостиной, тускло мерцал с нижнего этажа едва различимый огонек какой-то лампы.

Я с трудом обнаружил включатель и, нажав его кнопку, осветил-таки, наконец, длинное коридорное пространство.

Пройдя в гостиную, выпил три бутылки подряд, посидел в одиночестве, наслаждаясь ранее неведомой мне роскошью быта сильных мира сего, а после пошел обратно.

Поднимаясь по лестнице, я совершенно механическим жестом выключил бра на стене, посчитав излишним расход ночного электричества, и − двинулся вверх.

Когда дошел до середины лестницы, свет в коридоре погас. Вероятно, перегорела лампа. Меня окружила кромешная тьма. Но, не теряя присутствия духа, вспоминая пройденные ориентиры, я довольно уверенно продолжил свой путь.

Я шел строго вперед, с вытянутыми перед собой руками, должными в итоге упереться в заветную дверь спальни, но, когда, казалось, достиг ее, ладони уперлись в какую-то стену. Я принялся судорожно шарить в пространстве, пытаясь найти заветную деревянную поверхность, но всюду натыкался на архитектурные выступы и углы. И вдруг на полу различилась едва заметная полоска света. Наверняка от телевизионного экрана, свет которого пробивался в нижнюю щель заветной двери. И я решительно шагнул в его сторону.

И – наткнулся на проклятый стеллаж! Послышался удар тяжелого металла по стеклу: это сверзился пудовый индийский божок, стоявший на верхней полке. Я осознал это мгновенно.

После, как взрыв гранаты, разлетелась сама полка, обрушившись вниз, на последующие, а затем звон, стон, дребезжание и уханье последовательно разлетающегося по сторонам стекла, оглушили меня, судорожно и потерянно застывшего в непроглядной черноте.

Я бывал в переделках, дважды попадал под артобстрел, но такого страха и беспомощности не испытывал никогда. Страх, впрочем, был не перед битыми стекляшками, да и не страх, а стыд, − перед теми, кто приютил меня, накормил и обогрел, а я…

В коридоре вспыхнул свет. И показался весьма целеустремленный, в костюме с галстуком, паренек. С нацеленным на меня «узи».

Следом возник другой. Затем появилась прислуга, а после – заспанные Барбара с Ниной, зябко кутавшиеся в халаты.

Я, как мог, объяснил им причины произошедшего несчастья, то и дело выковыривая из шевелюры ошметки разного рода хрусталя.

− Хорошо, что ты не порезался, − сказала Барбара. – Но как это объяснить Генри… Он будет страшно расстроен…

Тут, приглядевшись, я понял, что целехоньким не остался ни один коллекционный клоун. Только фигура азиатского божка с надменной мордой, покоящаяся на полу вместе с перевернутым троном, как выпавший вместе с креслом из самолета пассажир. Этот языческий истукан наверняка олицетворял силы зла.

А Нина внезапно зашлась в неуемном хохоте, глядя на мою жалкую физиономию.

− Полагаю, ты внесешь немалое разнообразие в нашу жизнь! – посулила она, обращаясь к угрюмому сообществу домочадцев. Рассыпанная в прах коллекция интересовала ее, чувствовалось, не больше, чем свалка битых порожних бутылок. – Кстати, − заметила ядовито, − эти трусы тебе идут, мама была права. – И, данной репликой завершив свою миссию свидетеля моего позора, удалилась.

Барбара, растерянно потирая виски кончиками пальцев, распорядилась оставить развал до утра таким, каков он есть, и отправилась спать, весьма удрученная, полагаю, будущим объяснением с мужем.

Я же смыл под душем стеклянную пыль, осевшую на теле, и залез под одеяло, погрузившись в беспокойный сон.

Уже засыпая, подумал: а чтобы родиться мне здесь, жить в таком доме, принимая его, как естественную данность, ездить на красивых машинах, не заботиться о куске хлеба, путешествовать по всяким лас-вегасам, как к себе на дачу… И иметь такую вот маму, не обремененную никаким бытом, а лишь заботами о том, как бы сладкую жизнь детей сделать густым медом…

Нет, каждому своя роль. Кому в рубище, кому в смокинге. Кому заглавная, кому в массовке.

