Текст книги "Северный Удел (СИ)"

Автор книги: Андрей Кокоулин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Глава 13

У стола перед окном он взял маленький, еще ученический мой стульчик. Не любил пользоваться уже готовым. Приставив его к стене, недалеко от кровати, Ритольди сел, расстегнул верхнюю пуговицу, как-то виновато улыбнулся.

– В больнице Керна был я.

У него было кирпичного оттенка открытое, прорезанное морщинами лицо. Мужественное. Властное. Волевое. Крючок носа. Глубоко запавшие умные глаза. Хищно вытянутая вперед нижняя челюсть.

И вместе с тем – россыпь пигментных пятен на шее, седой клок волос.

Палач Полонии был еще крепок, но крепость эта не выдерживала осады лет. Даже полгода назад, когда мы мельком виделись на Южных Водах, он выглядел лучше.

Намного.

– Это все? – спросил я.

Ритольди посмотрел на меня. Хищная челюсть на мгновение уползла вбок, и я вдруг подумал, что вижу человека, который из последних сил старается не дать отчаянию одержать над ним верх.

– Нет, – сказал он. – Это не все.

Из складок плаща на свет появилась небольшая деревянная шкатулка. На резной крышке – меч, оплетенный виноградной лозой.

Фамильная безделушка. В таких хранят деловые письма, нитки с бусами и ассигнации.

– Вот.

Ритольди огладил углы шкатулки. Пальцы у него заметно подрагивали. Крепкие пальцы, самолично разряжавшие штуцера в астурийских драгун.

Решившись, он наконец поставил шкатулку мне на колени.

– Что это? – спросил я.

– Это…

Голос подвел Палача, и он отвернулся к окну. Темный профиль, не обласканный солнцем. Изваяние. Только кадык улиткой ползет под натянувшейся кожей.

Как только что он, я механически огладил углы. Почувствовал трещинки и сколы лака, неровность в одном месте. Затем нащупал крючок.

Я ожидал бумаги с покаянием, может быть, «клемансины» с кровью. Ожидал даже ленту или платок с крючковатыми значками.

Но внутри, на синей бархатной подкладке, лежал палец.

Тонкий, безжизненно-серый. Детский или женский. Нет, скорее все же детский. Он слабо пах формалином.

– Чей?

– Внука, – произнес Ритольди. – Моего внука.

Кадык застыл.

Прежде чем Палач Полонии, неловко подмяв спинку стульчика, отвернулся совсем, я заметил, как мокро блеснула его щека.

– Саша пропал десять дней назад, – глухо продолжил Ритольди, так и оставшись сидеть ко мне спиной, – мы не сразу… Никому даже в голову…

Он протяжно вздохнул.

Плечи его задвигались – я подумал, он вытирает лицо.

– Потом пришло письмо. С пальцем.

– Оно у вас есть?

– Нет, – качнул седым клоком Ритольди. – Я его сжег. Так было приказано.

– Что было в письме?

– Там было… Дословно: «Если вы хотите вернуть внука живым, поступайте в точности так, как будет предписано. Ни с кем не говорите, ни к кому не обращайтесь. Поверьте, это в ваших же интересах. Письмо сожгите».

– Десять дней назад?

– На следующий.

Значит, девять. Я был на подъезде к Леверну. Но уже напали на всех, включая государя-императора и отца. Убийцам понадобилась сильная подконтрольная фигура?

Кстати, еще Гебриз…

Стоп! До меня вдруг дошло. Если Ритольди здесь, если рассказывает о письме, если принес шкатулку…

– Господин Ритольди, когда? – спросил я.

– Я… – Палач Полонии обернулся. – Я почувствовал его смерть вчера.

Слезы текли по его щекам, но он их совсем не стеснялся.

Он был фельдмаршал, грозно взирающий с портретов в военной академии. Он был ужас астурийских детей. Он был «Бешеный Грамп».

Но я увидел старика в горе.

– Все в семье почувствовали…

– Кровь у Саши была чистая?

Он слабо улыбнулся.

– Да. Изумрудно-алая. Кровь иногда не проявляется в сыновьях или дочерях. Тогда внуки служат отрадой. Я надеялся… – он замолчал, посмотрел на шкатулку. Губы его, побелев, сжались в тонкую полосу. – Я готов понести любое наказание, вы знаете, мне не страшно, заключение так заключение, я же убийца. Но Бастель…

Палач Полонии вцепился мне в плечи.

