Текст книги "Женщина с мужчиной и снова с женщиной"

Автор книги: Анатолий Тосс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Конечно, повтори, – ответили сначала мы с Илюхой вместе, а потом Илюха один: – Ну если сумеешь, конечно.

– Да, да, – согласился я. – Если вдохновение не подведет.

– Да нет, вдохновение на месте, – окинул Инфант взглядом Маню, которая, кстати, на домик совсем даже не походила. Ну, может, на дымок, вьющийся из трубы, и походила немного, но никак не на весь домик.

– Манечка, – заспешил к ней маневичевский ассистент БелоБородов, – а нельзя ли верхнюю пуговичку на блузке расстегнуть для лишнего художественного эффекта? И для вдохновения маэстро тоже. Ну и следующую тоже, пожалуйста. Вот так, так достаточно, так вполне, больше не надо… – лебезил перед натурой ассистент.

А потом враз угомонился. Потому что Маня окутала его мельтешащие, плутоватые потуги такой колючей завесой презрения, что Илюха инстинктивно присел рядом со мной на диванчик. К тому же маэстро начал пытаться рисовать.

Сначала карандаш зацепился за его пальцы, потом начал цепляться за бумагу осторожными, выверенными линиями.

Одна линия – одна стена домика, вторая – другая стена. Вот уже и крыша вознеслась всего каким-то равнобедренным треугольником. Он действительно получился вполне равнобедренным, потому что геометрией Инфант в школе увлекался. В отличие, к сожалению, от рисования.

А потом, уже поверив в удачу, карандаш полетел по белой поверхности полотна, определяя окно с рамой, дверь с ручкой и даже карниз. Надо признать, вся архитектурная Инфантова конструкция складывалась быстро, естественно, даже изящно. Да и то, не так уж много линий на нее потребовалось. На ручку – так вообще одна короткая черточка.

Вслед за дверью Инфант, все больше набирая уверенность и размах, принялся за трубу. И здесь его творческая жилка снова дала о себе знать, как недавно, в поэзии. Он даже кирпичики в трубе определил, один за одним – ровные вполне, прямоугольные.

Иногда он вскидывал глаза на замеревшую натуру, как бы оценивая, вбирая ее суть, основу формы и духа… И тут же переводил взгляд назад к листу, к своему видению, чтобы вылить его в только ему понятных форме и духе. Так появился дымок из трубы, действительно легкой завивающейся ниточкой. А потом и солнышко, ради которого мастер поменял инструмент, перейдя на желтый фломастер.

Мы с Илюхой замерли, созерцая, как на наших глазах рождается чудо. Как рисунок домика с солнышком в уголке, ничем не уступающий детскому, висящему на стенке в каждых яслях, выдается за произведение искусства, за Манин «обнаженный портрет».

И не мог никто из нас, присутствующих, проронить ни звука. Лишь один ядовитый ассистент БелоБородов постоянно комментировал расползающиеся по рисунку жирные фломастерные линии. И хоть и с заметным уважением к учителю комментировал, но все равно, как мог, выкобенивался и паясничал. Особенно голосом.

– Маневич, – выговаривал Илюха, которому тоже понравилась новая Инфантова фамилия, – ты деревце не забудь пририсовать зелененьким, вот так, правильно. И веточки, и листочки на нем. Какие они у тебя нарядные получились, как фантики разноцветные. Что за дерево, интересно, такое с разноцветными листьями? Что ты вложил в эту цветовую гамму – какую глубокую мысль? А теперь выведи пару цветочков на переднем плане. А то что ж это за садик, да без цветочков, надо ведь оживить перспективу. Ух какие у тебя бутончики получились, а лепестки – просто цветики-семицветики! Просто желание хочется загадать. «Лети, лети, лепесток, через запад на восток…» А теперь, – продолжал ассистент мелочное науськивание Инфанта на теряющий белизну листок, – придай, пожалуйста, домику портретное сходство с Маней. Вложи, иными словами, в него душу.

– Чего? – спросил у меня Инфант, и его глаза опять забеспокоились невпопад.