А под утро приснилась Нина. Сон был восхитителен, но последствия его двусмысленны.

И, когда, печально вздыхая, я выбирался из-под одеяла, то услышал из-за двери торжественное и грозное:

− Приехал мистер Уитни! Он просит вас подняться к нему!

Мне подумалось о том, что если какая-нибудь неприятность может произойти, то она, как правило, обязательно случается. И если могут случиться несколько неприятностей, они происходят в самой неблагоприятной последовательности. И вообще нет такой плохой ситуации, которая не могла бы стать еще хуже.

Я поспешил в душ, а затем надел чистое белье, как моряк перед страшным сражением.

ГЕНРИ УИТНИ

Делать в Нью-Йорке, в общем-то, нечего. Но лететь домой отчего-то не могу. Я словно привязан к моему развороченному сейфу, и сижу возле него, будто от этого что-то изменится. Будто само собой туда вернется похищенное, и чудесным образом захлопнется за ним целехонькая дверца.

Ричард развил кипучую деятельность, подключив к расследованию все свои связи. Определил личность преступника, его контакты, и начал плотную оперативную работу, задействовав десятки людей. В том числе – из ФБР и из полиции. Но пока что процесс радует, а результат огорчает.

Этот русский, оказывается, покинул страну, вылетев в Россию. Думается, с похищенным материалом. Анализ его личности показал, что к разведке, даже в качестве мелкого агента, он вряд ли мог иметь какое-либо отношение. Из его последних телефонных контактов следовало, что ближайшими его дружками здесь, в США, являются два типчика явно криминальных наклонностей. И, когда этих персонажей решили взять за шиворот, они также куда-то исчезли. Причем поспешно. Ричард полагает, что они, проведав, что их приятель ограбил не бакалейную лавку, а объект куда более серьезный, растворились в пространстве, дабы не попасть под каток расследования. Я же полагаю иное: эти ребята превосходно знают, что именно спер их приятель. Но об этом Ричарду, естественно, ничего сказать не могу. С другой стороны, если ворюга посвятил в свои тайны каких-то уголовников, ударившихся в бега, это еще одно доказательство, что происками секретных служб тут не пахнет. Если их побег − не акция прикрытия, конечно. А если акция прикрытия, то тогда русские будут ждать, что в Москву направятся люди для поисков похищенного. Это большая игра с непредсказуемыми последствиями, однако, финал такойигры для меня ясен: русские, собрав доказательства, естественно, не будут раздувать скандала, но заполучат козыри для шантажа руководства США. Вся наша борьба с международным терроризмом будет дискредитирована. И военное присутствие на многих иностранных территориях лишится оснований.

Как следствие, они выйдут на меня и безо всяких хлопот завербуют. И я никуда не денусь. И это, кстати, не худший вариант. Сохраняющий мне жизнь. Хотя какая это жизнь в столь мерзкой роли? И ведь придется ее сыграть. Хотя бы во имя семьи.

Таков наихудший вариант развития событий. Каким, впрочем, он видится сейчас. Во всем происходящем, тем не менее, существует некоторая несуразица. В квартире одного из знакомых вора, моя служба обнаружила «клопа». Значит, человек покинул жилище, профессионально подстраховавшись. Зачем? Чтобы убедиться в серьезности расследования? Шпион бы так делать не стал. Материалы в руках, разоблачение очевидно, надо уходить на собственную территорию. Тут нечто другое. Так мог поступить человек, питающий надежду, что, авось, гроза обойдет его стороной. И стремящийся подкрепить желаемое доказательствами личной безопасности.

Нет, это суета дилетантов. Я слишком хорошо знаю правила шпионажа и контрразведки, чтобы поверить, будто сейчас против меня работает иностранная секретная служба. Слишком много естественных недоразумений. А их имитация обязательно оставляет следы.

В кабинет является начальник службы технической безопасности и разведки Карл Кнопп.

Я жестом указываю ему на кресло. Кнопп достает из нагрудного кармана пиджака обнаруженный при обыске передатчик и кладет его на стол. Поясняет нудным скрипучим голосом:

− Работа русских. Штучная, не заводская. Очень надежный «жук». Частота – четыреста пятьдесят мегагерц. Но ему лет пятнадцать, не меньше. Раритет.