Лицо его нависло над моим, выцветшие глаза были полны мрачной решимости.

– Я знаю, вы хороший нитевод. Я прошу вас найти хотя бы место его гибели. Чтобы он не лежал без Благодати… Понимаете, не лежал без…

Я сморщился от боли.

– Прекратите.

Но он лишь сильнее сжал пальцы.

– Я что угодно, – его дыхание мазнуло меня по щеке. – Хотите, отпишу вам деревню? Или две? Или поспособствую по службе?

Слушать его жалкий шепот было противно.

– Десять дней, – выдавил я сквозь зубы. – Гуафр, да никакой нитевод, какой бы он ни был квалификации не вытянет нить следа…

Палач Полонии вздрогнул.

Хватка его ослабла. Взгляд беспомощно побежал прочь.

– Извините, Бастель.

Он снова сложился на стульчике. Голова склонилась к коленям.

– Что было после письма? – спросил я.

– Ничего, – устало сказал Ритольди, не глядя на меня. – Какое-то время. Я соврал сыну, что отпустил Сашку в соседнее поместье. Такое уже случалось. У них там выпас, лошади, а он сам не свой… Двенадцать лет, самостоятельный… Потом, на третий день, вечером, принесли другую записку.

– Кто? – приподнялся я.

– Гражданский. В возрасте. Усатый, кажется. Я не смотрел особенно. Думается, просто случайный человек.

– Что было в записке?

– Три слова. Леверн. Дом Ожогина.

– Это где?

– Серчинская улица. Рядом с каменотесными мастерскими.

– Голем?

Ритольди кивнул.

– Там были инструкции. По голему, по больнице Керна.

– Тоже сожгли?

– Да.

На третий день, подумал я.

То есть, шесть дней назад. Лобацкий уже убит. Я лечу руку. Встреча с государем-императором произойдет утром на следующие сутки.

Выходит в то время Ритольди уже был мобилизован на морг. Палач Полонии в пристежке с «козырями».

Расчет? Импровизация? Ах, как важен был мертвый Лобацкий!

– А потом?

– Потом? – Ритольди спрятал в карман мерзнущую, когда-то отрубленную, а затем неудачно сросшуюся кисть. – Потом я ждал в больнице.

– У вас была какая-то связь?

– Нет. Как все идет, я чувствовал частично кровью, частично через голема. Вы же знаете, это как через кровника смотреть.

– Только кровник каменный.

– У семьи Ритольди всегда были в этом большие способности. Ну а там уже… – Палач Полонии, вздохнув, поднял голову. – Мне сейчас куда? Сдаваться полиции?

Я закусил ноготь.

– Пока не знаю. Вы могли бы остаться у нас на время?

– Если Анна не выгонит. Разрешите?

Ритольди потянулся к шкатулке.

– Огюст, я могу попробовать, – сказал я, глядя ему в глаза. – Но позже… Возможно, завтра к вечеру… И ничего не обещаю.

– Пусть так, – он выпрямился, сунув шкатулку обратно под плащ. – Тогда я пойду?

– Где вас найти?

– Правое крыло, вторая гостевая за бильярдной.

– Знаю, – кивнул я. – И еще…

Ритольди остановился у дверей.

– Мне понадобится ваша кровь.

Поиграв желваками, Палач Полонии снова шагнул ко мне.

– Я могу сейчас, – сказал он с вызовом.

Он достал из-за пазухи вытертый сафьяновый футляр с позолотой. Раскрытый, тот блеснул серебряными кончиками игл.

Среди высших семей делиться кровью не принято.

Были и распри, и интриги, и вражда. Были и мастера влиять через кровь. Ритольди, похоже, и вовсе оскорбился, расценив мои слова как недоверие его рассказу.

Дуэль, дуэль!

– Огюст, – сказал я, – это очень важно. Я понимаю, что перехожу некие рамки…

– Полно вам, – Палач Полонии потянул за фигурную головку длинную иглу из петли. – Вас и государь-император назначил, что мне-то…

Он несколько раз сжал пальцы.

– Постойте, – спохватился я. – Пожалуйста, посмотрите «клемансину».

Ритольди огляделся.

– Здесь нет.

– Вы не спросите у матушки? Или у Репшина?

– Хорошо, – спрятав футляр, он взялся за дверную ручку, – я принесу.

– Извините, – прошептал я.

Но Ритольди уже вышел из комнаты.