– Именно так, как только ты один умеешь, – снова пришел на выручку я. – Портретное сходство, понимаешь, – повторил я за Илюхой почти по слогам. – Ну, нос, уши, глаза. Помнишь, как в песенке было: «Точка, точка, запятая, вот и рожица кривая», – вспомнил я из детской песенки про огуречка и человечка. – Такой прием, который в раннем импрессионизме применялся. Так, кажется, Писарро писал, одними точками. Ты же мне сам рассказывал.

– Конечно, – наконец-то принял музыкальный позывной Инфант. – Это я могу. Точками я даже люблю.

– Не зря, видать, тебя в Строгановке азбуке Морзе учили, – поддержал его не очень трезво БелоБородов. – Точка, точка, запятая, тире, еще точка, снова тире. Конечно, можешь, друг ты мой Маневич, ты все можешь, когда тебя вдохновение не в меру разопрет после долгого творческого воздержания.

А Инфант тем временем действовал: наметил точки, запятые, окошко домика немного округлил – чем не овал лица? При этом он особенно пронзительно всматривался в натуру, в Маню, иными словами. Особенно на ту натурную деталь, которая застенчиво выглядывала из-под второй расстегнутой пуговки на блузке.

Наконец работа оказалась завершена. Маня смогла расслабить голову и шею и изучить оценивающим взглядом произведение. В принципе ее реакция была непредсказуема, ожидать можно было чего угодно – от полного признания портретного сходства до слез и громких пощечин. И поэтому я направил ее в единственно правильное русло.

– Все же восхищаюсь я тобой, Маневич, – восхитился я. – За пять минут создать такой шедевр. И чем? Одним лишь карандашом, не отточенным даже, и еще фломастерами. Ты гений, стариканер, ты титан, ты сам-то знаешь об этом?

Тут Инфант посмотрел на меня вопросительно: правду ли я говорю, думаю ли так? Не иронизирую ли? Но я продолжал:

– Обратите, Маня, внимание: типичный пример примитивизма школы Сигизмунда Брехта с отличительными оттенками инерционного авангарда. Истинный Маневич! Настоящий образчик «обнаженного портрета». Стариканище, ты должен известить об этой работе Амстердамский музей, чтобы у них завелся твой триптих.

– Двуптих, – поправил меня Илюха.

– Почему? – не согласился я. – Он еще напишет.

– Ой… – произнесла восклицание Маня, по которому пока было непонятно: колеблется она или восторгается. – Это божественно. Так легко, непринужденно – и сколько смысла. А что вы, простите, Инфант, скрыли в кроне этого дерева, – и она указала на крону. А потом, не дожидаясь ответа, снова: – А в кладке кирпичей на трубе? А в этой искривленной, покосившейся левой стене? Вы видите аналогичный перекос в моем сознании?

– Про это я потом объясню, – смущенно буркнул Инфант.

– Порой, – ответил я за мастера, – художник и сам не ведает, что ведет его по полотну, что движет его рукой. Лишь потом он может расшифровать внутренний намек. Но не это ли называется истинным талантом, который не ждет указаний извне, а сам ведет мастера за собой? Маневич, ты как работу свою новую назовешь?

– Может быть, «Полет Маниного сознания на фоне одичавшей трубы», – предположил за опустошенного искусством, молчаливого художника его ироничный ассистент.

– Мой обнаженный портрет будет висеть в Амстердамском музее, – глубоким, грудным, взволнованным голосом произнесла Маня. – И люди будут смотреть на него и думать обо мне. Будут думать о том, как я просыпаюсь по утрам, как готовлю завтрак, читаю, хожу по бульварам, размышляю, занимаюсь любовью… Представляешь? – обратилась она к подруге.

– Да, прикол, – согласилась та.

А вот Инфант не ответил ничего. На Маниных словах «занимаюсь любовью» что-то заметно застряло у него в горле и не выходило оттуда ни в какую сторону. Что это было: дыхание, хрип, спазм? Я так и не понял.– А мне все-таки нравится название картины, – продолжал обращать на себя внимание распоясавшийся Илюха. – В нем что-то от китайской философии. Которая вообще созвучна всему творчеству Маневича. Потому что Маневич к тому же еще и рьяный последователь самой неизведанной и загадочной китайской философии «Дзынь».