Я молчу, соображая…

− Ты хочешь сказать, это кустарная работа?

− Именно. Я изучил и микрофон, и генератор. Все выполнено отменно, но заводской технологией тут не пахнет. − Кнопп достает сигареты и бесцеремонно закуривает.

Он принадлежит к тем, кто вышел в люди из самых низов, и по нему это видно. Он ходит в чудовищных затертых костюмах, плечи его пиджаков осыпаны перхотью, и носит короткие, сползающие на лодыжки носки. У него врожденный вывих бедра и он сильно прихрамывает. Он всерьез воображает, будто то, как он работает, важнее того, как он выглядит.

Кнопп − немец, сильно предубежден против евреев, в чем признается мне с недоброй усмешкой, когда мы остаемся наедине. Я посоветовал ему отказаться от подобных высказываний. Он сказал, что откажется, но не отказался. Похоже, он ничего не может с собой поделать. Из ЦРУ, где он считался одним из ведущих технических специалистов, его оттерли именно за антисемитизм. Там, кстати, мы и познакомились. Он оказывал мне помощь при проведении весьма серьезных операций. Замечу, в своих взглядах и предрассудках Карл не одинок, на нижних ярусах социума их у нас разделяют многие.

Кнопп лопоух, сед, пышноволос, водянистые его глаза проницательны и всеведущи. Подозреваю, он знает обо мне больше, чем я сам. И считает меня, дурак, страшным человеком, как однажды, подвыпив, поведал мне. Странно, но мы проникнуты необъяснимой взаимной симпатией и доверием.

Долгое время после увольнения из Лэнгли, он мыкался в поисках работы, но найти ее было непросто. Мешал замкнутый, сварливый и амбициозный характер. Ни у кого не хватило терпения убедиться в его поистине громадных технических знаниях и, одновременно, многообразных талантах мастера на все руки. Кстати, руки его грубы, напоминают клешни рака, да и в самой фигуре, − в согбенной спине и выпирающем носу нечто ракообразное, однако, несмотря на внешнюю нескладность, он способен выполнить самую кропотливую ювелирную работу, требующую микроскопа.

Я подобрал его буквально с улицы, вконец озлобленного и отчаявшегося. Сейчас он один из моих самых доверенных людей. Он исполняет эту роль умело и со вкусом. Его не смущает, что он доживает свой век на службе у чужого богатства.

Его по-прежнему никто не любит, а он по-прежнему ни с кем не любезен, даже со мной, но мне это даже нравится. И я постоянно повышаю ему зарплату и даю дополнительный отпуск. Он целиком посвящает его изобретению каких-то механизмов и электрических устройств.

Ему единственному позволено курить в здании и в моем кабинете, я даже держу для него пепельницу. Это здорово раздражает ревнивого Ричарда. С Кноппом у них откровенный антагонизм, весьма устраивающий меня. Нельзя допустить, чтобы они спелись. Спецслужбы, собранные в единый кулак, − это мина под задницей. Что касается экономической безопасности своих предприятий, ей я занимаюсь лично. Это основополагающая часть бизнеса. Аналитику и сбор информации осуществляет отдельное ведомство, и руковожу им я, не полагаясь на нанятого исполнителя. В данном случае надо мною довлеет тот принцип, что с собственной машиной человек управляется куда бережнее и осмотрительнее, нежели с взятой напрокат. Эту роль я мог бы доверить Кноппу, но, увы, тот ничего не смыслит в экономике и в махинациях от экономики.

От Кноппа лишнего слова не добьешься, и развязывать язык не в его правилах. Зато охотно и безмерно долго он рассуждает о всякой технике, аппаратуре и о законах природы, приводя при этом такое количество мудреных терминов, что с ним быстрее стараются распрощаться. Почувствовав потерю интереса к близким ему темам, он моментально разочаровывается в собеседнике и более тот для него не существует.

У него совершенно не американское сознание: он сам ремонтирует свою машину, телевизор, красит стены в доме и даже самостоятельно стрижется.

Я отношусь к его разглагольствованиям терпимо, даже позволяю порой вставить парочку вопросов на будоражащие его сознание темы, хотя в ответ на свою голову приходится выслушивать наукообразный монолог, кажущийся нескончаемым.