Я прикрыл глаза. Подумать, подумать. Что и как складывается. Если в семье Ритольди тоже есть жертва, внук с чистой кровью, то остаются Гебризы. Стервятники. Могильщики. Самая странная высшая семья.

Всегда особняком. Всегда в траурно-черном.

Неулыбчивые серьезные дети. Высохший чуть ли не в настоящего мертвеца глава обширного семейства Диего Гебриз. Землистокожая Линда Гебриз.

Кровь черно-красная, очень недалеко от посмертной.

Где-то я их видел недавно. Они редко выезжают из своих владений, а тут чуть ли не всем выводком… Конечно, вспомнил я, Южные Воды. Минеральные источники, лечебные грязи. Весь свет съезжается в сезон.

И там же – Ритольди.

Только, увы, никакой здесь связи нет, курорт популярный, и Штольцы регулярно наведываются, и Поляков-Имре в роскошном «Адажио» нумера бронирует.

Так, куда-то я…

Гебризы, да. Каково их участие в этом всем? Не они ли составляют костяк заговора? А если не они? Если вообще здесь обошлось без высших семей? Если как раз высшим семьям и брошен вызов?

Дуэль, дуэль!

Мне стало холодно, и я, скрючившись, закутался в одеяло.

Допустим, кому-то понадобилась кровь всех семи фамилий. Кому-то, кто к тому же обладает «пустой» кровью. Вопрос – зачем?

Ради спонтанного интереса? Или преследуется задача эту самую кровь извести? Трансформировать? Сделать обычной? Наверное, последнее очень понравилось бы членам ордена Мефисто.

Я поморщился.

Гадость, выпитая по приказанию Репшина, все еще отдавала горечью.

И все же я хожу по кругу. В основном потому, что моим умозаключениям нет ни одного подтверждения.

Заговорщики неуловимы.

Вот и Ритольди никого не видел, ничего о похитителях не знает. Случайный человек с запиской. Инструкции. И никакого контакта.

Хорошая какая придумка.

Правда, есть трупы «козырей». Отчеты по Синицкому и прочим. Ну, до этого я еще доберусь.

Что в остатке? Руководствуясь логикой, нападений на Поляковых-Имре, Ритольди, Штольцев и Иващиных опасаться далее не следует. За полгода наш враг показал себя прагматиком – одного необходимого убийства ему достаточно.

Гебризы под сомнением. Остаются императорская фамилия и моя. И, похоже, без нашей крови никак не обойтись.

Не напрасно, ох, не напрасно, государь-император катается инкогнито. Где он? Поди найди его. А я…

Я хмыкнул.

Интересно, я-то не играю ли роль наживки в большой игре? Меня могут использовать и втемную. С начальства станется.

Я перевернулся на другой бок и обнаружил его, начальство, тихо сидящим на ученическом стульчике, оставленном Ритольди у кровати.

Больше всего Огюм Терст походил на цехинского божка. Круглолицый, узкоглазый, в суртуке и штанах грубого сукна, бритый череп отливает синевой, черные усики аккуратно расчесаны, в уголках губ прячется лукавая улыбка.

Хитрый божок.

– Здравствуй, Бастель.

– Здравствуйте, господин полковник.

Божок посмотрел в упор.

– Плохо выглядишь, Бастель. По крови плохо. Почти нечитаемо.

– Я знаю, – сказал я.

– А знаешь, что проглядывает?

Я кивнул.

Начальство задумчиво поджало губы. Улыбка пропала, лицо сделалось напряженным, тень какой-то неясной мне мысли пробежала по нему.

– Мне бы хотелось, чтобы ты был осторожней.

– Это тяжело, – сказал я.

– Ну да, наслышан, – Терст протянул ладонь. – Позволишь?

Я загнул край одеяла, высвобождая руку.

Терст поймал мои пальцы. Повертел, разглядывая следы уколов. Наконец, легко кольнул тонкой, высунувшей жальце иглой. Кровь бисеринкой выступила на подушечке.

Мой учитель подождал, пока она вырастет в размерах.

Это было похоже на фокус: ладонь его прошла, не касаясь, над пальцем, и набухшей капли не стало, исчезла, растворилась, впору спрашивать, была ли.

Жалко, я не мог смотреть через жилки.

– Твой человечек от постоялого двора был малоинформативен, – сказал Терст, прикрывая глаза.

– Значимых событий не было.

Терст кивнул.