В принципе Илюха зря начал про философию, тем более китайскую. Мы вполне могли оставить Инфанта в покое с его вожделенной Маней. Ведь, в конце концов, он вышел сухим из всех поэтических и живописных испытаний. Может быть, без особенной чести вышел, но, во всяком случае, живым, и по внешним признакам – невредимым.

И, повторю, можно было больше на него не наезжать. Но Илюха все наезжал и наезжал.

– Он вообще развил новое течение, почитаемое даже в самом Китае, особенно среди тибетских монахов, – продолжал Илюха про Инфанта. – Там три части в его учении. Первая называется «Кон». Вторая называется «Фу».

– А третья «Ций», – легко догадался я.

– Надо же, никогда не слышала ни про «Дзынь», ни про «Кон», – заметила все больше и больше бледнеющая щеками Маня. Хотя губы у нее разгорались все сильнее и сильнее. – А о чем это «Кон»?

– Инфант, – потребовал Илюха, – скажи китайскую мудрость.

– Чудо в перьях, – откликнулся на просьбу Инфант, обращаясь в основном к Мане и вкладывая в интонацию нежность. Потому что Инфант всегда именно этой фразой обращался к слабо знакомым женщинам и всегда старался вложить в нее нежность.

– Что означает, – тут же страктовал я Инфантову китайскую мудрость, – что ты, Маня, в его сознании представляешься в виде перышка, в виде легкости, полета, парения. В смысле, ты вдохновляешь его, Инфанта Маневича. Ну а про слово «чудо» ты сама, наверное, поняла, от какого корня оно создалось.

– Поняла, – созналась Маня и побледнела щеками еще сильнее.

– Мало того, что он поэт с художником, так еще и китаец. Ничего себе прикол! – выразила общее мнение девушка, с которой, если бы не превратности судьбы, у меня могли сложиться вполне доверчивые отношения.

– Если бы только китаец, – задумчиво, как бы про себя, произнес Илюха. – Он еще и поет камерным голосом под фортепьяно. Даже в филармонию ходил… – он снова задумался, – …выступать, – добавил он, хоть и с натугой.

Тут Инфант заморгал на меня еще одним молящим взором, очевидно, давая понять, что нового испытания, теперь уже музыкой и аккордом, он не выдержит. И я, зная, какие звуки может из себя содрогать Инфант, так как слышал один раз, я тут же с ним согласился – не выдержит.

– У него, – продолжал безжалостный БелоБородов, – смесь тенора и клавиатурного сопрано, очень редкий голос. Такими голосами только одни кастраты и владели, особенно в эпоху итальянского Ренессанса. Но теперь, как вы понимаете, секрет утерян, сегодняшние кастраты уже так не умеют. Может, ты нам, Инфантик, исполнишь чего-нибудь оперное, ну, из твоего филармонического цикла. Как насчет Гуно?

– Гу… кого? – пошутил Инфант. Хотя на самом деле он не шутил.

– Хорошо бы, конечно, Маневича в полный голос послушать, но жалко, что инструмента здесь нет, – все же пожалел я Инфанта. – А без инструмента какая же опера? – одна сплошная любительская а капелла получается. Да и вообще, Б.Б., не пора ли опустить занавес, похоже, концерт окончен.

Илюха тут же погрустнел. Он окинул ряд бутылок под журнальным столиком и разочаровался – они были окончательно пусты. А значит, концерт на сегодня, похоже, действительно был окончен.

Мы поднялись и гуськом потянулись в коридор.

– Зачем вы так со мной жестоко? С этой поэзией и рисованием? А еще с китайцами? – прошипел упреком в коридоре Инфант. Так прошипел, чтобы только до нас с Илюхой его шипение долетело, совершенно при этом не затронув Маню.

Но Илюха не внял его укоризне, он осторожно ощупывал паркет каждым своим шагом. Видно было, что не чувствовал он полной уверенности в паркете.

– Ты скажи спасибо, что мы тебя Гуно петь не заставили в оригинале. Я бы вполне мог на губной гармошке тебе подыграть. Ты знаешь, Розик, – обратился он уже ко мне, – что я в детстве на губной гармошке умел. И еще на ксилофоне, палочками. – Тут Илюха показал, как он умел в детстве палочками на ксилофоне, а потом снова обернулся к Инфанту с очередной угрозой: – Или не потребовали, чтобы ты лепил Манину скульптуру… – снова энергичная музыкальная дробь на ксилофоне, – …из пластилина и в полный рост.