Показываю ему оскверненный варварским взломом сейф. Скрюченным пальцем он долго водит по следам распилов, пристально вглядываясь в них.

− Машина была мощной, не меньше двух с половиной тысяч ватт, − заключает он. − Но вскрывали грубо, торопились. Вот абсолютно лишний надрез. А потайную кнопку сигнализации он выключил? Та-ак… Слушай! А не подсмотрел он за тобой откуда-нибудь из-за двери, а?

− Точно! – осеняет меня. − Я заходил сюда, когда еще был ремонт… И он мог находиться там, в ванной…

Кнопп осуждающе смотрит на меня.

− Генри, я тебя не узнаю… Ты не проверил помещение и сразу полез в сейф?

− Я сам себя не узнаю! – отзываюсь с отчаянием. – Эта гадина уволокла записи заседаний… Вот в чем дело!

Кнопп озабоченно присвистывает. Содержание заседаний ему незнакомо, однако аппаратуру для их записи монтировал он, и он же ее регулярно обслуживает.

− Он скрылся, но у него тут были всякого рода знакомые, − говорю я. – Поэтому мы невольно извлекаем кучу всяких дисков при обысках…

− Правильно, − кивает Кнопп, сразу же уясняя, о чем идет речь.

− Но их все надо просмотреть и выбрать необходимые. Подобное задание я могу поручить только тебе.

Я и в самом деле могу быть откровенным только с Карлом. В меру, конечно. Но, и узнай он суть некоторых событий, в том числе, одиннадцатого сентября, сенсацией они для него не станут. Он горячий поклонник наших милитаристских устремлений. И, если даже просмотрит материалы, ничего страшного, это лишний раз убедит его, что Америка на верном пути. Кстати, сразу же после крушения небоскребов он высказался, подмигнув мне, что, дескать, коли тысяча-другая евреев из Торгового центра и сгинула под обломками, туда им и дорога.

То же самое он говорит про Холокост. Меня подобные выводы коробят, но я отмалчиваюсь, − чего возьмешь с убежденного расиста?

Он полагает, что евреи – мировое зло, узурпировавшее власть в мире, ведущее его в бездну, но я думаю, что в бездну нас ведет сама философия сегодняшней цивилизации. А то, что мир управляется исключительно сионскими мудрецами-нацистами, большое заблуждение. Нацистские настроения бытуют во множествах народах, рожденные извечной враждой племен. А вот в нашем Совете, действительно решающим мировые проблемы, заседают не только евреи. Хотя их и большинство. Но ничего каверзного мною в том не усматривается. Весьма толковые и дружелюбные джентльмены. Желающие консолидировать население планеты для его же блага. И главное для них – не расовый признак, а непоколебимый стереотип менталитета, основанный на американских ценностях. То есть, на законопослушании, патриотизме, желании трудиться, зарабатывая как можно больше, платить налоги и бесконечно кредитоваться. Кроме того, следует задуматься, были бы Соединенные Штаты такими, какими они есть, без этого элемента? Уверен, дух этого народа в том самом, что и называется американизмом.

− Диски я посмотрю, − говорит Кнопп. – Но советую быстрее найти этого сукиного сына, и зажать ему в двери причинное место. Готов сделать это лично.

На его фиолетовых губах появляется зловещая торжественная улыбка, и я понимаю, что, возникни такая необходимость, лучшего, чем он изувера, не сыскать.

− Как дочь? – спрашиваю его.

Жена Кноппа умерла несколько лет назад, и теперь он делит дом с дочерью. Она ровесница моей и внутренне они чем-то похожи. Хорошо, что не внешне. У дочери Кноппа лиловая крашеная голова, вся она в татуировках, с железными шарами в носу и губах. Где-то работает, но так, постольку поскольку. Как и моя дочь, свихнута на компьютере. Что Кноппа, как и меня, чрезвычайно раздражает. Компьютер – всего лишь рабочая принадлежность. Как стамеска или кувалда. И я не видел кузнеца или плотника, не способного оторваться от своего инструмента. Нет, эти компьютеры до хорошего нас не доведут.

Роднит же наших дочерей то, что обе плохо, полагаю, приспособлены к жизни. Как и миллионы их сверстников, выросших, будто в теплице.