Он читал кровь долго. Я наблюдал, как проявляются и пропадают складки на лбу, как двигаются под веками глазные яблоки, как белеют сцепленные на животе пальцы.

Мне подумалось, сейчас он разберется во всем. Потому что Терст. Огюм Терст, начальник Тайной Службы Его Императорского Величества.

Солнечная полоса подползала к кровати.

За дверью прошелестели голоса, несколько раз стукнули каблуки, затем я расслышал четкое «Никак невозможно», произнесенное голосом Тимакова. Тимаков стоял у моей комнаты на страже.

Я почему-то обрадовался.

– Итак, – сказал наконец полковник, открыв глаза, – все очень интересно. И твоя, Бастель, догадка про «клемансины»…

Он бросил взгляд на окно, едва заметно напрягся, и шторы, звякнув кольцами, схлопнулись, обрезая дневной свет.

– Так безопаснее, – пояснил он и продолжил: – Если позволишь, я выскажу ряд предположений. Ты, если не согласен, возражай.

Я кивнул.

– Первое, – Огюм Терст задумчиво качнул головой, – мое начальное предположение о заговоре стоит признать неверным. Заговор конечной целью имеет узурпацию власти участниками заговора. Или одним из участников. В нашем случае, одной из семи семей. Просто потому, что другой значимой силы в пределах империи нет. Так вот, все фамилии можно совершенно определенно исключить.

– А Гебриз? – спросил я.

– Маловероятно. Очень. О нем позже. Также совершенно невозможно представить координатором заговора внешнюю силу. Увы, даже Орден Мефисто, пусть и успешно действующий в западных странах, для империи в нынешнем ее состоянии угрозы не представляет. Здесь ситуацию контролируем и мы, и военное министерство. И попытки расшатать приграничные волости легко прерывались совсем невысокой кровью. И в Вильнов, и в Закарпатье, и в последнее время в Полонии. Ваша знакомая Ольга-Татьяна, а на самом деле Диана Зоэль – агент хоть и хороший, но давно известный, мягко наблюдаемый. Впрочем, да, не без сюрпризов девушка. И действительно из пансиона.

Полковник двинул губами и снова посерьезнел.

– Коротко по семьям. Комбинации с гибелью собственной крови не рассматриваем, согласен?

– Да, – сказал я.

– Четыре удачных покушения, два неудачных. Страх государя-императора почуял даже ты. В остальных семьях тоже умеют складывать… и бояться. Ты не удивлен многочисленности съехавшихся в ваше поместье?

– Удивлен.

– Они все ищут защиты.

– У Кольваро?

– Чистота крови, чистота помыслов. Ящерка-охранитель. Бастель, даже император назначил тебя не из мимолетной прихоти.

Я приподнялся.

– Вы знали?

– Предполагал.

За окном потемнело: солнце, наверное, зашло за облако, и комната погрузилась в сумрак. Лицо Огюма Терста потеряло черты. Смотри в божка, вглядывайся, улыбается, нет?

Меня так и подмывало спросить: «После дуэли предполагали, да?».

– Против заговора работает еще и то, что с «пустой» кровью он давно бы уже удался.

– Синицкого остановили, – сказал я.

– А двух Синицких? А трех – остановили бы? Убийства Федора Иващина и Меровио Штольца и вовсе тогда бессмыленны. Но, однако же, они произошли.

– Я думал, они могли знать…

– Кокаинист и отошедший от политики старик? Кто посвящает таких в заговор? А вот кровь, чистая кровь ложится на убийства идеально. И тогда, Бастель, наше дело становится не в пример сложнее.

– Проще.

– Нет, – произнес мой учитель, – сложнее. Потому что тогда мы имеем дело с безумцем. С человеком, одержимым идеей.

– Какой?

Терст шевельнулся на стульчике.

– Не знаю, Бастель. И от этого незнания мне… неуютно. Но могу сказать: человек это неординарный, деятельный, но торопливый. Хорошо думающий. Скорее всего, у него есть сподвижники, один или двое посвященных. Вполне возможно, что он бывший купец. Или даже торгующий и по сей день. Если идти по цепочке убийств, у него должны быть связи в самых разных слоях общества, и среди «козырей», и среди рабочих, и среди интеллигенции. И среди служащих, кстати. Кроме торговца или, чуть мельче, крупного приказчика…

– Полицейский, – сказал я.

Полковник осекся.