– Ну ладно, Инфантище, мы пошли, – успокоил я вмиг перепугавшегося хозяина. – Ты, главное, когда распеваться начнешь, голосом-то не форсируй особенно. Ночь все-таки, и соседки твои коммунальные за стенкой уже спят давно. Да и те, которые под полом, тоже небось. Так что ты соизмеряй модуляции…

– …голоса, – добавил за меня Илюха.

– Соизмерю, соизмерю, – пообещал Инфант, провожая нас, спускающихся по лестнице, и даже помахивая нам одной рукой.

Потому что другой рукой он прижимал полностью приникшую к нему Маню. Не только физически приникшую, но и духовно приникшую тоже. И именно поэтому оказавшуюся единственной из нас четверых, для кого сегодняшний Инфантов концерт еще, вероятнее всего, не закончился. И для кого занавес даже и не думал опускаться.Ну а мы, как бывает после любого концерта, вышли из парадного подъезда на улицу. Хотя нельзя сказать, что он был уж очень парадным – так, серенький, достаточно вшивый подъезд. Ничем не лучше всех остальных московских подъездов.

Глава 8 За 68 страниц до кульминации

А на улице, кстати, медленно раскачивалась ночь раннего лета, и не потому она раскачивалась, что мы выпили много, – совсем нет. Просто в ранних летних ночах присутствует некое воздушное колебание, как будто летние частички ночи то поднимаются вверх, то смещаются влево, а то и в другую, обратную сторону. И ты чувствуешь его, это колыхание, но не только плавной воздушной волной по коже, а еще и звуком, и светом вот от того соседнего желтеющего фонаря, например. От которого такая же желтеющая пыль разлетается в разные стороны и рассыпается такой же неровной волной в синей обступающей дымке.

Я о том, что хорошо было на улице, ничем не хуже, чем у Инфанта в замкнутой стенами комнате.

– Ну что? – обратился Илюха к своей девушке, которая еще совсем недавно могла стать не его, а моей девушкой. – Поехали, что ли, ко мне? – предложил Илюха, и в голосе его сквознула грусть.

Потому и сквознула, что в самой своей глубине не хотел он разменивать эту колдовскую ночь на пусть даже очень приятную девушку. Может быть, потому что девушка будет и днем, а вот ночи – уже не будет.

Но хочешь не хочешь, а должен был он предложить. По всем джентльменским правилам должен. Во-первых, потому, что иная девушка, может, и обидится, если променяешь ты ее тем более на ночь. А вот ночь тем и хороша, что не обижается ни на что.

А кроме того, есть же еще и чувство долга… И мучает оно тебя, когда не доводишь ты до конца то, что задумал заранее. Когда даже попытки не сделал. Потому что плохая это привычка – не доводить до конца. Ведь долг – он для того и долг, чтобы выполнять его, независимо от обстоятельств, – вроде ночи этой ранней, летней, которую так нелепо покидать. Но Илюха, кстати, был человеком долга, особенно в вопросе девушек, и поблажку себе позволить не мог.

А вот девушка запросто могла. И позволила.

– Ну ты, Ильюш, прикольный такой! – сказала она, но в голосе у нее не звучало прежнего восторга. Скорее вызов. – Ты думаешь, что если я от Лондырева с вами поехала, так и спать с тобой сразу буду? Размечтался! – бросила она в лицо действительно мечтательному сейчас Илюхе.

– Не будешь сразу? – решил убедиться Илюха, что он все правильно понял.

– Нет, – отказала ему решительно девушка, которая совсем недавно могла так же решительно отказать и мне. – Сразу точно не буду. Да и буду ли потом, неизвестно еще, – пригрозила она на будущее веселым, смешливым голоском.

– И правильно, – согласился я с ней. – Действительно, ты потрудись, Б.Б., пусть тебя пот прошибет от натуги. Ты поухаживай, затрать ресурсы, повожделей немного, может, потом и обломится с веточки, а может, и нет. Зато если обломится, вкуснее будет.

