Текст книги "Главное управление"

Автор книги: Андрей Молчанов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 14 страниц]

Или:

«Незабываема минута для истинного моряка: свежеет бриз, и яхта круто обходит конус маяка. Коснуться рук твоих не смею, а ты – любима и близка. В воде как огненные змеи блестят огни Кассиопеи, и проплывают облака».

– Милиционеры знают такие стихи? Откуда они, кстати?

– Оттуда, куда уже нет дорог… А вот, кстати, милиционер я по случаю, причем дурацкому.

– И как случился случай?

– Был мне голос: ступай в милицию, и будет тебе счастье.

– И счастье было?

– Оно нашлось несколько часов назад, в ресторанном чаду.

– Посмотрим, повторишь ли ты эти слова завтра.

Когда я проводил ее до дверей номера, она быстро и осторожно коснулась губами моей щеки, прошептав:

– Все, до сегодня… Не прощаюсь.

– Так ведь и я не прощаюсь, – нагло брякнул я.

– Поэтому – до свидания! – последовал игривый ответ. – А чтобы все расставить на свои места, скажу: я, видишь ли, такая самолюбивая дура, что не хочу размениваться даже с симпатичными и мужественными милиционерами…

Я вставил башмак в створку закрывающейся двери. Молвил грубовато:

– Надежды-то хоть есть?

– У тебя – есть!

И дверь, едва не прищемив мне нос, захлопнулась.

Ведущий форвард команды «Динамо»… Гол с пенальти. Горячий мяч, обжегший ухо. Один-ноль. Однако впереди второй тайм…

Я побрел к лифту, поглядывая с робкой надеждой на закрывшуюся дверь, но в бликах света, лежавших на ней, была стылая окончательность затвора и отчуждения.

И я приземлился на одинокий и равнодушный аэродром своей постели, подхватившей меня и укутавшей мечтательным туманом сна, и снилась мне Ольга.

А наутро меня разбудили актер и режиссер Миша, непонятно каким образом оказавшиеся в моем номере.

– Произвол и затмение! – восклицал режиссер, доставая из моего мини-бара банку пива и судорожно, даже тревожно ее заглатывая. – Этот хам меня оскорбил, а теперь мне выкатывают обязательные извинения и пятьсот евро форы! А это? – Он оттянул щеку, как при бритье, демонстрируя разливающийся по скуле синяк. – Это – что? Бесплатное приложение к празднику жизни?

– Ты начал первым, старик, – покривился снисходительно его товарищ и также полез в мини-бар, достав оттуда пузырек с джином. – Не мелочись, не унижайся конфронтацией… Кто он? Лакей, потомок скотоводов. Лучше – дернем и забудем. – Отвинтил пробку, принюхался к содержимому пузырька. Произнес задумчиво: – Пить, конечно, надо в меру. Но надо… Да, кстати! – Указал в мою сторону. – Человек тебя спас, ты хотя бы его поблагодарил, а то куковал бы за сеткой… В изнеможении безалкогольного забытья…

Я с трудом приподнялся на подушках, спросил хрипло, мучаясь спросонья нутряной дрожью:

– Откуда подробности?

– Ольга все рассказала, – поведал актер и влил в себя джин, закатив обморочно глаза к потолку.

– Она уже встала?

– Оля? Это мы ее встали… Шипит, как утюг, рассержена девушка. Губы надуты до трех атмосфер. Но детали поведала, прояснила. Сейчас соберется, идем на завтрак. Ты тоже вставай, сегодня последний день, грех не отметить…

И мы славно догуляли наши берлинские незабвенные каникулы, и минуты их истекли стремительно и беспощадно, как все хорошее и доброе. В Москву мы возвращались одним и тем же рейсом.

И был самолет, салон, более похожий на театральные подмостки, где откалывал шутки-прибаутки под восторженный хохот и аплодисменты пассажиров пьяненький лицедей Миша, сумерки московской зимы, разочарованность окончанием праздника. И только одно меня грело тепло и упорно: я нашел ту женщину, в которую безоглядно и трепетно влюбился. И теперь она затмила всю безысходность и серость того бытия, в которое я возвращался.