Вот я, кому пришлось хлебнуть лиха, неплохо приспособлен к жизни. Хотя, вероятно, это не говорит в пользу приспособленности.

Все они дерзкие, неудовлетворенные, равнодушные. С нами, взрослыми, им неуютно: они стараются уйти в себя, как кроты в землю. Не желают, чтобы мы слышали их разговоры.

Они не знают, чем себя занять, отсюда и привязанность к виртуальному зыбкому миру. Они не знают к чему стремиться и кем стать. У них нет кумиров. У меня теперь тоже нет. Но в их возрасте для меня существовали примеры подражания. Я даже обезьянничал, имитируя тот или иной образ. Правда, это прошло. И теперь я предпочитаю оставаться тем, кто есть, хотя, в сущности, не нравлюсь себе и даже не знаю толком, что я такое. Ни один из них не хочет стать ни дипломатом, ни космонавтом, ни председателем банка. Или президентом страны. Пусть, мол, этим занимаются другие. Например, я. И я этим занимаюсь, ибо, увы, ничем другим теперь заняться не сумею. С другой стороны, мир стал куда более рационален и циничен, и у них есть все основания для пессимизма, жаль только, что осознание этого мира пришло к ним так рано. Другое дело, никто из них не противится сдвигу, произошедшему в сознании их поколения. Они освободили себя от цивилизаторского и христианского бремени, наслаждаясь пустыми развлечениями, убивая в себе радость жизни и, кажется, пренебрегая самой смертью. Им чуждо главное − семейные ценности, а ведь они − основа и последняя надежда нашей исчезающей нации, захлебывающейся в своем эгоизме. Впрочем, все это с тем же успехом относится к вымирающей Европе.

Симпатии дочери к Голливуду и отвлеченное устремление к карьере режиссера я поощряю, хотя считаю Голливуд крупным вычетом из культуры цивилизации. Но пускай хоть это… Всякого рода богему я терпеть не могу: насквозь лживый, опьяненный своим успехом и якобы избранностью народ. Если, конечно, успех состоялся. Мы позволяем им существовать в целях нашей пропаганды. По сути же они − подонки и наросты. Все эти звезды, а вернее, метеориты, − абсолютно распущенные типажи. Многие из них погрязли в наркотиках и содомском грехе. Спрашивается, какие высокие образы они способны создать? Простой фермер, сталевар и даже мусорщик мне куда ближе. Они встают рано, ложатся поздно, они в трудах, они необходимы. Любая власть зависит от них. А эти утопающие в роскоши и кокаине знаменитости еще позволяют себе поучать, как надлежит жить. И призывают отречься от собственности, как тот же Леннон, у которого после смерти обнаружилось почти триста миллионов долларов на счетах. И кто, кстати, утверждал, что христианство обречено и непременно отомрет. Туда, дескать, ему и дорога, тем более, что я, как он заявил, сейчас куда популярнее Христа. Таких аналогов много. У русских тоже был провокатор Свердлов, призывающий к равенству и нищете, но, когда он внезапно издох, в сейфе идейного большевика обнаружили кучу краденых бриллиантов и загранпаспорта для всего его революционного семейства.

А что ждет наших девочек, чье сознание исковеркано «новой культурой»? Иногда, заглядывая в будущее, я вижу дочь одинокой, издерганной, возможно, бездетной. Она куда смышленее моей жены, а значит, если выйдет замуж, то будет спать с чужими мужьями, наплевав на своего. А может, никогда и не выйдет. Станет чьей-нибудь подругой, потом подругой другого, третьего, а после − несчастливой матерью, которая будет ладить со своими детьми не лучше, чем я со своими. И я не ведаю, как ей помочь. Я не могу бороться с целым пластом сознания новой эпохи. Сознания, отравленного ядом компьютерных миров. Кнопп в таком же положении. Ему еще хуже. Я бы не потерпел дочь с лиловой головой и с железками по краям всякого рода отверстий.

Мы не общаемся со своими детьми. Мы перекрикиваемся с ними через пропасть. Между нами не разница поколений, а разница эпох. Докомпьютерной и послекомпьютерной. У нас разный архетип. Мы сосуществуем, потому что нам некуда друг от друга деваться. Я слышал версию, будто в загробном мире души людей собираются в общности сообразно тем временам, когда они были на земле. Там, видимо, попросторней.