– Во, точно, – согласилась со мной веселая девушка. – Слушай товарища: затрать, повожделей, поухаживай, может, и обломлюсь. Кто меня знает, – сказала она, да так, что я понял, что не такая уж она и однозначно веселая, не такая уж смешливая. А просто прикольная очень, вот и прикалывалась весь вечер. Да и почему нет? Имеет право.

Мы поймали ей машину.

– Мужик, – попросил водилу Илюха, – довези девушку в сохранности. Я позже ей позвоню, проверю.

И он протянул несколько свернутых купюр как плату за предстоящий проезд.

– Проверь, проверь, – разрешила девушка Илюхе, отодвигая его руку с деньгами. – Не траться пока, прибереги на потом, – посоветовала она ему и укатила без всякой натуги.

А мы стояли и провожали взглядами ее укатывающее авто, которое тоже колебалось в летнем ночном воздухе, смешивалось с ним, с фонарями, отраженными в асфальте, в косяках легких, нависших над улицей домов… И так продолжалось, пока оно не смешалось совсем.

– Да… – вздохнул Илюха, тоже колеблясь слегка вместе с воздухом. – Хорошая девушка, да и права она: зачем форсировать, мы же не реку какую переходим. Но ей обязательно надо будет позвонить – не сегодня, так потом.

И мы отвернулись от дороги, во всяком случае от проезжей ее части, и двинулись в обратную сторону, просто в ночь, просто отмеривая ее шагами.

– А все-таки странно, стариканер, – произнес я после первых ста шагов. – Все-таки не до конца понятно, почему мир так своеобразно устроен?

– Ты о чем? – уточнил Илюха, выходя из поверхностной задумчивости.

– Как о чем? Да все о том же, о женщинах. Ты сам посуди, что произошло сегодня на наших глазах. Мы просто-напросто впарили Маню Инфанту. Или наоборот, Инфанта – Мане, тут не поймешь сразу, кому кого. И достаточно грубо впарили. А главное в том, что одними лишь словами уговорили ее признать Инфанта с его любовью. Не делом даже, а одними лишь словами.

– А чего тут странного? – не согласился Илюха. – Женщины любят ушами, давно известно, задолго до нас с тобой.

– Но не настолько же. Ведь, обрати внимание, не сам Инфант уговаривал Маню себя полюбить, а мы вместо него ее уговаривали. И уговорили.

– Да, – сказал Илюха, видимо, соглашаясь.

– Вот и получается, что совершенно по-разному у нас происходит – у них, у женщин, и у нас. Вот тебя если взять, стариканчик…

– Не надо меня брать, – заартачился было Илюха.

– Да только для примера взять, – быстро уговорил я его. – Предположим, что нашлась такая женщина, которая тебе, Б.Б., по той или иной причине не приглянулась. Ни сердцу твоему, ни уму. Я знаю, – остановил я набухшее Илюхино возражение, – маловероятная ситуация, но предположить мы можем?

Илюха задумался ненадолго, поразмышлял и согласно кивнул в результате.

– Так вот, – продолжал я, – предположим также, что эта самая женщина, которая совсем ничего у тебя не вызывает, решительно попытается ситуацию изменить. И у тебя чего-нибудь вызвать. Ведь в принципе у нее имеются варианты, например: одежду провокационную, завлекающую на себя надеть. Или же макияж особый, завораживающий сделать. Или просто напоить тебя чрезмерно алкоголем…

Тут Илюха закивал головой, соглашаясь как бы. Мол, у женщины всегда имеется в запасе дополнительный ресурс…

– Но ничего этого она не делает, – разочаровал я Илюху. – А выбирает совсем другой путь: сядет напротив и начнет вести с тобой рассудительную беседу. И начнет убеждать тебя и уговаривать, что именно сейчас, в данную минуту, ты должен ее полюбить.

Я выдержал паузу, чтобы Илюха мог объемно представить всю полноту картины.

– Так вот, уверяю тебя, что какие бы аргументы она ни находила, какими бы логическими построениями не пользовалась, не выйдет у нее ничего. Не купишься ты на ее уговоры.

– Это точно, не куплюсь, – снова кивнул Илюха.