Мы вышли в мутную слякотную прозимь, рвано и желто освещенную нутром аэропорта, тут же подкатил громоздкий джип, и режиссер спросил, обернувшись ко мне:

– Тебя подвезти?

– Нет, – качнул я головой, увидев свою служебную машину, стрельнувшую, обозначившись, синей, как пьезо-разряд, молнией мигалки. – И насчет Оли, – добавил, взяв ее под локоть, – не беспокойся. Довезу в сохранности.

– Чего ж тут беспокоиться! – расплылся в усмешке, обнимая меня и с чувством перецеловывая из щеки в щеку, привычно нетрезвый Михаил.

И уже ступая на хромированную подножку черного джипа и закидывая за шею сползший шарф, крикнул мне, не стесняясь пялившейся на него в узнавании и восторге публике:

– Женись на ней, Юрка, женись! Она согласная, верь мне! Она тебя и искала!

– Вот дурак… – произнесла Ольга растерянно и вспыхнула всем лицом.

А меня тоже словно кипятком обдало. Ах, Миша, Миша, какую ты сейчас нужную сцену отыграл шутя, походя, но искренне… Век мне тебя благодарить!

Я всмотрелся в ее ускользающие от меня глаза, сказал:

– Ну, поехали… Только перед тем как приехать, ответь: кто тебя ждет, куда едем?

– Мой ответ тебя вдохновит, – сказала она. – Я живу с родителями. Мама – домохозяйка, папа – журналист в отставке. Целиком посвящен халтуре на телевидении и нескончаемому обустройству дачи.

– Познакомишь с деловым человеком? Я – парень мастеровой, может, советом ему удружу…

– С папой? Ты что, меня замуж брать собрался?

– Собрался, – сказал я. – Ровно сутки назад. И разбираться не собираюсь. Конечно, претендент я неказистый, известностью не отмеченный, сериалами пренебрегающий…

– Ладно, поехали, Юра, – перебила она. – Несерьезно это. Пройдет у тебя все завтра… Разная жизнь, разные люди…

Мы ехали молча, но когда я положил свою руку на ее кисть, она отозвалась внезапным дрогнувшим жаром, и тут я понял, что отныне не безразличен ей, вопреки всем ее доводам и сомнениям. И если суждено быть нам вместе, то всерьез и надолго, как означил союз любви и единства народный фольклор.

– Завтра утром еду на съемки в Ярославль, – сказала она. – На три дня. Звони… Вернусь – увидимся. Да! Ты в театр хотел? Как раз по возвращении у меня спектакль…

– Вот и чудно! – вежливо кивнул я.

А следующим днем, срочно подгадав служебную командировку по делам, связанным с нашими периферийными интересами, я на той же служебной машине покатил на север Нечерноземья.

Проезжая Троице-Сергиеву лавру, вдумчиво перекрестился: пошли, Боже, удачи… А прибыв в Ярославль, через местных ментов легко вычислил гостиницу с остановившимися там киношниками.

Вечером, вооружившись охапкой роз, постучал ей в дверь.

Дверь открылась, она вскинула на меня взор, высветившийся снисходительной улыбкой сбывшегося ожидания, и сказала:

– Я знала, что ты приедешь.

И приникла ко мне – открыто, безоглядно и поглощенно. А мне, дуревшему в аромате ее волос, спутавшихся с цветами, вдруг неожиданно и ошарашивающее увиделось, что в этом желанном миге мы, кажется, изжили все наше бытие, потому как он, миг этот, и был его сокровенным смыслом.

Глава 10

Грянула очередная пакостная зима, но обычному своему унынию, связанному с торжеством нашего гадкого климата и цементной серости безликих дней, я не предавался, ибо жизнь была горяча, осмысленна и наполнена радостными хлопотами.

Ольга переехала ко мне, напрочь преобразив мой быт. В квартире воцарилась чистота, домашнюю еду отличали кулинарные изыски, исчезли скопления нестиранных рубашек и белья, а на подоконниках появились цветы.