– Интере-есно, – протянул он, – да, это я пропустил. Какой-нибудь городовой, квартальный надзиратель, может быть, пристав. Впрочем, нет, скорее, военный офицер, из вольноопределяющихся. Не последней крови. Или отставник…

– Еще разнорабочий.

– А тут – нет, – Терст еще раз пошевелился. – Что за мебель у вас? На карликов, что ли рассчитанная?

– Это детский мой стул.

– Это кошмар. – Полковник встал и упругим шагом обошел кровать. Сев на стул, который до этого занимал Репшин, он несколько раз качнулся. – Во, этот лучше. И дверь под присмотром. А насчет разнорабочего… Человек, затеявший все это с кровью, думается, достаточно образован. Гимназия! А то и лицей. Военный, полицейский – может быть, но это вторые роли. Здесь все-таки нужен ум, мыслящий глобально. Кстати, ученый?

Терст посмотрел на меня.

– Тоже вторые роли, – сказал я.

– Да, скорее всего, – полковник сморщился и чихнул. – Ф-фу! Неужели простыл?

Он полез за пазуху и, достав крохотный бумажный конвертик, высыпал из него в рот коричневый порошок. Подвигал челюстью.

– Может быть, промышленник. Теперь – второе, – сказал он. – Насколько я знаю людей такого склада, он не отступится, поэтому готовься.

– А государь-император?

– Он тоже в опасности. Но его охрана – моя прямая забота. Давай подумаем вот над чем. Шесть с лишним месяцев. Громатов. Первая засечка «пустой» крови. Почему именно тогда? С чем связано?

– Я думал об этом, – сказал я.

– Да, я прочитал. Но ты думал об открытии, об опытах, о смертях. А как это соотносится с кровью высших фамилий? Убийство Штольца – первая высшая кровь, наверняка собранная в «клемансину». Одно связано с другим. Появление «пустой» крови – последующая череда нападений. Замаскированных, заметь, под сумасшествие… То есть, в высшей крови кроется нечто, что стоит противостояния с фамилиями и, по сути, со всей империей. А «пустая» кровь, получается, лишь средство.

– Но сама «пустая» кровь…

– Да, это удивительная вещь, – согласился Терст, – но одержимый, видимо, рассчитывает на много большее. И мне кажется, у него есть, на чем строить свою уверенность. Он обладает знанием.

– Тогда это старое знание. Утраченное.

– Хм-м…

– Мой отец был увлечен прежними временами, он говорил, что наша кровь скрывается во мраке времен, что Волоер уничтожил многие свидетельства…

Огюм Терст печально вздохнул.

– Бастель, я не верю, что кто-то где-то раскопал рецепт создания «пустой» крови. Или бумажку пятисотлетней давности, что с помощью крови всех высших семей можно погасить солнце. А потом вдруг взялся ей следовать. У меня более приземленный взгляд.

– Вы сами говорите об одержимом.

– Говорю. Если хочешь, конечно, займись, но… Как вариант, археологические экспедиции, вернувшиеся полгода назад… Инданны, Ассамея, Эристан…

– Я проверю.

– Теперь – казначей Лобацкий.

– Нашли труп? – спросил я.

– Нет. Но Лобацкий, похоже, был инициирован не до конца. Я сужу об этом по твоему бою с ним и с пехотинцем ночью. С Лобацким ты дрался почти на равных, с пехотинцем – у тебя не было шансов. У вас троих – не было. Вообще. Из этого следует, Лобацкий был наведен на тебя в «Персеполе» в спешке. Видимо, в Леверне больше никого не имелось, а время поджимало. В ресторанном зале гостиницы проходили блоки и атаки, в лесу ты смог лишь ослабить «ошейники» Тимакова и Сагадеева. А вот игра в мертвеца – здесь я не зря тебя учил. Пехотинец, как мне кажется, такого не ожидал. Может быть, это действенная защита от «пустой» крови…

Огюм Терст встал.

Звякнули, опустившись на столик перед кроватью, две пробирки с каплями крови внутри.

– Это дело Синицкого, – пояснил полковник. – И отчет по Полякову-Имре, с нитеводом. Также осмотр места жительства Лобацкого и статистика загадочного, – он усмехнулся. – Вдруг да поможет. Хотя, сдается мне, не сильно тебе пригодится…

Он шагнул к двери.

– Он – игрок, – сказал я. – Азартный. Он все поставил на одну карту.

Терст нагнул голову.