– А значит, получается, что невозможно тебя словами уговорить. Внешним видом – очень возможно, даже легко. Или делом каким-нибудь заметным, или душевным порывом, но никак не словами. Не клюнешь ты на слова. Более того, чем больше слов будет ею потрачено, тем сильнее ты начнешь стремиться покинуть рассудительную девушку.

Я тронул Илюху за плечо и подвел черту под своим рассуждением:

– Вот и получается, – подвел ее я, – что нас уговорить нельзя, а их, наоборот, можно. Более того – нужно!

– Все правильно, старикашечка, – продолжал кивать Илюха. – Метко подметил… Скажу только, что не случайно так все мудрой природой задумано. Дело в том, что не особенно нас, мужиков, и уговаривать требуется, как правило, мы и так не возражаем. Вот природа и сохранила паритет. В смысле, нас не надо уговаривать – вот и не уговоришь. А их – надо, вот они к уговорам и расположены.

– Упрощаешь ты все-таки, Б.Б., делаешь ты из нас каких-то одноклеточных. А ведь среди нас тоже попадаются избирательные, для которых все в женщине должно сочетаться: и душа, и тело, и…

– Это кто, Инфант, что ли? – схохмил Илюха, и нам просто пришлось остановиться, чтобы посмеяться вдоволь над остроумной шуткой.

– К тому же в каждой женщине можно отыскать привлекательность, – продолжил Илюха, когда мы снова двинулись в путь. – Особенно если глаз натренирован. Просто присматриваться надо уметь. Ведь даже если с первого взгляда и не видно, все равно где-то зарыто, где-то глубоко, главное – разыскать уметь. Потому что в конечном счете все от головы зависит, от того, как настроил себя. Хотя, – Илюха пожал плечами, – эстетизм, конечно, никто с повестки дня не снимает. Он только способствует.

– Чего-то ты меня запутал, – признался я.

– Да, сложно в этом разобраться. Если бы легко было, давно уже лекарство какое-нибудь придумали для любви. Подлил себе и ей и не надо больше никого уговаривать. Ни себя, ни ее. Но хоть ученые и бьются, механизм все равно непонятен. Так что не надо копаться, Розик, принимай как есть. Пользуйся и принимай.

– Я и принимаю, – согласился я, протягивая руку для прощального пожатия.

– И правильно, – пожал мне ее Илюха.

И мы разъехались. Потому что была уже глубокая ночь, хоть и летняя, хоть и колеблющаяся, но поспать бы тоже не мешало. Потому как завтра нам светил новый яркий день.

Но поспать особенно не удалось. Так как совсем ранним утром меня пробудил телефон. Сначала я хотел к нему вообще не подходить, но звучал он как-то слишком настойчиво, требовательно и даже беспокойно. И я протянул сонную руку и поднял сонными пальцами трубку – кто его знает, кому там внутри приспичило?

Внутри действительно раздался голос приспичившего Инфанта. Но не только приспичившего, а еще и наигранно жизнерадостного. А я вот давно заметил, что в наигранной жизнерадостности часто скрывается насмешка и злорадство. Хотя они у Инфанта даже не скрывались, а наоборот – откровенно выпячивались наружу.

– А, спишь еще, сурок, – процедил он со злым смешком.

– Ну, – ответил я, не реагируя ни на смешок, ни на «сурок».

– Ты так все проспишь, лапуля, – начал угрожать мне Инфант.

И тут по его возбужденному голосу да и по общей ажиотации я понял, что он-то как раз, видимо, всю ночь глаз не сомкнул. Да и не только, похоже, глаз, оттого и заговаривается маниакально, от долгой изнуряющей бессонницы.

– Да ладно тебе, Инфантик, – попытался успокоить я его. – Все хорошо, все устроится, не переживай.

– Разве ты можешь знать, что такое хорошо? – начал накручивать обороты явно выплескивающийся за кромку Инфантовский баритон. – Да и что ты вообще знаешь в жизни? Что ты видел? Что ты понимаешь? Кто тебе попадался в жизни? Одни пошлые примитивы!

– Вот про примитивов ты в точку попал, – позевывая, согласился я, удивляясь про себя необычному Инфантову лексикону. Для Инфанта – необычному.