Этакой рассудительной последовательной хозяйственности, не упускавшей ни одной мелочи, я совершенно не ожидал от своей богемной спутницы жизни. Как и полного небрежения ею всякого рода побрякушками и тряпками из модных бутиков. Драгоценностей ей хватало бабушкиных, старинных, отмеченных печатью времени и изысканного вкуса прошлых вдумчивых ювелиров, а гардероб свой она составляла порой и самостоятельными трудами шитья, дающимися ей не через необходимость, а как увлечение. Мои подарки, преподносимые ей без оглядки на цены, она принимала с благодарностью, даже с восторгом, но однажды попеняла мне на расточительность, что меня озадачило. Прошлые дамы счет моим тратам не вели, глубоко убежденные в правоте возрастания их величин, но никак не в сторону их уменьшения. Мое представление об актрисах как о взбалмошных капризных существах с завышенной самооценкой удивительным образом не совпало с реальностью. А может, мне просто повезло. Или я просто заблуждался поначалу.

Дело, таким образом, шло к свадьбе и дальнейшему семейному очагу. Чему я совершенно не противился. И чтобы ни делал: сидел ли на совещаниях, выезжал с операми на места криминальных драм, ошивался на допросах или вербовках, регулировал проблемы подопечных коммерсантов, – все скользило мимо моего ошалевшего сознания, кроме Ольги. Я не мог оторваться от нее, она заворожила меня своих сухим стройным телом, пленительными изгибами бедер, твердыми, словно выточенными полушариями груди, запахом своим – солнечным, летним, томящим, яблочно-свежим…

У каждого мужика в судьбе бывает баба-наваждение, не обошло это счастье и меня. А что канет оно когда-то, растает, о том не жалелось, потому что не верилось ни в обветшание его, ни в утрату…

В нашем доме начали появляться персонажи из ранее неведомых мне сфер кино и театра, открывшие мне иную планету общественных интересов, весьма далекую от той, где обитал я. И порой с большой охотой и с нетерпением я спешил в новую компанию веселых вольнодумцев, небрежных в словах, в одежде и в кураже, после калейдоскопа из милицейских, чиновных и бандитских рож, составляющих мое служебное окружение. Но анекдотами и казусами моя служба была неиссякаемо богата, я в лицах повествовал о них, и полночный хохот гостей в моей квартире злил привыкших к тиши моего одиночества соседей, гневно лупивших мне в потолок спросонья.

Но как и посторонним людям, так и близким описывал я внешнюю сторону своей работы, предпочитая секреты внутренней кухни оставлять при себе. Тут было две причины. С одной стороны, бахвалиться достижениями в хитроумной милицейской коммерции или оправдываться невозможностью отречения от нее было позорно и глупо, с другой – при всем цинизме окружающей нас жизни, ее торгашеской и хищнической сути, покорно принятой массами, многие из друзей Ольги, в отличие от меня, жили в ладу с совестью. То есть честно зарабатывая на хлеб насущный, пусть и черствый. И общаться старались с близкими по убеждениям и духу. А вот мне приходилось выкручиваться.

Деньги между тем сыпались на меня водопадом, Оля задавала вопросы, подозрительно щурясь в ожидании разъяснений, и мне пришлось соврать, что я консультирую в вопросах безопасности несколько серьезных компаний, для которых подобные дары – не более чем подачки.

– Но это же неправильно! – сказала она с чувством и подбоченилась, вздернув подбородок воинственно. – Это же аморально и мелко!

– Ты в театре какую зарплату получаешь? – урезонил ее я. – Ты на нее проживешь? Во-от. Поэтому снимаешься в сериалах, от которых саму тошнит.

– Надо будет проживу и на зарплату! От голода не помру, не война и не блокада. А сериалы есть и удачные, между прочим! О, а хочешь, я тебя консультантом устрою по милицейской теме, она сейчас самая модная… Много, конечно, не заплатят…

– К чему ты и пришла! – Поднял я палец. – Я тот же консультант, но с другим размером гонораров. Или ты думаешь, меня бандиты финансируют за сговорчивость и слепоту?