– Лишь бы она не оказалась «шутом», Бастель.

Он придержал дверь. В щель подмигнул Тимаков, был он в горной бурке, в черкесске с газырями, сросшиеся брови, кровожадный вид.

– Выздоравливай, Бастель.

Глава 14

День прополз беременной ящерицей.

Сестрица покормила меня обедом с ложечки. Матушка нагромоздила одеял, так что моя кровать стала походить на погребальный холм.

Но к вечеру я почувствовал себя на удивление сносно.

Нанесли визит Готтарды, раскланивались, расшаркивались, спрашивали о здоровье, шелест вееров напоминал треск стрекозиных крыльев. За ними, с докладом, вломился грубоватый, красномордый жандарм в чине поручика, сообщил, что привезли Сагадеева и трупы блезан. Одна группа осталась на месте вести следствие. Обер-полицмейстер по его словам был вял и уснул прямо в повозке. Затем заглянул Репшин, оттянул мне веко, пощупал пульс и передал «клемансину» от Ритольди. Я убрал ее в карман мундира.

Их стало три.

Где-то к семи зашевелились, ожили жилки. Это было похоже на болезненное оттаивание. Одна веточка распустилась, стряхнув лед, другая.

Посещение начальства оставило меня в недоумении.

Огюм Терст не сказал мне ничего важного. Почему? Сам не знал или уже не рассчитывал на меня? Может быть, решил, что тому, на чью кровь объявлена охота, будет не до расследования других убийств?

Странное, глупое рисование психологического портрета. Оставленные на попозже Гебризы. Позабыт, проигнорирован Палач Полонии…

Впрочем, без дела сидеть я не собирался.

Приняв ванну и одевшись в гражданское платье – в зауженные темные брюки, короткий сюртук, я вышел из комнаты.

Жилками нашел дядю Мувена, обедающего в розовой гостиной.

Комнаты поместья жили народом, звоном столовых предметов, огнями люстр, шорохами платьев и мельканьем слуг.

Меня встретили овацией, она перекатывалась за мной из зала в зал под хлопки пробок из-под шампанского и крики: «Виват, Бастель! Виват, Кольваро!».

Приходилось улыбаться и кивать, и пить за свое здоровье.

Жилки сплетались и расплетались. Сен-Симоны, Крейцы, Шептуновы, ответвления и отростки Кольваро – Чистяковы, Янкели, Гризье.

Северная гостиная, гербовая, розовая…

Дядя Мувен был поглощен поеданием копченой щуки, шум, закручивающийся вокруг меня, был ему, видимо, не слышен за хрустом костей, а, может, и не интересен.

Я встал напротив него, через блюдо, через бокал, через пятно соуса на белой скатерти.

– Дядя.

Он замер, а потом медленно поднял голову. Во рту у него дрогнул щучий плавник, дрогнул и выпал.

– Бастель.

Облегчение просквозило в дядином голосе.

Дядя Мувен встал и, грохоча тяжелым стулом, вылез из-за стола. Мы встретились в закутке у дверей, под гипсовой статуей какого-то голого, прикрытого одним листом эллина.

Мода в Империи непредсказуема.

– Я так рад, – дядя обнял меня, отстранил и обнял снова.

– Я не призрак, – сказал я.

– Слышал бы ты свой голос! Представь, я гляжу на щуку и думаю, что невольно стал виновником ее гибели, не ловец, не повар, а я. Мысли мои скользят к «Персеполю», к утке, к нападению, потом ко всем тем страшным вещам, которыми потчевали нас в частном доме, к смертям известных мне людей…

– Дядя…

– Вот! Вот! И тут хрипишь ты: «Дядя!».

– Мне нужно пройти в крыло отца.

Дядя Мувен посмотрел на меня, щуря тот глаз, что с родинкой под ним.

– Ты уверен?

– Да.

– Там уже был этот, с усиками…

Я кивнул.

Дядя с сожалением оглянулся на свое место за столом, которое уже занял внушительного вида господин во фраке.

– Моя щука…

Я потянул его за локоть.

– Там ничего не трогали?

– Нет-нет, – дядя Мувен неохотно последовал за мной сквозь толпу. – Я лично на страже…

Он отер толстые щеки платком.

Через анфиладу комнат мы прошли в холл. Рукава лестницы на второй этаж. Зеркала, позолота и белый мрамор. В выгородке сидел жандарм.

Двери были распахнуты наружу.