– И как ты мог так пусто, порожняком, прожить столько лет? И ради чего? В чем цель твоей жизни? Разве тебе есть на что оглянуться, что вспомнить, что оставить потомкам?

– Вспомнить вообще-то есть чего, – не во всем согласился я.

– Ну да, знаю я твои воспоминания! Знаю, видел, присутствовал. Как они, должно быть, однообразны, скучны, унылы, ничем не отличаются друг от друга. Как все те женщины, с которыми они только и связаны. Потому что ты…

– Да нет, – подумав, перебил его я. – По мне, они очень даже отличаются, все мои воспоминания. Да и не суди ты прошлое строго. Оно хорошее, в нем тепло. Ты сам в нем не раз нежился с удовольствием…

– Не стану отпираться, я вам с Белобородовым пособничал, – взбеленился пуще прежнего Инфант. – Был таким же пигмеем, как и вы. И мне стыдно, ах как мне стыдно… Но с этим покончено, навсегда покончено! Все, впереди у меня новая жизнь, полная света и цели. И в ней, в этой новой жизни, мне встретятся новые люди с чистыми идеалами, с желанием творить, созидать, делать этот мир лучше, красивее. Слава богу, наконец-то у меня открылись глаза, наконец-то я понял: мне с вами, пигмеями, не по дороге! Дело надо делать, господа, дело надо делать!

– Чего, чего? – не понял я. – Ты откуда, Инфантище, цитату утащил? Кто тебя на нее навел? Знаешь что, зря ты с цитатами связался, не идут они тебе. Неуклюжий ты какой-то с ними. Тебе бы лучше, как раньше…

– А!.. – завизжал на том конце Инфант. – Ты меня в свою серую, мизерную жизнь назад не утащишь. Я прозрел, у меня открылись глаза. Я вынырнул к свету, я понял, в чем она, истинная жизнь, истинное счастье…

– В чем? – спросил я, потому что мне вдруг захотелось узнать. Может, его и вправду озарило.

– Да ты все равно не поймешь, – явно махнул на меня рукой взбунтовавшийся Инфант.

– А ты попробуй, – попросил я.

– Да не поймешь, не сможешь понять!

– Ну, испытай меня, попробуй на прочность.

– Не осилишь, не удержишь в своем скудном умишке! Не переваришь им!

– И все же. Ты же ничем не рискуешь, – еще сильнее попросил я.

– Хорошо, – вдруг согласился Инфант и сразу затих паузой. Наверняка запланированной.

А потом пауза прорвалась.

– Она накручивается!!! – раздалось яростным восторгом.Так победно трубят в джунглях африканские слоны. Один из которых, кстати, еще недавно плакал горючими слоновьими слезами. Но, похоже, часика этак три тому назад – перестал.

Сначала мне показалось, но Инфант прав, что я действительно не осилю. Потому что я своей сонной башкой сначала подумал про светлую жизнь с чистыми идеалами, о которой Инфант только что эмоционально рассуждал. Я подумал, что это она накрутилась на Инфанта одним из своих чистых идеальных концов. Но как жизнь может накрутиться? Чем? Этого я понять не мог.

– Чего-чего? – уточнил я.

– Накручивается! – снова победоносно подтвердил Инфант.

И я снова не осилил.

– Кто на кого? – решился я на еще один вопрос.

– Она на меня, – прорвалась трубка ответом. – Как никто на тебя, бедного, ничтожного пигмея, не накручивался! Так что тебе никогда не суждено понять! Не суждено ни оценить, ни осмыслить! – попытался снова сбить меня Инфант с панталыку. Но на сей раз ему не удалось.

Потому что сразу в моем мозгу выстрелило и отсветило имя: «Маня». А вслед за именем ее, Манин, образ. И получилось так, что я разом все понял: и про смысл жизни, и про прозрение. Вот только про пигмеев оставалось по-прежнему неразборчиво.

– По часовой стрелке или против? – поинтересовался я с нарастающим искренним интересом.

– Пигмей – он везде пигмей, – оценил мой вопрос Инфант. – А ты со своей упрощенной моделью мира даже не пигмей, а так – пигмейчик. В твоем одномерном представлении только правило буравчика и существует!