– В это – никогда не поверю! Все равно если бы ты представился мне при знакомстве уголовником с тремя судимостями…

– Э-э… Ну, и аллегории у тебя…

– Да, тут я хватила. У тебя глаза честные. Глубинно-честные. Такие не сыграешь.

– Это – да… Наверное… Какой из меня артист?..

Акимов устроил мне новую огромную квартиру, а когда при очередной встрече с вице-мэром тот поинтересовался моими текущими делами, я сказал, что совершенно не представляю, как обустроить новое пространство жилья.

– Какая чушь! – изрек вице-мэр. – Тебе позвонят мои люди.

Люди позвонили, и на следующий день в новостройке закипела работа.

– Дайте смету, – попросил я главу рабочего люда.

– Смета – проблема начальства, – ответил глава.

– Это не твоя проблема, – сказало начальство, то есть вице-мэр. – Не отвлекайся от службы на пустяки.

Служба между тем катила по накатанным рельсам, и наш правоохранительный паровоз, ведомый бодрым машинистом Сливкиным, под матюги его командных выкриков летел в неизвестность, сметая на пути и разбрасывая по зонам злоумышленников, зазевавшихся мошенников, а также подставленных под движение броневого бампера фигурантов политического заказа.

Подрывник Владик действительно сдал нам банду, закупавшую у него тротил. На счету банды было полсотни трупов убиенных ими коммерсантов и конкурентов, и мои опера без устали рубили кровожадных братков, набивая ими тюремные камеры. Вадик также послушно подыграл нам в версии инсинуаций со стороны «Днепра» к «Капиталу», изложенной Сливкиным доверительным шепотом во внимательное ухо вице-мэра. Как и следовало ожидать, последствия навета проявились незамедлительно. «Днепру» перекрыли кислород в мэрии, а нашему экономическому департаменту предложили детально изучить хозяйственные основы строительной корпорации. И – напрасно!

Уже при поверхностном анализе основ потянулись нити, ведущие к взяточникам в ту же мэрию, к их темным лавочкам, обналичивающим деньги для отцов города, и скороспелую инициативу расследования Сливкин немедленно прихлопнул, поменяв приоритеты и цели мероприятий устрашения.

Финансовая база «Днепра» состояла из капитала таможенного руководства, отмываемого на строительных площадках, и наши орудия, следуя воле наводчика, повернулись в сторону персон, ведающих потоками глобального экспорта и импорта.

Прямые ущемления персон были чреваты недовольством их покровителей-небожителей, а потому попаданий наших снарядов в высшие сферы Сливкин не допускал, нанося кинжальные удары по периферийным артериям криминального беловоротничкового бизнеса. Отчего конечно же резко иссякал животворный приток незаконных доходов в сферы, но претензии к нашей сугубо государственной деятельности могли выразиться лишь в адвокатском лепете и в заказных статьях демократической прессы.

Дельцы от таможни несли урон самолетами, вагонами и фурами конфискованных товаров, напрасно пытаясь подкупить твердокаменных оперов, настропаленных на абсолютную несговорчивость.

Неподкупность Сливкина впечатляла слабые умы, консервативный силовой блок пребывал в уважительном недоумении занятием столь твердой позиции, а шеф нашего экономического департамента, унылый верзила Есин, также адепт «колбасного» клана, умело дифференцировал ситуацию. Торговал свои индульгенции случайно попавшимся под руку таможенным жуликам, крутившимся возле большой игры на вольных случайных ролях, а весомый груз безжалостно конфисковывал, реализуя его на продажах в своих специализированных лавочках, им учрежденных и ему подотчетных. Сливкин, понятное дело, политике Есина не противоречил, ибо отвечала она их нерушимому партнерству и взаимопониманию.

Однажды, сунувшись ненароком в кабинет шефа во время отлучки секретарши, застал я там сцену скандала, вызванного разделом доходов, когда в оправдывающегося Есина с выкриком «Крыса ты голохвостая! Триста тысяч зажал!» полетела со стола пепельница, а следом за пепельницей чернильный прибор, и я затворил дверь поспешно и сел на стульчик у дальней стены, дождавшись, когда кабинет, неспешно и с достоинством поправляя узел сбившегося галстука, покинет наш главный борец с расхитителями государственно-капиталистической собственности. Холодный хапуга с пастью белой акулы и с ее же повадками.