− Я не знаю, что ее интересует и интересует ли ее что-либо, − откликаясь на мои мысли, произносит Карл.

− Замуж не собирается выходить?

− Она выходит.

− Да?!

− Да, понемногу, − усмехается он. − Я отдал ей половину дома, так что… Встречаемся на кухне. Не понимаю… − Горько качает головой. – К ней ходят волосатые дохляки в пиджаках из змеиной кожи, в ковбойских сапогах и в каких-то железных цепях до пупа. Я тут говорил с одним. Он не знает, чем вольт отличается от ампера. В их головах – мрак. Мне кажется, поменялось качество не только вещей, но и людей. Германскому и английскому всюду предпочли китайское. У меня коллекция уникального инструмента. Бесценного. Изобретенного лично мной. Я с ужасом думаю: что с ним будет, когда я помру?

Я тоже задаюсь вопросом, что будет после моей смерти с моими деньгами, заработанными с таким трудом. Барбара, возьмись она за дело, тут же себя обанкротит, такие, как Пратт, съедят ее за месяц; Нина не интересуется деньгами в принципе, они для нее – данность; малолетний Марвин готов купить за миллион новый велосипед, лишь бы было на нем побольше сияющих катафотов. Да, собственно, и мои ли теперь это деньги? Они попросту часть финансовой системы государства. Нового, чуждого мне. Старое я уже потерял, оно осталось лишь в моей памяти. И теперь, неизвестно зачем, я пытаюсь спасти эту новую страну, приноравливаясь к ее обитателям, не знающим ни прежних наших президентов, ни писателей, ни философов, знакомым лишь с культурой блок-бастеров и Интернета, и более того − стараюсь управлять ими, то и дело погрязая в компромиссах. Но скоро они одержат верх и покажут свои зубы. Законы антропогенеза безжалостны. На смену нам, людям, исчезающему виду, придет поколение с совершенно иным мышлением, я это чувствую. Наши дети − лишь предтеча его. И как те, кто придет, обойдутся с остатками человечества, − не знаю.

Я с сочувствием сжимаю плечо Карла, а затем подхожу к окну. Пора менять тему.

− Прелестная погода, − рассеянно произношу я, глядя на подернутые золотой поволокой листья платанов в садике за окном.

− Погода скоро изменится, − с многозначительной нотой заявляет Кнопп.

− Да, не успеем оглянуться, а уже зима…

− Причем здесь зима? – морщится он презрительно и закуривает новую сигарету. – Скоро нас всех затопит к чертовой матери, вот что.

− Ты о глобальном потеплении? – спрашиваю я.

− Кому потепление, кому похолодание, − отвечает он. – Северный полюс превращается в снежную кашу. Как и Антарктида. А значит, надвинется холод. И вода. Как бы от Штатов не остались отдельные острова, вот о чем я думаю.

− Да, исчезает Гольфстрим, − вставляю я. – Чем закончится дело – неясно.

− Гольфстрим – не причина, − высказывается Кнопп.

− Ну еще всякие выхлопы, парниковый эффект… − проявляю я осведомленность.

− Под землей!.. – восклицает он и тычет пальцем в пол.

Я растерянно следую глазами в направлении его жеста.

– Да-да, главные процессы идут под землей. Океан теплеет от беспокойства магмы, и это основная причина. Мы ошибались в оценке массы Земли на порядки. А на самом деле мы живем на скорлупе, вот так. Причем растресканной. – Он глубокомысленно поджимает губы. Рта у него теперь нет. Подбородок, переходящий в нос.

− И что же? – с беспокойством спрашиваю я.

− А то, что, если прибавить больше газа на плите, яйца вскипятятся быстрее, − отвечает он, руководимый, возможно, ассоциацией с дверью и пыткой. – Процесс может пойти лавинообразно. Так что насчет прелестной погоды, Генри, не надо…

− Это вероятность не большая, чем та, что на нас сверзится астероид, − возражаю я.

− Когда-нибудь он обязательно сверзится, − парирует Кнопп. – Вопрос времени. И массы! – Поднимает палец. – Возможно, возникнет вторая луна…

− То есть?