Свет квадратами лежал под окнами. Гирлянда фонариков окаймляла каретный подъезд. На плацу курили. У столов на лужайках, собирая посуду и комкая скатерти, бродили тени слуг. Над кустами плыли поясные фигуры гуляющих.

Я подумал: какое беззаботное общество!

Отец, исчезший из левого крыла, и обеды и торжества – в правом. Веселье – и мертвые Штольц, Поляков-Имре, Лобацкий.

Неужели никто ничего не чувствует?

Или – наоборот – чувствуют и стараются обмануть это чувство? Притупить беседами и вином, прогнать танцами и «чечеткой»?

И это – высокая кровь?

Свернув на дорожку, ведущую в обход дома, мы наткнулись на кучкой стоящих пехотинцев. В сгущающейся тьме и здесь помаргивали огоньки сигареток.

– Извините, можно пройти? – дядя Мувен повихлял ладонью, призывая освободить проход.

– Да пожалуйста.

Солдаты, переговариваясь, отступили к кустам, растянулись, выгнулись куцые серые жилки с едва различимыми вкраплениями цвета. А вот сразу за ними…

– И куда вы собрались, господин Кольваро?

Тимаков выступил из-за спин и все равно остался тенью – в черной черкесске, черных брюках, с накладной бородой.

Мы улыбнулись друг другу.

– Вы, как обычно, метите в сопровождающие, господин капитан? – спросил я.

– Ну а тож… – забасил Тимаков, топорща бороду. – Мы завсегда. Мы энто токмо свистни… И сами тоже могем…

– Ладно, – я хлопнул его по плечу. – Ты с нами?

– А куда с вами?

– В крыло отца.

– Что-то вы на ночь глядя…

– Нет времени.

– Господа, – нетерпеливо сказал дядя, – если уж мы о времени…

– Да-да, – я увлек его и Тимакова вглубь дорожки, – не стоит медлить.

Фасад темнел по правую руку.

Задрапированные черным окна казались бездонными провалами. Скрипел песок дорожки. За спиной раздавались голоса, но звучали словно бы глуше с каждым шагом.

Мне вдруг стало жутковато.

Я оглянулся – огни и отблески, дома и деревья на фоне неба. И глыба кареты. Другой мир.

– Сюда.

Дядя Мувен зазвенел ключами.

Дом явил боковой вход с нешироким полукруглым крыльцом. Поскуливал под жестяным козырьком негорящий фонарь.

В сумерках было тяжело понять, что не так со створками, но едва мы подошли ближе, стало видно, что в них били со страшной силой.

Тараном? Големом? Пустой кровью?

Дерево выгнулось внутрь, резные накладки полопались, стальные ленты завились жгутами. В щель, наверное, пролез бы и господин обер-полицмейстер.

– Сейчас.

Дядя Мувен занялся замком на перечеркнувшем дверь железном засове. Несколько поворотов ключа – и засов, упав, высек искры о камень.

Створки разошлись сами, что-то отвалилось, что-то заскребло по полу. Густой запах крови ударил в ноздри.

– Ох ты ж, ночь моя!

Тимаков шагнул внутрь и встал. Я прошел чуть дальше, до кованой люстры, подобно ядру вонзившейся в пол.

– Здесь есть свечи, – сказал дядя Мувен.

Но ни я, ни Тимаков в свечах не нуждались.

Кровь, красно-белая кровь Кольваро здесь была всюду. В том, отличном от обычного, «жилочном» зрении прихожая светилась десятками засохших пятен.

Несколько, уже затертых, затоптанных, линий на полу. Россыпи на стенах. Отпечатки левой отцовской ладони. Тонкие, проведенные пальцем, ногтем защитные ниточки на подоконниках. Под люстрой, сломанный, еще светился замковый круг.

– Господа, свечи! Бастель!

Повернувшись, я взял из рук дяди простенький подсвечник.

Мы медленно пошли вперед. Тимаков оглядывал испещренные знаками стены. Я больше смотрел под ноги.

Тряпки и каменная крошка. Толстая доска лавки, переломленная надвое.

И кровь – светящиеся разводы, лишь чуть потускневшие. Не день и не два вкладывался в них отец. Не день и не два.

Неужели готовился заранее? Знал?

А я? Почему меня позвал он так поздно? Не хотел втягивать или не был уверен, что я ему помогу? Или вообще не был уверен?