Есин и я занимали равные по номенклатурному значению должности, но верховодство экономическим блоком в отличие от криминального было куда весомее и общественно признаннее. Ибо количество тиховорующего населения на всех нивах нашего народного хозяйства значительно превышало численность вымогателей, грабителей и убийц. Но кодекс, увы, сулил и тем, и иным места общего тесного проживания.

К тому же, раскрывая хозяйственные мухлежи, опера, как правило, выходили на бандитские группировки и сообщества, а мое ведомство, разоблачая группировки и сообщества, непременно натыкались на их экономические рычаги. Так что бандитизм и экономика, как я безрадостно уяснил, существовали в нашей стране как категории взаимно связанные и поглощающие друг друга.

В очередной раз из Америки приехала Лена. Новость об изменении моего семейного статуса ее не обескуражила, а напротив, обрадовала, ибо привезла она новость ответную, опасаясь моей ревнивой реакции на нее: Лена вышла замуж. И за кого! За сукиного сына Юрку, с кем благодаря моему невольному сводничеству установились у них отношения поначалу деловые и доверительные, а после – искренне-любовные. Нашли в этом мире друг друга две авантюрные натуры, соединившись в семейном союзе. Некоторая досада от такого известия меня, конечно, кольнула, но так, отстраненно. Жизнь, как ни крути, все расставила на свои места логично и справедливо.

– Выручай! – сказала Лена. – Меня дико подставил один ваш таможенный черт. Взял деньги, а товар переправил с задержкой, перепутав рейсы и указав мой адрес как адрес получателя. А я же в базе данных! Еле успела вывернуться. Едва груз забрала, все компьютеры замигали: контрабанда! Как ноги унесла – не помню. Скинула карго на склад, приезжаю домой, а там уже ФБР! Отовралась – чудом! Причем треть товара куда-то исчезла. Еще в Москве. Ну, звоню этому хмырю, а он меня посылает… Зажравшаяся морда! Ничего не знаю, вообще – больше никаких дел…

– И чем я могу помочь? Рассмотреть твою официальную жалобу?

– Зачем? Я тебе кое-что выставлю… Моя подруга бывшая, Верка, кокаин в Москву возит. Тоже, профурсетка, меня кинула… Познакомила ее с этим таможенным козлиной, они и спелись. Доли мне никакой, одна морока. Судьба, видать, такая. Я бы стерпела, если б не последний кидок… В общем, знаю, когда Верунчик прилетает с кокосом, кто ее в аэропорту принимает, кто до дома везет… А дом – квартира этого деятеля. Как тебе?

– Так он в аэропорту работает?

– В аэропорту – его шестерки! Он в Таможенном комитете заправляет! Важный чин, один из первачей…

– Я помогу тебе, Лена… – произнес я с чувством, сознавая, не без удивления, трепыхнувшийся во мне азарт устремленного искоренять зло правоохранителя.

Вот те на! Бытие и в самом деле определяет сознание. Кажется, я становлюсь милиционером…

– Ну, и как там твой муженек от второго брака? – переменил я тему.

– Попал тут в историю, чудом выкрутился, – поведала Лена. – Связался с какими-то охламонами, организовали дело: начали ставить камеры и лжеприемники карт под экраны банкоматов. Коды кредиток считывать… Сначала все резво шло, потом их вычислили. Полиция, наручники, но как-то он сумел откреститься. Видимо, оперской опыт, не иначе… А в полиции его поздравили с бракосочетанием: интересная, дескать, у вас семейка, с историей – закачаешься… На меня, конечно, намек мусорской… Но теперь Юра при деле. Общественно-полезном. Открыл лавочку, торгует авиабилетами. Представь, процесс идет. Вот… – И она показала мне ухоженный розовый пальчик, на котором сияло кольцо с внушительным бриллиантом. – Подарок к свадьбе, заботится мальчик…

Проводив Лену из аэропорта в отель, я вернулся на службу. И едва вошел в кабинет, затрезвонил внутренний телефон.