– А как она еще накручиваться может, если не по правилу буравчика? Чего, еще один вид накрутки существует? А я и не знал. Потому что даже магнитное поле, – вспомнил я из школы, – по правилу буравчика работает. Не говоря уже о…

– Я же говорю, пигмейчик, – продолжал стращать меня Инфант непонятным для себя словом. – Что ты можешь оценить? Во что ты можешь проникнуть? Я же говорю: кто не испытал такого, тот не поймет! Так что желаю тебе дремать благополучно в твоем слепом невежестве!

– Так в каком все же направлении, если не по стрелке? – попробовал я еще раз докопаться до истины.

– А!.. – опять завизжало Инфантовым голосом из трубки, а потом из нее сразу полезли тонкие извивающиеся гудки.

Я пожал плечами в веселом недоумении и взбил подушку, намереваясь тут же примять ее и доспать воскресное ранее утро. Но, видимо, не суждено мне было доспать. Потому что тут же снова зазвонил телефон.

– Ну что, и ты тоже пигмейчик? – спросил меня Илюха.

– И я тоже, – согласился я.

– И тоже про жизнь ничего не понимаешь?

– Не-а, не понимаю.

– И не накручивался на тебя никто так?

– Он сказал, что нет.

– А про направление накрутки ты спросил?

– Ну конечно. Интересно же – по часовой или против.

– А валерьянку ты ему посоветовал попить? Прямо из бутылочки, не разбавляя, концентрат.

– Нет, не успел, он слишком быстро оборвал разговор, – посетовал я.

– Вот здесь между нами различие, я-то как раз успел. А все остальное совпадает. Ну и как, какой диагноз? – начал консилиум Илюха.

– Знаешь, Б.Б., может, нам не следует все отметать так сгоряча, – предположил я вслух. – Может, ведь кто его знает, там и есть какой-нибудь такой неожиданный круток. Ну, который меняет все и который особенно редкий в исполнении.

Я задумался, ища сравнение. И нашел его:

– Вон в фигурном катании сколько прыжков и подкруток наработано. А что фигурное катание по сравнению с жизнью? Ни по длительности существования, ни по количеству участников ему с ней не сравняться.

– Нет никакого крутка, – уверенно не согласился Илюха. – Ни тройного тулупа, ни тем более ридберга. Кораблик, может, и есть, ласточка, наверняка подскоки случаются, хотя и редко, поддержки всякие… Но не волнуйся, ничего ты в жизни не пропустил – все крутки столетиями опробованы, и ничего нового изобретено быть не может.

Тут я облегченно вздохнул. Хорошо все же понимать, что твоя жизнь не впустую прожита.

– А про фигурное катание я тебе так скажу, – продолжал Илюха. – Им ведь профессионалы занимаются. Программы разрабатывают, музыку выбирают, хореографию, да потом и отрабатывают каждое движение на тренировках годами. И только с одним, заметь, партнером. А это, согласись, в жизни совершенно невозможно. Потому что жизнь у нас у всех абсолютно любительская, и никто для нее хореографа нанимать не будет. Да и хореографов на всех не напасешься.

– Может, Маня как раз из профессионалов? Может, ее тренировали и оттачивали долго?

– Ты не понял, – снова возразил Б.Бородов. – Жизнь – она не зрелище, не перед зрителями ведь выступаем. В ней нет профессионалов. Вернее, наоборот – мы все в ней профессионалы, раз худо-бедно, но продолжаем в ней участвовать. К тому же ридбергер без фигурных коньков и не исполнишь.

– Может, Маня в коньках была? И на Инфанте, может, тоже зашнуровала. Ты посмотри, в каком он трансе оказался. Может, как раз из-за коньков?

– Да зачем ей коньки, у Инфанта ведь в комнате пол не залит? То есть залить-то он, конечно, мог, когда мы ушли, но вот только подмерзнуть бы не успело.

– А чего он тогда такой возбужденный оказался? – снова не понял я.

– Что с Инфанта возьмешь? – разумно заметил Илюха. – Знаешь, если очень оголодавший человек вдруг на еду безостановочно навалится, у него вполне завороток кишок может случиться. Вот и у Инфанта завороток случился, только не кишок. Ты чего – не видел, он, как одинокий слон, весь слезами обливался последнее время. Ты про слезы одиноких слонов знаешь?