− А что есть наша луна? – устремляет он на меня снисходительный взгляд. – А? Это осколки Земли после того, как в нее угодил громадный булыжник, который в свое время был частью разлетевшейся в глубинах галактики планеты. Луна – спрессованные гравитацией обломки и пыль. Она же пустая, как консервная банка. Когда наши ребята, высадившись, попрыгали на ней, сейсмодатчики зашкалили!

Я принимаю заинтересованный вид, хотя подтопление суши мировым океаном и падение на планету небесных тел заботит меня куда меньше, нежели случившееся ограбление. И вообще надо отправляться в Вашингтон. И думать, кого посылать в Россию на поиски этого проклятого паркетчика.

Карл между тем развивает рассуждения на всякого рода вселенские темы.

− Говорят, мы хотим вывести на орбиту дежурную ядерную ракету для астероидов? – спрашивает он.

Я киваю.

Такой проект действительно существует. И я очень надеюсь на участие в нем. Равно как и Пратт. Однако надеюсь, что прежде, чем ракета, снабженная моими двигателями, будет на орбите, Пратт к тому сроку окажется, как говорится, на луне. Стараниями Алисы. Надо бы ей позвонить. Но не до того. История с сейфом совершенно выбила меня из колеи.

− В общем, − подвожу я итог, передавая Кноппу диски, − планета, чувствуется, обречена.

− По крайней мере – человечество, − подтверждает Кнопп.

Я согласен с ним. Наш мир никуда не годится. Совершенно отжившая идея.

− И все-таки жаль… − невпопад говорю я.

− Таких планет во Вселенной, как песка на пляже… − успокаивает он. – Или ты думаешь, что мы единственные и неповторимые? – Зацепив своими крючковатыми пальцами пакет, он, прихрамывая, идет по ковру через весь кабинет к двери.

− И за таким множеством явлений и персонажей может уследить Бог? – спрашиваю я его согбенную спину.

− На то он и Бог, − отвечает Кнопп угрюмо.

У выхода останавливается, вновь оборачиваясь ко мне.

− Земля – экая невидаль! – заявляет он. Затем по привычке язвительно ухмыляется и затворяет за собой дверь.

Звонит Ричард. Говорит через одышку, словно милю бежал наперегонки. Ему сейчас здорово достается!

Оказывается, нашли жену русского. Ее зовут миссис Лоренция Холлубетс. Полагаю, это английская версия ее наименования.

Дамочку уже хорошенько допросили, пригрозив иммиграционной тюрьмой. Она выдала все, что знала, и теперь лихорадочно вспоминает все детали здешних и московских контактов супруга. Ричард полагает, что ее действительно стоит подержать некоторое время за решеткой под угрозой депортации, − авось, вспомнится еще что-нибудь полезное.

Закончив разговор, я принимаюсь ходить по кабинету, раздумывая.

Итак. Если информация осталась в США, надо направить все усилия на поиск дружков вора. Если в самое ближайшее время усилия не дадут результатов, придется открывать второе направление мероприятий в России. Легко сказать! Иное дело, если бы пропала собственность Совета. Тогда включились бы любые механизмы, вплоть до агентуры секретных служб. А так я – частное лицо, решающее личные проблемы.

К кому обратиться? К своим российским знакомым? К этим надутым коррупционерам? У них, конечно же, есть связи и в полиции, и в криминальных кругах, но насколько такие связи надежны? И что будет, если из одних рук, − рук трусливо бежавшего воришки, информация перекочует в когти прожженных мерзавцев? Ничего хорошего.

Я с тоской понимаю, что в таком деле мне необходим свой человек, такой, как Кнопп, должный руководить процессом розыска и первым перехватить материал. Подобного человека у меня нет. Во-первых, он обязан быть профессионалом, во-вторых, лидером, жестко подчиняющим себе исполнителей, а в-третьих, − знать язык и страну.

Положение видится мне беспросветным.

Я еду на аэродром, и через полчаса вертолет вспархивает над серыми крышами небоскребов Манхэттена, несется к синей глади океана с вытканным из тросов мостом Веррезано, минует Стэйтен-Айленд и парит над долинами Нью-Джерси, тронутыми первым багрянцем подступающей осени.