Из трубки, как перекипевшая кофейная жижа, поперла обильная начальственная матерщина Сливкина:

– Где тебя носит, тра-та-та!..

Не отрываясь от трубки, я лениво выпростался из пальто.

– Килограмм кокаина скоро возьмем, вот где, – сказал твердо. – Выявил лично, через иностранную агентуру, транснациональное преступное сообщество.

– О! – осеклась трубка. – Молодец… Всегда в тебя верил. – И укоротив тон, Сливкин произнес уже ласково, примирительно: – Зайди, дружок, у нас проблемы. Неохватного свойства.

В приемной толклась куча народа в ожидании милости начальственного рандеву, как на скучном рауте. Кто-то лениво обсуждал текущие дела по углам, кто-то заигрывал с секретаршей, а какой-то гражданский, затесавшийся по рекомендации свыше то ли с жалобой, то ли с деловым предложением, склонив голову искривленно, тупо рассматривал столь модный нынче в начальственных приемных аквариум с живописным рыбно-суповым набором.

Я без стеснений, не оглядываясь на присутствующих, нажал на латунную ручку, проходя в кабинет и чувствуя на спине завистливые взоры низших по рангу.

О, волшебное чувство избранности и почитания. Избранности среди убогих и почитания среди челяди.

Среди прочих в приемной толкался и глава фонда Абрикосов, чудесным образом отодвинувший своим жирным бедром новую кандидатуру на пост распорядителя наших внебюджетных средств и оставшийся, видимо, не без серьезной поддержки, на плаву в волнах своего порочного бизнеса.

Сливкин бодро поднялся мне навстречу. Осведомился, улыбнувшись широко, до мочек ушей:

– Народу в предбаннике много?

– У-у!

– Значит, дела идут! Ну, вот что… – Приобняв меня за плечи, повел в святая святых – комнату отдыха, где стояли кушетка, сервировочный стол в окружении пухлых кожаных кресел и телевизор.

Краем глаза я заметил пластиковую мусорную урну в углу со смятыми салфетками и поникшим на них презервативом.

Следом вспомнилась миловидная секретарша шефа.

Словно прочитав мои мысли, Сливкин торопливо усадил меня в кресло, спиною к урне, а затем, преодолев тучность свою в художественно-гимнастическом па, накрыл ее томом какого-то уголовного дела, до сего момента лежавшего на столике.

– Нагромождение несоответствий, – горестно начал он, озираясь по сторонам, словно отыскивая взором еще какую-либо сомнительную деталь обстановки. – Эти наши кредиторы из «Днепра» проявляют печалящую меня взволнованность. Очень активные долбоискатели. То есть у нас – утечка! – Он трагически всплеснул короткими тучными ручонками. – Показания твоего бомбодела плавно перетекли в русло врага. Я насчет номера машины их службы безопасности и вообще легенды по существу… Возникли сомнения по ее сути. Крепнет элемент возмущения. Идут поиски истины. Из диверсанта могут извлечь наши пагубные инициативы… Он где, кстати?

– В камере.

– Еще не повесился?

Пауза. Подчеркивающая двусмысленность вопроса и заодно определяющая его однозначность.

А вот таких глубин грехопадения я в Сливкине обнаружить не ожидал… Ну и сволочь!

– Я понял задачу…

– В общем, напряги наш воровской отдел, свяжись с личными мозговыми извилинами…

– У нас все отделы воровские, – сказал я, не утерпев в себе издевку. И тут же поправился: – В хорошем смысле этого прилагательного слова. – И не давая реакции начальника развиться в нежелательном патриотически-ведомственном направлении, продолжил: – Мы говорим о частностях. А глобальный вопрос таков: война с «Днепром» наплодит врагов. И при удобном случае они нам ответят. «Днепр» надо мирить с мэрией, пока они не помирились сами против нас.

Сливкин задумался. Глубоко, натужно. Аж глаза выкатил в пространство, как при потуге запора.

– И что предлагаешь? – молвил осторожно, через тугую свою хитрожопость.

– Предлагаю поручить эту комбинацию мне. А несчастный случай с подрывником только оголит наши позиции. Устранение симптомов не устраняет болезнь. Наоборот – усугубляет.