Эх, папа, папа…

Двери в кабинет и дальние комнаты были сорваны из петель. Одна створка лежала на полу, другую – ребром – с силой вбило в простенок между столом и древним каменным глобусом.

Дядя Мувен шел позади, и тени, моя и Тимакова, покачиваясь, надвигались на шкафы и ковры, на черепки, оставшиеся от ваз, груды битого стекла и детали стульев.

Здесь не слышался шум с матушкиной половины дома, здесь были только шорох крошки под каблуками и наше общее дыхание.

– Все в крови, – прошептал я.

Кабинет был разгромлен.

Книги. Бумаги. Круглые, разлапистые пятна сажи, словно помещение обстреливали огнем. Баррикадой закрывал проем стол.

Кровь темнела на полу, капли крови застыли на корешках книг, рыцарских латах в углу, перекошенном бюро.

– Он бился, – выдохнул Тимаков.

Я прикрыл глаза.

Почему-то представился тот самый пехотинец из лесной засады, как он проламывается сквозь входные двери, как делает шаг…

И вокруг него оживают напитанные Аски Кольваро предметы и вещи.

Они защищают хозяина, по молчаливому приказу срываясь с полок, они летят в цель, которая приседает и отмахивается, и получает в грудь, в плечо, в лоб, и отступает от неожиданности, падая на колено.

Тяжелая, разлапистая вешалка-стойка едва не опрокидывает незваного гостя навзничь, квадратными плитами ухают фолианты, змеями вьются шарфы, берет разгон ожившая лавка.

Я почти вижу растерянность врага, его нелепые взмахи руками, ветвление пустых жилок, вижу красно-белое фамильное пламя…

Отец увлекся техникой подчинения предметов, когда раскопал какой-то древний пергаментный свиток. Это было уже после «Касатки», на второй или третий год моей службы. Впереди маячили Крисполь и Арумча, и не очень приятное поначалу знакомство с аптекарем Йожефом Чичкой.

Отец привел меня вот в эти комнаты, поставил перед столом и поднял в воздух чернильницу. А? Смотри! Без жилок! Она просто висит!

А потом выщелкнул из шкафа один из тех фолиантов, что сейчас грудой лежали в кабинете. Не Суб-Аннаха, нет. Тот еще пребывал в почетной ссылке у кашгарского бека Нуршаха. По-моему, это было «Народонаселение равнин» Ганина.

Вот сюда, объяснял отец, показывая пальцем на переплет, каплешь кровью, и сюда, в точку равновесия, слова «ме-хав» – это «ко мне», а «ме-ерв» – «от меня». Без навыка, конечно, трудновато.

Книга покачивалась перед глазами, лоб отца блестел от пота…

– Бастель, – позвал Тимаков.

Я очнулся от воспоминаний и шагнул к нему. Дядя Мувен оказался рядом, мы подсветили в две свечи. Глиняная куча лежала за перевернутым столом. Желто-серая, вытянутая в сторону дверей. С одного края еще можно было угадать могучую, грубо вылепленную ступню.

– Голем, – сказал Тимаков.

– Голем, – повторил я.

Отец хорошо подготовился.

Книги, камни, ножи, ме-хав, ме-ерв – кажется, он и сам осознавал, что это не будет серьезным препятствием для того, кто решил его убить. Нападающий, опомнившись, просто выжег отцовские метки жилами пустой крови.

Голем, судя по всему, тоже продержался не долго.

В глине поблескивали темные осколки стекла. Бесформенный ком, видимо, служивший голому головой, осыпался у косяка.

– Там, дальше, еще, – сказал дядя Мувен.

Второй голем был деревянный.

От него осталась только нижняя обгорелая половина, сползшая в большую овальную выемку. Здесь стояла пустая ванна, в которой Майтус сделался кровником. В ванне ловила отблески свечей мутная, припахивающая вода. Наверное, чтобы ничего до моего осмотра не нарушать, ее побоялись слить. Колыхалась на крючке портьера, в нише чернели отцовские инструменты, у лестницы, ведущей на широкий балкон второго этажа, громоздились стеллажи.

И опять всюду была кровь.

Само расположение комнат указывало, что отец отступал вглубь, с боем отдавая помещение за помещением. Но я совершенно не видел, как это происходило.

Фон зашкаливал.

Какие-то остаточные жилки, словно пыль, висели в воздухе. Отсвечивал пол. Все эти книги, стулья, стекло всюду, все эти сбивающие с мысли метки…