– А где же тогда крайний в центре? – прозорливо вопросил Сливкин.

– Главное, чтобы им не были вы, – сказал я. – Остальное – моя забота. А ваша – обозначить источник давления.

– Копает Рыжов, из министерства… Интенсивно. Как помесь крота с таджиком.

– Мотив работоспособности?

Тут я понял, что, невольно заразившись изысками лексики Сливкина, вскоре могу перещеголять в них шефа.

– Он долетел до середины «Днепра». Самой, так сказать, золотой речной середины.

– Вот и понятно. Разрешите идти?

– Ты справишься?

Сливкин спрашивал не зря, и не напрасное опасение крылось в его интонации: Рыжов был всего лишь начальником отдела, но к нему благоволил министр в силу едва ли не дружеских отношений, и даже всемогущий Иосифович не стал бы вмешиваться в интересы этого парня, заправлявшего отборной опричниной от экономики, прямо обеспечивающей нужды ментовских верхов.

Я знать не знал, с чем мне придется справляться, но понимал иное: орудием в устранении проблемы все равно выбран я, да и нет тут иных кандидатов, а потому, как ни юли в тупике, вход и выход один…

– Приложу все усердие. Включая его резервы.

– А с меня – именное оружие, – откликнулся Сливкин и полез в карман, будто наградной пистолет находился именно там и сейчас он был готов мне его со значением продемонстрировать.

Из кармана, однако, он извлек носовой платок, просморкался вдумчиво и выдавил наконец тяжело, с простудным надрывом:

– Плачевны наши дела, но перспективны по мере творческих реализаций…

И – уставился удивленно на том уголовного дела, прикрывающий грех в урне. Далее лицо его смягчилось пониманием уже забытой оплошности.

– Тьфу ты… – Обернулся ко мне, продолжил, как бы себя жалеючи: – Везде – проблемный материал. Торчит из всех углов. Какая-то западня… И еще десять мудаков в приемной. У каждого своя шкурная тема. Сил уже нету. Иссяк родник на народную жажду. Веришь?

– Нет.

– И правильно!

Из кабинета главы управления я вышел, коря себя за самонадеянные обещания, не подкрепленные ни одной рабочей идеей. Конечно, мне хотелось спасти жизнь незадачливого подрывника, отвести от него удар, не вешая лишнего греха на душу, но как теперь не подставить себя? Каким образом выйти на этого Рыжова? Что его связывает с «Днепром»? Хотя что – понятно. Банальные дензнаки. Ныне у нас жизнь простая, арифметического свойства, несмотря на ее кажущуюся сложность. Значит, надо искать подходы к Рыжову и пускаться в переговорный процесс… Или – попытаться его перевербовать. Но у всех вербовок три основных направления: шантаж, идейные соображения, материальная выгода. Шантаж отпадает, подладить идейный мотив под ситуацию – все равно что влезть с балалайкой в духовой оркестр, а меркантильный мотив подразумевает перекупку объекта. Это опять-таки – деньги. А «Капитал» их платить не станет, он платит нам за решение подобных проблем и расширять штат своей крыши за счет ее недееспособности не будет.

Сунулся в кабинет Акимова – заперто. Проходивший мимо опер обронил, что тот в убойном отделе. Я спустился на этаж ниже, но в просторном помещении, где обретались специалисты по расследованию заказных убийств, сидел лишь скособоченно, в уголке, словно нарочито отодвинувшись от письменного стола, худенький, молоденький паренек с сонно прикрытыми глазами. Мне неизвестный. Видимо, новый сотрудник.

– Где народ? – спросил я.

– Все на обеде… – Он откинулся затылком к стене и вновь сомкнул очи.

Вот наглец… Хотя бы поинтересовался, кто я таков. Поколение отморозков! И такие устраиваются в элитную милицейскую организацию! Каким образом, интересно?

Вчера ночью, когда я возвращался с Ольгой из гостей домой на своей машине, меня тормознули гаишники, я сунул им ксиву, и сопливый сержантик, ознакомившись с ее содержанием, высказался: «Прикольно…», равнодушно мне документик вернув.

Во – реакции у молодого мусорского поколения… Чего там у них в мозгах? Никакого, твою мать, уважения к старшим по званию, это – бесспорно!

Меня охватил начальственный гнев, но выйти наружу я ему не позволил, решив устроить выволочку начальнику отдела. А уж дальше сработает принцип расхождения карательных волн, что эффективнее.

Побрел в столовку, ибо ожидание подчиненных могло затянуться: обед в наших учреждениях – время суток, а не процесс.

У двери столовки увидел выходящих из нее Акимова и шефа убойного ведомства Баранова – громилу под два метра ростом, с кулаками-гирями и крупными, грубыми чертами раскормленной ряхи. Оба – в щеголеватых костюмах, белых рубашках с шелковыми галстуками, утирающие бумажными салфетками лоснящиеся рты.

– У нас пополнение? – спросил я Баранова неприязненно.

– В смысле? – удивился он.

– Какой-то там новый опер… – Я указал на дверь убойного отдела.

– А… В оперской общаге? Так это ж киллер… Час назад его приняли, сейчас качать будем.

– Да он же за столом, в кабинете…

– Так он к батарее прикован, ты не рассмотрел.

– А если откуется?

– У меня наручники японские, замки буквально сейфовые, – вдумчиво уверил Баранов. – Проверено временем, беспокоиться не о чем.

– Вот как раз и есть о чем, – сказал я. – Коли вы «Капитал» окучиваете, позвольте изложить новости…

И мы неспешно продефилировали взад-вперед по нашему монументальному мраморному залу первого этажа, ведя вполголоса задушевную производственную беседу.

– Помнишь, я говорил, что, когда мы на «Капитал» подписались, нас трое было? – спросил Акимов. – Так вот. Третий – Рыжов. Гладкая такая гнида. Ростом с сидящего кобеля. Только он ничего не делал, где риск – сразу в кусты. И потому был нами из коллектива органически отторгнут…

– И?..

– Поскулил, перестал здороваться за руку, а потом каким-то образом запрыгнул в «Днепр». И присосался там крепко. Все давление на «Капитал» – от него. И нам персонально гадит как может. Минуту назад о том говорили, аппетит себе портили… – Кивнул на помрачневшего Баранова. – Настрочил, кстати, на нас телегу в министерское УСБ, прикидываем, как отплевываться.

– Переговоры возможны?

– Исключено. Враг на века.

– И как же тогда…

– Давай так… – Баранов положил мне чугунную ладонь на плечо. – Достал он нас до самых до окраин нервной системы, но отношения тут сугубо наши, старинные, и мы их или наладим, или расторгнем. Как – нам и знать. А потому задача такая: выходи на службу безопасности «Днепра» и в ближайшее время назначай им встречу. А день и время встречи согласуем.

– О чем им со мной говорить, если у них есть Рыжов?

– Будет о чем, – сказал Баранов внушительно. – Это я обещаю. И никто, – покачал пальцем, – в этой конторе, да не только в этой, не скажет, что я словами пробрасывался… Так что идите, товарищ руководитель, занимайтесь своими делами. А там и с другими утрясется…

Спорить с ним я не стал. Не знаю, какие планы роились в головах этих гангстеров от милиции, но в одном сомневаться не приходилось: если эта парочка задумывала комбинацию, то исполнялась таковая непременно и бесповоротно.

И я занялся коррумпированным таможенным деятелем, получив на него от Лены общие установочные данные. А когда эти данные обросли деталями, почерпнутыми из наших ведомственных источников, то снова воззвал к Акимову и Баранову, ибо персона имела прямые родственные связи с одним из главных учредителей «Днепра», чьей основой были украденные пограничные подати и, соответственно, те дяди, кто податями распоряжался, вкладывая их в основательный бизнес.

– Если мы возьмем его с кокаином, это будет такой удар по «Днепру», который уже не простят, – говорил я угрюмо горбящимся на стульях за столом заседаний подчиненным. – Одно дело – арест левых грузов, другое – переход на персоналии… Это – война. И Сливкин на нее не пойдет.